Gratuitous

Юнги не знает, что ему делать с Намджуном… Он битый час смотрит на своего студента с перевязанной головой, занявшего его любимый диван, стоящий не по обыкновению в гостиной, а в спальне, потому что то, что некогда называлось «гостиной», теперь является его кабинетом. Там стоит стол, стул, огромный принтер с заранее приготовленными кипами белой бумаги. На полу расстелен ковёр с несвойственным Мину ярко-жёлтым рисунком в виде солнца. Он сам периодически задаётся вопросом, как человек с чисто рациональным и практичным взглядом на мир может иметь в своём интерьере нечто подобное… выбивающееся из общей картины. Субин часто ругает его вкус не только в выборе цветовой гаммы мебели и украшениях для дома, но и в одежде. Юнги тянет на джинсы с чересчур вызывающими надписями, его руки трепещут от ощущения вседозволенности, когда в магазине он касается кожанок с шипами или с заклёпками. Его мутит от самого себя в идеально выглаженном костюме. Его плечи в нём выглядят слишком красиво, а его талию облепляет очень приятный на ощупь материал, который невозможно купить в обычном отделе. Эта роскошь, полностью созданная для него Субином… Он ради Юнги осваивал новые горизонты и покорял вершины, но Мину это не нужно, его невозможно купить богатствами и мечтами исключительно в золотой обёртке. Он мечтает, чтобы мир, созданный им же, когда-нибудь ожил, получил право на существование. Для этого недостаточно денег, творчество требует любви своего создателя, но как он может подарить её произведению, если Мин никогда не любил? Не испытывал душевного томления, которое так искусно описывают писатели в своих книгах, что тогда? Юнги из спальни переходит в бывшую гостиную, вновь садится в кресло, откидывая голову на спинку и прикрывая глаза. Примерно вот так он и продумывал сюжеты. В его историях не было воздушных замков, в них не было трагичной любви, да и любви в целом. Его персонажи совершенно пустые, мёртвые. Они общаются друг с другом с механизмом вместо сердца. Если Юнги нужно, он заставляет их влюбляться насильно, отчего вскоре бросает задумку, затею, всё больше наполняя корзину для мусора. Он решает подняться и проверить Намджуна в спальне — спит он или уже нет. Одеяло на Киме натягивается с пояса до подбородка, потому что у Юнги работает кондиционер, и он может замёрзнуть. Хотя если Намджун в отключке, он может и не почувствовать холода? — Сонсэм-ним? А что вы делаете? Руки Юнги всё ещё на одеяле, у самого подбородка Намджуна. Он смотрит в удивлённые глаза напротив и ощущает, что просто физически не может разогнуться. Его спина даёт о себе знать, очень невовремя даёт о себе знать (сейчас бы Сокджина с его шутками про старость и дурацкими буклетиками с рекламой ближайшего дома престарелых, которые он каждый год дарит Юнги на его день Рождения). До этого он никогда не находился в таком унизительном положении, но появился Намджун, и всё… Остаётся помахать своему авторитету ручкой на прощание. — Я… подумал, что ты замёрз и решил… поправить одеяло? — наверное, это глупо спрашивать? Но Юнги, правда, понятия не имеет, что говорить в этой ситуации. — О, это… мило. — Мило? — Ну да, — Намджун в открытую рассматривает учителя, не стесняясь того, что между их лицами практически нет расстояния. Ему голову бы поднять и чуть наклониться вперёд, тогда он сможет коснуться манящих губ и собрать весь яд, оставленный Субином. Но он этого не делает, потому что у Юнги меж бровей образовывается складка от непонятной Киму боли… Намджун её чувствует, он понимает, что в данный момент с Мином что-то происходит. Его губы дрожат, хоть он и упорно продолжает стоять в нелепой позе, делая вид, что всё в порядке. Намджун вытаскивает руки из-под одеяла и со всей осторожностью надавливает на грудь Мина, вынуждая его отойти назад на несколько шагов. Юнги тяжело дышит, он опирается ладонями о раскладной диван-кровать, напряжённо наблюдая, как пошатывающийся Намджун встаёт и зачем-то начинает укладывать Мина вместо себя. Юнги аккуратно опускают на матрас, удерживая за плечи и переворачивая со спины на живот. — Тебе нельзя вставать, голова, наверное, кружится. Чёрт бы побрал эту спину… — у Юнги голос осипший, он стискивает зубы от острой боли в районе поясницы, но не пытается вырваться. На его спину давят, не сильно, но это заставляет его замереть на месте. А потом его пиджак задирается до самых лопаток, оголяя бледную кожу. — У вас есть мазь какая-нибудь? — Нет. Сейчас должно пройти. Так что можешь отойти и… Ким Намджуна отчислят. Юнги всё сделает, чтобы этого горе-массажиста выкинули из института, а лучше — он сам сделает ему массаж палкой, отхлестает так сильно, что тот встать не сможет неделю, не меньше. Юнги никогда так громко не кричал, от его воплей в шкафу, на кухне от хрусталя должны остаться одни осколки. Намджун определённо сломал ему кости, Юнги совершенно точно слышал их хруст под этими лапищами. Но Мин понимает, что после минутного приступа боли приходит облегчение. Он отнимает от подушки красное, как у помидора, лицо, чтобы повернуться и сказать пару ласковых Намджуну (прежде чем тот получит извещение о своём отчислении), но затем ощущает на своей многострадальной спине лёгкие, практически невесомые поглаживания. Бледное тело сразу же покрывается мурашками. Это приятно и… Неожиданно. В последний раз подобную ласку он получал от мамы лет в шесть. А здесь… Студент, который гладит своего учителя — звучит мерзко и отвратительно, но ощущается безумно приятно. У брюнета закатываются глаза от удовольствия, затёкшие мышцы постепенно расслабляются и познают дзен. — Сонсэм-ним? Вам холодно? Вы весь в пупырышках. — Прекрати меня так называть. Отвратительно звучит. Мин Юнги и всё. В конце концов мы не в институте, — Юнги говорит лениво, он комфортнее устраивается на подушке, позволяя студенту хоть немного скрасить свою серую жизнь. Это же всего лишь медицинская помощь с неплохим бонусом в качестве компенсации, так ведь? — А… — Хёном нельзя. А то выгоню. Скажи спасибо, что не заставлю тебя платить за ремонт в коридоре. — Какой ремонт? — Намджун заворожённо следит за тем, как его руки обводят маленький участок тела, чуть выше поясницы, не рискуя заходить дальше позволенного. Он счастлив прямо сейчас, чувствуя Юнги рядом, понимая, что он в безопасности, что он с ним. — Твой череп оставил мне в полу вмятину. Решил тут устроить «Аллею славы»? Конечно, зачем прикладывать руки, если есть голова? Юнги смеётся, и это останавливает движения ладоней Намджуна. Его голос, он буквально создан из всего, что нравится Киму. Эти вибрации… Хрипотца, если бы только у него был диктофон, он бы слушал его смех неустанно, пока батарейка не сядет, или пока Намджун не оглохнет. Он поправляет пиджак, опуская его обратно и пряча идеально бледную кожу под ткань. Однако есть вещи, которые Ким считает важнее своих желаний. Намджун не хочет, чтобы Юнги стало неловко. Вся эта ситуация — одна большая неловкость. Он не должен был так делать. Определённо не должен был. Как теперь ему смотреть на своего горячо любимого учителя, как объяснить мотив своего поступка, напрочь лишённого логики? Намджун не знает куда себя деть. Он заглядывает в лицо Юнги, но только сейчас замечает, что тот уже давно спит, прижавшись щекой к подушке. Ким снимает с него ботинки, расшнуровывая и бесшумно сбрасывая на пол, натягивает на него одеяло и выходит из комнаты.

***

Юнги просыпается поздно, когда на улице появляются сумерки. Сказываются постоянные стрессы из-за звонков Субина, его бесконечных сообщений о том, что он ведёт себя, как последняя сволочь. Субина нельзя игнорировать, он же так много сделал для Юнги, всё это время поддерживал его, оберегал, топил в своём болоте, именуемым любовью. А Юнги этого не ценит, продолжая погребать себя заживо под тонной рассказов и романов студентов. А исход в обоих случаях одинаков — Юнги умрёт, он погибнет от не имеющей границ любви Субина, от любви к своему творчеству, которое, как бы Мин ни старался, не отвечает ему взаимностью. Он бродит по своей квартире и свободно вдыхает лёгкий запах цветов, растущих у него на балконе. Здесь воздух не содержит в себе известный парфюм-оригинал, здесь пахнет его мечтой, всё ещё въевшейся в стены, несмотря на то, что клавиш клавиатуры не касались уже второй год. На столе Мина листы лежат неровно, их рассматривали, крутили, скорее всего читали. Несложно догадаться, кто это сделал. Намджун воспользовался сном своего преподавателя и ознакомился с его детищем, его душой. Юнги, увидев это вопиющее безобразие, злится, ужасно злится. Он никому не показывает свои произведения на ранней стадии, даже себе не позволяет повторно их читать, как бы парадоксально это не звучало. Произведения, написанные тобой, не трогают сердце, не мотивируют читателя открывать последующие страницы, чтобы узнать, чем же история закончится. Намджун обнаруживается на кухне, сидящим на табурете и читающим кусок недописанного рассказа Мина. Его самого многообещающего произведения. — Ну как читается? Юнги задаёт вопрос, а потом тут же жалеет, что вообще спросил. Намджун, дёрнувшись, задевает локтём самый красивый, любимый, мало того ещё дорогой глиняный горшок с цветущим кактусом. Он его даже не успел сфотографировать себе на память. — Простите, Юнги, я не хотел… — Намджун голыми руками хватается за колючий кактус, молча терпит боль, шатаясь на корточках. Он бережно собирает остатки любимого Мином растения себе в ладонь, как нечто хрупкое и действительное ценное. Тогда в единственной комнате, где горит свет, где маленький кактус обретает вторую жизнь, будучи пересаженным Намджуном в другой горшок, Юнги вдруг понимает, что эта квартира чересчур большая для него одного. И как бы это ни было странно, но вместо красивого, уверенного в себе Субина, на ум приходит домашний, тёплый Намджун, стоящий вот так, с новым горшком меж ладоней. Потом они пьют горячий чай из сиреневых чашек, и Намджун съедает практически всё овощное рагу, правда, периодически отставляет вилку в сторону, и долго смотрит себе в тарелку. Юнги не может понять, что там вообще может быть такого интересного. — Эм, Намджун, что-то не так? Ким мнётся, ёрзает на стуле. Наверное, ему просто некомфортно сидеть перед своим преподавателем, которому он не так давно делал массаж и сломал любимый горшок. — Можно не есть брокколи? Юнги кажется, что он ослышался. Боже, у него было много разных студентов, но таких щенячьих глаз он ещё не видел. Только бы он не начал улыбаться, это приведёт к катастрофическим последствиям, оно определённо вызовет в нём бурю нежелательных эмоций. Но поздно… Намджун улыбается… это выглядит слишком очаровательно, как будто Юнги ждал этих ямочек долгие годы. Юнги под тридцать, Намджун вообще ещё на первом курсе учится, о чём он только думает… — Конечно, можешь отложить мне в тарелку, — у Юнги руки дрожат, пока он отдаёт свою тарелку Намджуну. Он обращает внимание на чуть съехавшую повязку и запоздало вспоминает о том, что её нужно поменять — Намджун, дай я тебе повязку заменю. Юнги достаёт из шкафчика небольшой ящик с медикаментами и тратит несколько минут на поиск остатков бинта, затем заставляет Намджуна наклонить голову и снимает с него старую повязку. — У вас очень хорошие тексты. Почему вы не продолжаете писать? — Потому что бросил. Намджун кивает. И всё. Никаких расспросов — почему? Как так получилось? Неужели не хватило таланта? Словно Ким в курсе того, что у педагога в литературной сфере случился бессрочный творческий кризис. — О тебе, наверняка, родители будут беспокоится? Друзья? — Юнги переводит тему. Невозможно слушать даже свои мысли по этому поводу, они снова заставят его поехать к Субину, чтобы почувствовать себя всё ещё нужным, хоть кому-то нужным. Новая повязка стягивается с головы Кима самим студентом, а тёплые, невероятно приятные пальцы Намджуна сжимают чужие, бледные и тонкие. Ким просто прижимает их к своей щеке без какого-либо намёка на близость, на просьбу оказаться в одной постели. Он поднимает на Мина глаза, умоляя не отнимать руки. Юнги боится слышать Намджуна, боится, потому что знает, что тот должен сейчас сказать. У него дежавю, эти слова должны прозвучать непринуждённо, свободно, как… прямо как… — Вы мне нравитесь. Намджун признаётся убого, сидя в квартире человека, которого не имеет права называть своим парнем, или просто испытывать к нему что-то помимо уважения. Юнги не шокирован, но он продолжает стоять с рукой на щеке Намджуна и не может издать ни звука. От признаний в любви должны летать бабочки в животе? У Юнги их нет, потому что Субин их всех собрал в банку и поставил на полку для красоты. Юнги ощущает гораздо большее — как тысячи выдуманных героев вдруг резко обретают второе дыхание и хотят любить. Ломаются механизмы, теряются шестеренки под натиском живых бьющихся сердец. Юнги, не закрывая глаз, видит их счастье. Юнги всё молчит, а душа ликует. Намджун говорит: — Я хочу прочитать это. А внутри Мина разбиваются банки на полках, и бабочки вылетают наружу.