Квартира под номером 20

      Цезарь стянул белую простынь, всю пожелтевшую из-за пыли, грязи и прочих нюансов работы скульптора, с пьедестала. Сухо бросил ее на пол--такой же пыльный. Простынь покрыла собой шуруповерт, многочисленные провода и дрель, которые были хаотично разбросаны по всей мастерской. Цеппели никак не мог навести порядок на своем рабочем месте--по крайней мере, в таком, в котором он постоянно что-то чинит, лепит, режет и так далее по списку. Да и предполагал, что никогда не сможет--в хаосе работать было даже удобнее. А кто, собственно, осудит? Судить некому. Кроме, наверное, владельца дома, у которого он снимал подвал — но и тот знал, на что идет, отдавая на растерзание часть своего дома «скульптору, который ищет место, дабы переорудовать его в мастерскую». Он усмехнулся. Кажется, это была прямая цитата из его объявления.       Простыня скрывала бюст — пока что бюст — женщины, из шеи которой выходил ещё кусок мрамора. Мрамора, к которому так и не прикасались, все работая над лицом. У неё был прямой нос, который выходил практически из лба — Цезарь не вырезал ей выразительную переносицу, и все еще не знал, стоит ли — губы, которые смело можно было назвать пухлыми. Бровей не было--он подчеркнул их вырезом чуть выше верха. Волосы представляли собой собранный в пучок мрамор, которые итальянец продолжал дорабатывать. Текстура мрамора шла ему на руку — слегка шершавый, потрепанный, будто пролежал где-нибудь на складе не один год. Цезарь специально не покупал абсолютно белоснежный мрамор — это прибавляло скульптуре вылизанность, которая совершенно ему не нравилась.       Он смотрел на бюст, к которому не прикасался около трех месяцев, и понимал, что ему совершенно не нравится то, что выходит. Снова.       И в целом бюст выглядел неплохо: анатомически верен, неплохо отшлейфован, видно, вырезал его далеко не новичок, что и болгарку-то в руках удержать не может. Но по отдельности — полный кошмар. Губы казались какими-то детскими, глаза слишком большими, нос чересчур заостренным, а волосы напоминали ему скорее пасту с чернилами каракатицы — ту, что он ел совсем недавно. И он понимал, что проделал хорошую работу, но ему все равно не нравилось. А переделывать слишком затратно и дорого: покупать новый мрамор, куда-то девать тот бюст, что у него уже есть, снова возиться с одним и тем же… А, самое главное, это означало, что он официально признает свое поражение и сольет годовую работу в утиль. А Цезарь самолюбие, вроде как, еще не потерял. Будет биться до конца — пока не доделает. Или пока не взбесится, одно из двух.       Цеппели и сам не понял, как работа над малой частью — дай Бог, чтобы это была лишь треть — целой скульптуры затянулась у него на год. Как-то так вышло, что каждый раз, когда он приезжал в мастерскую и настраивался на работу, смотрел на этот бюст и понимал, что ему не нравится. Настроение сразу же падало, будто никогда и не было хорошим, и как только Цеппели брал в руки инструменты — плюя на все, уезжал домой. «Я подожду неделю, посмотрю на бюст новыми глазами и все исправлю, » — говорил он себе изо дня в день. Неделя перетекала в две, а две — в месяц. Иногда это помогало, иногда не очень, но если судьба и благословляла его на удачную работу — обычно он её переделывал на следующий же приход в студию.       В последний раз, когда он смотрел на эту загадочную мраморную женщину, она ему нравилась. Чертовски нравилась, ему даже показалось, будто он достиг пика своей творческой карьеры. А теперь все повторяется вновь: в голове была каша, а руки не хотели даже прикасаться к мрамору.       И все же, эта работа была ему важна. Даже слишком. Цезарь впервые за долгое время делал что-то для себя, в, черт возьми, свое свободное от работы время, и, как казалось ему самому, когда он доделает этот бюст--который должен быть скульптурой! — начнется новый этап в его деятельности, а сам он вырастет, как личность. Он не знал как именно это должно работать, просто понимал, что так и будет. Не может быть иначе! Раздосадованный, он накрыл скульптуру снова.       — Хрен с тобой, я здесь не за этим. — От этих слов ему стало легче — будто послал надоедливого коллегу, что то и дело мешает тебе отдыхать в твой обеденный перерыв. Цезарь улыбнулся.       А здесь он ради фигурки — захотел хотя бы прикинуть, как будет проходить работа. Изначально он даже не планировал заезжать в мастерскую, но так сложилось, что она была по пути к бару, в котором собиралась компашка Джозефа. И он, конечно же, приглашен. Слишком уж много в последнее время в его жизни стало Джостара — может даже и алкоголя, хотя выпивать он не собирался — но и Цезарь не мог отказать себе в удовольствии «оторваться», слишком уж ему этого не хватало в свое время. Как там говорят? Трудоустроишься в жизни — и гуляй?       Цезарь вполне себе считает, что подходит под статус трудоустроившегося.       Да и с недавних пор Джозеф начал вызывать у него неподдельный интерес, который был даже слегка необоснованным, но чем черт не шутит? По крайней мере ему не придется снова горбатиться над статуей, которая и так занимает слишком много места в его жизни. Не успеет оглянуться, как ему уже станет за сорок, а он будет богатым холостяком с четырьмя кошками, которому даже винца не с кем будет прибухнуть. Эта мысль заставила его съежиться — Господи, неужели он настолько постарел для мыслей о светлом будущем с котами в охапке и дачей с прогнившими огурцами?       А следующая мысль и вовсе ужаснула- — он начал понимать отца, который постоянно ворчал, мол, в детстве было лучше — всё было так легко, и он сам не был охвачен всяким «дерьмом от жизни». Чертов старик.       Цезарь небрежно кинул папку на стол, вытянул карандаш, бумагу и упал на мягкое, удобное кресло, которое досталось ему от арендодателя. Цеппели тогда, по своей же глупости, завел с ним спор о его цвете. Он считал, что оно--цвета морской волны, а арендодатель — что голубое. Кресло раньше принадлежало его покойной бабке, поэтому итальянец, видимо, затронул какую-то запретную тему, ибо спорили они долго. Дошло до того, что он был на грани того, чтобы пролететь с мастерской, потому сошлись на том, что кресло бирюзовое. Цезарь долгое время считал, что он был прав, однако теперь он понимает, что прав, по сути, ни был никто. Потому что сам спор глуп до невозможности, и все это просто вкусовщина. А вкусовщину вряд ли можно подогнать под рамки объективности.       К тому же, однажды тот мужичок спросил у него на сотню больше, чем обычно платил Цезарь. На закономерный вопрос «С чего бы, сударь, вы мне поднимаете плату на ману вашу небесную?» он получил ответ «Дык, батюшко, за цвет этот ваш окаянный. Морской звезды, сука!» Поправлять его не стал — всунул на сотню больше и забыл об этом.       Поглядывая в комикс, он набросал схему фигурки, по которой и будет работать. По-быстрому сварганил основу, (которую Цезарь всегда называл экзоскелетом) из проволоки, прикрепил ее к крышке из-под банки с закаткой огурцов и облепливал ее скульптурным пластилином следуя по схеме и референсу, коим был комикс. С общей формой всегда было легко, другое дело--детали. На руках у него было лишь изображение, из-за чего он понятия не имеет, из чего сделан костюм Бэтмена и какая у него фактура. Это ткань? На нее не похоже, да и непрактично это для такого персонажа, как супергерой. Какая-то броня? Уже более правдоподобно. Латекс?       Цезарь отложил фигурку, отклонился на спинку кресла и, уставившись в стену, начал думать о Бэтмене. Бэтмене в латексе.       А Джокер тогда в чем? В кроп-топе, а под штанами у него чулки в сеточку?       Цезарь усмехнулся. Нет, для своего отца он еще слишком молод — взрослые в такой хернёй не маются. Джокер у него в чулках в сеточку, тьфу ты…       Цеппели фигуркой увлекся. Начал вылепливать Бэтмену зубцы на перчатках, «вырисовывать» складки на плаще, перечитал треть комикса заново ради того, чтобы высмотреть сапоги супергероя, которые отыскать было действительно сложно — когда читаешь комикс ради сюжета, а не сапогов, совсем не замечаешь, что, а их-то, оказывается, в кадр практически не выводят. Фигурка была почти готова.       Когда Цезарь заметил, что опаздывает, итальянец, чертыхнувшись, кинул фигурку в контейнер из-под скульптурного пластилина — как появится время, он её разберет. Привычка экономить не только пластилин, но еще и проволоку, у него до сих пор осталась. В конце-концов, это всё ещё было лишь подготовкой — не финальным этапом.