Песнь раскаяния; Навеки вместе

— Так что же произошло? — спокойнее спросил он, отбросив осколок. — Как мы тут оказались, и как же так вышло, что тебя довели до такого состояния с твоей-то «безупречной репутацией»? В голосе Не Минцзюэ слышался сарказм, что бил не менее чувствительно, чем стальные кулаки лютого мертвеца. В душе Гуан Яо всё ещё мечтал, чтоб нашлось что-то, что смогло бы отбелить его запятнанное имя, но прекрасно понимал, что это невозможно. Вместо того, чтобы пасть героем, он умер подлецом, сыном шлюхи, братоубийцей, извращенцем, что лег с родной сестрой, чьё имя еще сто лет будут с презрением выплевывать, вспоминая всуе, после чего образ его навеки сотрётся в памяти потомков. Он рвано выдохнул, его тело подрагивало в ознобе. — Сначала, произошла твоя смерть от искажения Ци, — медленно начал он, отходя от гроба. Мужчина нехотя, но честно и без утайки, поведал названному брату абсолютно всё, что произошло за время его отсутствия. И про расчленение, и про возвращение старейшины И Лин, и про его брата, который стал посмешищем мира заклинателей, но в тайне подготовил страшную месть Гуан Яо, про облаву, и про то, как правда о нём всплыла на свет. На лице Чифен-Дзюня калейдоскопом переливались гнев со злостью, раздражение с болью, недоверие с отчаянием и отвращением. Рассказ был долгий, но время вокруг, словно замерло. Мужчина переводил свой взгляд с Мен Яо на призрак Не Хуай Сана, которому он был готов в сию секунду сломать ноги за то, каким жалким он стал. Горло сдавил комок горечи. Все ради него? Этот никчёмыш способен на что-то такое, о чём говорит Гуан Яо? Неужели, даже сейчас, катаясь по полу от жалкой царапины на ноге, он истово жаждал отомстить за старшего? Кадык на его горле задрожал, но усилием воли, он подавил в себе боль, как и желание обнять столь никчёмного, но родного младшего брата. Рассказ окончился, и повисла тишина. Гуан Яо осторожно покосился на Не Минцзюэ, хотя смотреть на него после признания было страшно. Как и ожидалось, в его глазах читалось презрение ко всему его существу. — Ну, что? Неужели, тебе нечего мне сказать, после того, как ты все узнал? — Ты… Ты… Ты подлец! Глава ордена Не схватил названного брата за ворот одежд, и откинул в сторону так, что храм вновь содрогнулся, а призраки прошлого начали таять на глазах. Это ведь были химеры, оживленные памятью Гуан Яо, а его сознание, медленно, но верно, затягивалось пеленой тумана. — И ты устроил это ради того, чтобы потешить свою никчёмную душёнку? — спросил Не Минцзюэ. — Чего ты добиваешься теперь? — Добиваюсь теперь? Чего я добиваюсь теперь? Несомненно, я пал в твоих глазах, но неужели настолько, что ты думаешь, что я, даже в таком состоянии, в такой обстановке, продолжу юлить и заискивать? Минцзюэ, я тоже человек, я не могу предвидеть всего! Я не могу вечно притворяться! Чего ты от меня ещё хочешь? Каких подлостей ожидаешь? Не ты ли единственный человек, способный узрить истинного меня, без масок и притворства? Так скажи же мне, притворяюсь ли я сейчас? Ради чего тогда, скажи мне на милость? Я умер в глубочайшем презрении, считай, от рук обоих названных братьев! Что мне ещё остаётся делать? — Ты сам виноват в том, что всё закончилось так. — У меня не было выбора! — У тебя никогда не было выбора, кроме того, как совершить подлость, убить или солгать. — Ну да, я подлец, конечно, я убивал, грешил, лгал, вы все ведь куда благочестивее и благороднее меня! Вы, рождённые сразу с безупречной репутацией, куда уж мне, сыну шлюхи, до вас! Шипение сорвалось на крик, Гуан Яо вместе с кровью выплюнул последние слова. Он встал и выжидательно посмотрел на главу ордена Цин Хэ Не, но тот молчал, не намереваясь что-то ему отвечать. Он отправился к выходу, но буря, бушующая за дверями храма, навсегда застыла там, снаружи, всегда теперь она будет содрогать стены раскатами грома. Дверь не открывалась. Мужчина толкнул её рукой, но она не дрогнула, навалился боком, но тщетно, он обессиленно пнул её ногой, но вновь ничего не произошло. Он дрожал, будто сейчас, выплёскивались наружу все сдержанные им при жизни эмоции. Гуан Яо по двери сполз на пол, сжимаясь в ослабший, сжатый комок боли и сожалений. — Только и можешь, что жалеть себя, — презрительно фыркнул Чифен-Дзунь, отводя взгляд в сторону, он заметил, что ни трупов, ни обломков, ни храма, вокруг уже не было. Он оказался в большом роскошном зале. Вернее, ему казалось, что зал огромен. Потолок был столь высоко над его головой, что он мог бы быть небом. Под этим небом лежали на бархатных диванах полуобнажённые люди: женщины и мужчины, в высь вздымались их томные постанывания и слащавые фразочки, между этими звуками мелькали обрывки чужих диалогов; в высь вздымался запах пота и пудры, вина, а ещё гормонов. «Запах страсти», — пронеслось чужим голосом в голове Не Минцзюэ. Дешёвые духи и дешёвое саке под самым носом. Он хотел отбросить поднос в сторону, но тело его не слушалось. Тело несло заказ к двум людям, которые, кажется, совсем позабыли о приличиях, даже о приличиях, которые стоит сохранять в публичном доме. На том этапе, на котором теперь прибывала их страсть, приличная путана уже давно бы отвела клиента в комнату наверху, но эта совсем молода. Молода и в хмелю, и кажется, хочет вскружить голову своему роскошно одетому клиенту. Шёлковый халат спущен на бедра, обнажая бронзовую кожу, полные упругие груди с разбухшими сосками, к которым прижимался её клиент. Ткань прикрывала её бедра и ноги, которыми она обхватила свою добычу. Гибкие мускулистые руки, с цепкими крючковатыми пальцами и синими коготками на них, ласкали желтоватую кожу мужчины, который уже позабыл себя от вина и удушающего «запаха страсти». Девушка выглядела так, словно раньше работала на рисовом поле, а ещё пряла. Такие пальцы бывают только у тех, кто знаком со станком. Об этом говорил чужой голос в его голове. Не Минцзюэ хотел выблевать всё, что было в его желудке, отвернуться, но тело его не слушалось, а желудок пустовал. Девушка, не глядя на него, взяла саке с подноса и залпом опрокинула его себе в рот, и тут же прильнула губами к жертве. Алая капелька стекала по бронзовой коже. Крючковатая рука с темно-лазурными ногтями прогнала её. С высоты его роста, чёрный, замасленный потолок, казался небом. Небом, под которым гуляли томные вздохи и ядовитые фразы, кажется, обращённые к кому-то из работниц этого заведения. Токсичные взгляды впивались в спину, а его ладони сжимались на подносе до побеления суставов. Не Минцзюэ не знал этих людей, не был уверен, что о нём идёт речь, не знал, в чём дело, но неистово желал расколоть черепушку этой путаны, которая сейчас, громко смеялась, тыча пальцем в него. Желал, чтобы словно как орех, размозжить её голову о деревянный пол и пригвоздить её осквернённое тело к ближайшему позорному столбу саблей. Но сабли опять не было. В отражении, на заплёванном подносе, он увидел совсем ещё детское, милое личико, на котором уже отпечатался ум и осознание чувства обиды. Пальцы хрустнули на подносе, сжимаясь. Он ушел в заднюю комнату, где разливали напитки. Там орудовала румянощёкая, моложавая женщина в нефритовом, шелковом халате и шпильками в пышной причёске. Непонятно почему, её Не Минцзюэ тоже хотел убить, прямо сейчас. Избить подносом этот оплот бесчестия, к которому, он питал глубокую обиду. Заметив его, женщина больно ущипнула его за щёку, надула губы, кривляясь. Она мило улыбалась, но от того только сильнее хотелось её избить. В её руке была какая-то книжечка, на обложке осталась глубокая вмятина от ногтя, переливающегося гелиотроповым цветом. — А-Яо, что ты такой хмурый? Опять Цзяо-Цзяо обидела? Он молчал. — Что это у нас тут такое? Читаешь? — Да, — коротко ответил Не Минцзюэ не своим голосом. — Как мило. Когда станешь рикшей, будешь своим клиентам читать поэмы, как твоя матушка, да? — Отдайте. Девушка небрежно отшвырнула брошюру в пыльный угол, а на поднос поставила чаши с вином. — Иди давай, нечего дурью маяться. – Нет! Подожди, — она вновь ущипнула его за щёку и улыбнулась ему. — Не дуйся. И отпустила. И так всё время. Он приходил, пытался отыскать книжечку, но её, отталкивали всё дальше и дальше в угол, а на поднос ставили ещё больше вина или саке. Его всё больше щипали за щёки и говорили обидным снисходительным тоном. В зале ему приходилось видеть всё больше омерзительных вещей, от «запаха страсти», который был просто концентрированным запахом пота, вина и перегревшихся на разгорячённом теле дешёвых духов, подчас тошнило. То и дело в спину ему тыкали пальцем, говорили обидно, снисходительно или с презрением. Иногда обсуждали его мать. Не его, не мать Не Минцзюэ, он не знал имя этой женщины, но знал, что речь идёт о его матери, и знал, что эти оскорбления в её адрес режут его душу больнее, чем токсичные обсуждения в его же сторону. Всё произошло быстро, как вдох, момент во время того как чихаешь, что-то подобное. Закрыл глаза, а открыл — и уже ночь. На кровати лежит женщина, руки её вытянуты вдоль тела, стеклянные глаза глядят в потолок. Где-то, Минцзюэ уже видел это лицо… Статуя Гуан Инь! Женщина устала. Её грудь вздымается тяжело и медленно. Не Минцзюэ смотрит то в книжечку, то на неё. Подходит к ней, спрашивает о каком-то иероглифе. Женщина переводит на него свои уставшие глаза, но смотрит ни с любовью, ни с ненавистью, скорее, с тоской. Она очень устала. Узнав о символе, тело возвращает его на подушку у ложа женщины. На мгновение, её тоже хочется убить, но проходит минута, и он переосмысливает это желание, отложив книжечку, ластится к ней под бок, ему стыдно за свои мысли. Она устала, но обнимает его и целует в макушку. В этом жесте она действительно любила его, как не любила взглядом. В этом тепле, Не Минцзюэ, его уставшая от гнева душа, уставшая от злобы и ненависти, от тяжёлого дня в борделе, от всей этой грязи, которую он видел, он захотел уснуть. Уснуть и забыться, но вместо этого, тело обдал свежий ветерок, но далёкого смеха и пения сяо в нём не было, как будто, в тех далёких краях, где бурлила жизнь — всё вымерло. Гуан Яо стоял посреди тропы, смотрел на него стеклянными глазами. Глазами той уставшей женщины, в которых не было ни любви, ни ненависти, лишь тоска. Он смотрел молча, а после просто отправился вперёд. Минцзюэ заметил, что его губы шевелились, но слова он словно проглотил.