Его кюна

«Пусть будет Рим размыт волнами Тибра! Пусть рухнет свод воздвигнутой державы! Мой дом отныне здесь. Все царства — прах. Земля — навоз; равно дает он пищу Скотам и людям. Но величье жизни — в любви».*

      «Я никогда не отдаю то, что принадлежит мне!» — В ушах Лорены целый день так и барабанила эта фраза Ивара. Бескостный не уточнил, что именно принадлежало ему — власть, или же его кюна. Скорее всего и то, и другое. Опять-таки она понимала, что для такого человека, как Ивар, для калеки, власть — это наивысшая степень проявления своих амбиций. Он получил то, над чем работал всю жизнь. Он был Лодброк, и он был молод, что многим конунгам и ярлам не нравилось.       Ивар Бескостный был своего рода бондом. Сам по себе, он не принадлежал никому, лишь себе самому, конунг всей Норвегии, конунг-одиночка, конунг, которого, казалось, сделали сами боги, вдохнув в него жизнь и смерть одновременно.       И поэтому он не отдавал то, что принадлежало только ему. Разумеется, он считал Лорену своей собственностью! Поскольку она была на его территории, на его земле, она повиновалась ему, была его женой, его соправительницей. Она была его не как рабыня, или чужеземная женщина. Она была его счастьем, которого так не хватало Ивару Бескостному. Она была его Мадонной и блудницей…

***

      С Хвитсерком Ивар решил расправиться по-быстрому, ничего не сказав, предложил ему принять участие в жертвоприношении.       — То, что не завершил Бьерн, решил ты закончить? — старший Лодброк выругался и, только услышав вместо собственного голоса нечленораздельное мычание, понял, что все эти события происходят наяву, и что он снова видит своего брата. В темнице он сидел на корточках, привязанный за руки и ноги к деревянному столбу.       — Лорена тебя простила, — спокойно сказал Ивар.       — Хм, согласись, это так по-христиански, а ты — язычник, значит должен убить меня.       Безусловно, Ивар не хотел убивать брата, он его любил. У них так много было общего — всю жизнь идти рука об руку в ненависти и в любви. Но Хвитсерк понимал, что предал Бескостного. Более того захотел его жену, и сделал это против ее воли.       — Я подумаю над этим.       Ивар промолчал и жестом приказал стражнику развязать брата. Хвитсерк, не веря своим глазам, как пьяный, поднялся со своего места и повиновался охраннику-викингу.       На площади Каттегата всё было готово к прославлению богов: большой козел лежал связанным и только косил влажным взглядом на окруживших его людей; острый нож и чаша для крови, которой конунг должен будет омыть свое лицо, таким образом поблагодарив богов за услугу.       Лорена сразу заявила, что не желает присутствовать на таком действии, где убивают невинное животное в угоду какому-то богу. Более того, она была обижена на Ивара за разборки с ее братом, как и он на нее. Бескостного здорово бесило, что Лорена не доверилась ему, как мужу, а повелась на слова Лоренцо. И в последние дни ни проблеска сочувствия не было в нем, а ведь боль в ногах Ивара была просто невыносима. Поэтому он, скрывая свой недуг, просто злился и уходил от разговоров с кюной.       Насчет жертвоприношения викинг согласился с Лореной. Сам не хотел, чтобы она присутствовала на этой древней процедуре, понимая, что его кюна — не та женщина, которая должна видеть кровь. Кровь, пролитую в усладу богам, даже как благодарность за то, что итальянская принцесса сделала Ивара Бескостного мужчиной.       — Зачем ты привел меня на площадь? — прохрипел Хвитсерк.       — Я теперь мужчина, Хвитс. И пусть ты мне только заикнешься о том, что я мальчишка. — Ивар мертвой хваткой держал козла перед собой, обхватив его правой рукой за горло.       — Сколько раз ты мне этого говорил, брат, и сколько раз это было ложью во имя власти.       Ивар самодовольно оскалился и, сверкнув кинжалом, перерезал козлу горло.       — На этот раз все было правдой. Лорена отдалась мне, как женщина мужчине, если интересно — в нашем охотничьем домике.       — Это же невозможно, Ивар! Ты болен, ты калека! — воскликнул старший Лодброк. Его внешний вид оставлял желать лучшего: выбившиеся волосы, помятая грязная одежда и сумасшедший взгляд. Он стоял на коленях перед чашей с козлиной кровью, как будто он сам был жертвой. Бедный Хвитсерк, так и не нашел себе места в этом мире, даже будучи сыном великого Рагнара.       — Заткнись и пей кровь, не то следующая будет твоя на этой площади! — Холодный ветер хлестал залитое кровью лицо Ивара, зимнее небо затянуло свинцовыми тучами, снег падал на вышедших на площадь Каттегата жителей восхвалить хевдинга. Капли роковой крови точками украсили белый снег.       — Во имя Одина я это делаю, не во имя тебя, брат! — сказал Хвитсерк и маленькими глотками начал отпивать из чаши кровь.       — Я больше не бог, мне и не нужно это, но ты изнасиловал мою жену, и не знаю, какая милость на тебя взошла, Хвитсерк, что Лорена простила тебя.       — Потому что она хорошая, не то что мы с тобой, Ивар. — Внезапно оскал Бескостного превратился в серьезное выражение лица и сжатые губы, с рук капала кровь, а на небе пробился один солнечный луч.       Придавленная жизненными обстоятельствами гордыня, затаившаяся в глубинах подсознания двух Рагнарссонов, рвалась наружу, подталкивая к опасным авантюрам. Но обa за столько лет научились сдерживать себя, не прикончив друг друга окончательно.

***

      Лорена сидела за столом в пустом Большом Зале и вышивала. Было тихо. Единственными звуками были удары сердца двух женщин, отдававшиеся в ушах. София ей приготовила теплый отвар, поскольку на улице холодало, снег укутывал землю, а тепло огня в камине не всегда хватало вдоволь.       — Спасибо, но я сейчас не хочу этого. Хочу терпкого вина, — сказала Лорена с отчаянием и тревогой в голосе. Ивара долго не было, а то, что он хотел выпустить своего брата из темницы, ее не совсем радовало, хотя Хвитсерка ей было немного жаль. Она не боялась возмездия старшего Лодброка, скорее он мог под наркотическими веществами сделать что-то с собою, если он действительно влюбился в нее. Поэтому все эти мысли тревожили Лорену, а молчание Ивара заставляло ее вспомнить, что и у нее есть гордость.       — Вы еще злитесь на конунга, госпожа?       — Я — нет. Но он злится. Сам ведь виноват. Бывает же иногда кретином, хотя он никогда бы меня никуда не отпустил, я в этом уверена. Будь у меня десятки таких братьев, как Лоренцо. Ну и дура набитая. Как я могла подумать, что мой брат сможет что-то сделать против великого викинга, против самого Ивара Бескостного.       Лорена опустила голову, погрузившись в рисунок вышивки.       — Он вас безумно любит. Я впервые вижу, чтобы мужчина так любил женщину, — служанка попыталась успокоить свою госпожу тем, что такова цена за то, чтобы быть женою викинга. Как будто игра судьбы: или ты жена викинга и тебе предстоит страдать всю жизнь, или ты становишься его королевой и любовью всей жизни.       — Я боюсь, что Ивар, лишившись девственности, захочет себе других женщин, а я уйду на второй план в качестве правительницы. — Лорена отложила нить и беспокойно взглянула на Софию.       — Хм, если он совсем дурак, то я даже не знаю, что сказать.       — Он не дурак, он — язычник, — смутилась Лорена. — Но я все равно за него молюсь, ведь Господь же не просто так нас свел…       Разговор двух женщин прервал громкий звук распахнувшейся двери. На пороге появился Ивар Бескостный. Как Вельзевул он вошел в Большой Зал с окровавленным лицом, руками, вымазанными в крови, и на рубахе, которую вышила ему Лорена, виднелись красные пятна.       София очень испугалась внешнего вида конунга. Он показался ей сущим дьяволом, насквозь пропитанным кровью, ненавистью и враждебностью. Она наспех взяла кружку Лорены с отваром, вышивку кюны, перекрестилась и выбежала из Медовой Залы, оставив мужа и жену наедине. Ивар же на Софию даже не взглянул. Прихрамывая, подошел ближе. Лорена, рассмотрев его внешний вид, машинально поднялась с места и протянула викингу рваную тряпицу, чтобы он вытер лицо. Ивар взял ткань и протер лоб, глаза и губы, но кровь все равно алыми полосками осталась на коже, делая Лодброка похожим на воина только что вернувшегося из боя.       Лорена не знала, с чего начать разговор. Внешний вид мужа пугал, но в тоже время, в глубине ее души проснулось какое-то животное влечение. Черт возьми, ее конунг был хорош собой, широк в плечах и силен. И несмотря на увечье, любой женщине он понравился бы.       Выпитый до жертвоприношения эль разогрел его вены, но Ивару по-прежнему было очень больно. Казалось, будто кожа на ногах разрывалась, и кровь почему-то ударила не только в голову, но и мужская плоть не вовремя налилась.       — Какая же ты у меня красивая. — Бескостный стоял почти впритык к Лорене. Она тяжело дышала, но так тихо, как будто боялась, что нарушит спокойствие Ивара своим дыханием. Ее губы слегка приоткрылись в попытке что-то сказать, но Бескостный уже уверенным касанием губ смял их в жестком и властном поцелуе.       Они целовались без остановки. На столе, у стены, на троне конунга, где Ивар усадил Лорену к себе на колени. Затем они добрались до своих покоев, и там Ивар продолжал целовать жену, горячо прижимая к себе.       Лорене стало жарко, хотя на ней было всего лишь одно платье. В полумрачной комнате Ивар приставал к ней с такой жадностью и страстью, даже не обратив внимание, что сам уже испачкал любимую кровью. От его губ веяло жаром, а внизу живота уже до боли ныло острым клубком. Язык Бескостного возбужденно двигался во рту Лорены одновременно с тем, как его пальцы сжимали ее грудь сквозь платье, а она в свою очередь пробиралась к нему в штаны.       Казалось тело кюны само желало ласк Ивара. Лорене сиюминутно хотелось бурного ублажения, способного сокрушить принцессу на маленькие кусочки. Она хотела только его, своего конунга.       — Скажи, что любишь меня! — попросил он в какой-то момент, когда они уже лежали на кровати все еще одетые, и Ивар прижимал жену к себе, целуя шею.       — Очень люблю.       Он даже не просил разрешения, а она и не противилась. В полутьме он задирал ее платье, ласкал между ног руками, а потом — снова удивляясь, что его плоть стояла такая твердая и напряженная, — входил в нее медленно и глубоко, до упора, а взгляд его будто погружался в ее глаза, смело выдерживающие боль.       Они не знали, сколько прошло времени, занимаясь любовью в самых разных позах, которые Ивар мог себе позволить, будучи калекой. Лорена ублажала его, оседлав верхом, а он в свою очередь через какое-то время брал ее сзади, прижавшись всем обнаженным телом к телу своей кюны, сжимая ее упругую грудь, при этом непрестанно изучая языком рот.       Козлиная кровь уже корками засохла на телах любовников. А на протяжении всей ночи у Ивара ни один раз срывался с губ сдавленный рык, а с плоти стекала такая долгожданная для викинга жидкость. Лорена сама не сдерживала порывов и стонов, и Лодброку так нравилось, как она кричала от наслаждения. Он хотел, чтобы все узнали, что он больше не юнец, а мужчина, который может доставить невероятное удовольствие своей женщине. И он вдруг вспомнил Маргрет, никчемную Маргрет, которая так и не смогла его возбудить, при этом безупречно разжигала желание в его братьях.       А Лорена… Он отмахнул мысли, прижав к себе сильнее жену, и поцеловав ее в щечку.       Ранним утром, обмотавшись тонким одеялом, Лорена вышла из комнаты, чтобы умыться и привести себя в порядок. Холодной водой трудно было смыть запекшуюся козлиную кровь, но освежиться и вернуть себя в чувства после жарких объятий мужа, возможно.       Пока Лорена приводила себя в порядок, незаметно в банную вошел Ивар, а точнее заполз. Кюна не заметила, как он тихонько подобрался к ней и ласково схватился за ножку, прильнув губами к нежной коже. Лорена от неожиданного прикосновения испуганно вскрикнула, сильнее прижав к себе тонкую шкуру — у ее ног сидел Ивар, полуголый, в одних штанах.       — Это всего лишь я, Ивар Бескостный.       — Не делай так больше, я думала ты еще спишь.       — Ты ушла, я проснулся. — Он смотрел на нее светлыми пьяными глазами с глупой улыбкой на лице.       — Я прикажу приготовить тебе купель, а то от тебя несет животным.       Не просто животным, думалось Лорене, а дьявольским жертвоприношением, от которого у нее подпирала тошнота к горлу.       — Стой! Ночью ты мне такого не говорила. — Ивар снова приник губами к бедру жены, оголяя при этом всю красивую ногу.       — Потому что я тебя сильно хотела. — Лорена крепко сдерживала на груди одеяло, и длинные волосы красиво рассыпались по плечам.       — Мы можем продолжить. — Он уже по-хозяйски устроил руку между ног своей кюны.       — Ивар… Я хочу…       — Да, говори, говори, что ты хочешь… — Он целовал ее ноги, нежно поглаживая меж бедер. Но внезапно Лорена опустилась к нему, встретившись с его страстным взглядом, и Ивар убрал руки с тела жены.       — Я хочу обвенчаться с тобой. — Она заключила его лицо в ладони.       Ивар едва заметно ухмыльнулся и нервно закусил губу. Вдруг его голос стал каким-то далеким и отстраненным. Он повернул голову в другую сторону.       — Ты просишь невозможного. Я же язычник, дикарь, как говорят. А еще, я конунг — главный представитель скандинавского вероисповедания.       — Язычник и конунг, который взял в жены христианку. Ведь ты же этим не погнушался?       Ивар молчал, старался не смотреть в ее карие глаза, но не мог: манящие зеркала так и просили любви, а обнаженные плечи желали объятий.       — Я влюбился, — прошептал Бескостный. — Ведь любовь выше веры, не так ли?       Мускулы играли и перекатывались под темными татуировками. Многочисленные шрамы выделялись, как узоры, на теле викинга. Лорене хотелось вечно смотреть на его высеченное, казалось, его богами, тело. А в голове Ивара всплыла очень давняя картина: князь Олег венчается с Катериной, что так затронуло Бескостного до глубины души. Церковь, прекрасное пение и сердца двух людей, решивших соединить свои судьбы. Хотя Олег и не любил Катерину, но у Ивара с Лореной все не так.       Лорена, решив, что разговор о венчании принял бесполезный оборот, решилась подняться, но Ивар резко схватил жену за запястье, сказав:       — Постой, Ло! Я обвенчаюсь с тобой.