Российская Организация Отлова нечисти и иностранная инспекция

Оскар отчаянно не понимал, почему им нужно было выезжать именно утром: он был убеждён в том, что монстры – твари ночные, охотиться на них днём – чистой воды безумие. Но спорить с Владимиром на эту тему Уайльд не стал: командный голос этой жилистой громадины заставлял невольно подчиняться: низкий и трубный, он будто задевал что-то в самой глубине души. – Оскар, Вы уже здесь? А где Владимир и Сергей? Мы, кажется, условились, что встретимся ровно в пять утра на этом самом месте, – Артюр выглядел чуть менее элегантно, чем обычно: он был «совой» и никогда не скрывал этой своей особенности, да и в перестройке не видел смысла, ведь его работа выпадала скорее на ночное время суток. Если не считать всяких заседаний, в которых приходилось участвовать из-за собственного статуса, конечно же. – Пунктуальность – это не их главная черта, стало быть. Рембо придирчиво осмотрел гостиную и стал рядом со своим коллегой, неодобрительно хмурясь. – Весьма опрометчиво делать такие выводы, господа, – послышался звонкий голос откуда-то из-за дивана. Затем появился и сам его обладатель: сонный, растрёпанный, в белой рубашке с пятнами от какого-то алкогольного напитка. – Сергей, не злитесь. Они к нам не привыкли. Иностранцы, что с них взять, – по-доброму усмехнулся Владимир, который показался следом за Сергеем. Оба они встали, всем своим видом показывая, как хорошо провели ночь в распитии крепких веществ из бутылочек. – Как вы работать будете, судари? Вы ведь не в том состоянии... – пробормотал Оскар, косясь на Артюра с долей опасения. Уайльд занимал своё место не просто так, а потому точно знал, как важно быть собранным перед заданием. Любая ошибка в этом деле может стоить тебе жизни. А тут... – Работать мы будем талантливо и плодотворно. Проходите к машине, которая уже ждёт во дворе. Серёжа поведёт, я на переднем сидении. Вам, стало быть, задние достаются. Надеюсь, вы не успели позавтракать. Не всем по душе наш стиль вождения, – Маяковский хмыкнул, Есенин усмехнулся, демонстрируя ряд белых и подозрительно острых зубов. Вдвоём они выглядели какими-то чрезвычайно довольными. Рембо подумал, что такое выражение порой можно заметить на лицах детей, когда те решили затеять какую-то шалость. Вот только перед ним были взрослые мужчины... Во дворе, действительно, стояла машина. Красная, старая, готовая, кажется, в любой момент развалиться на части. Товарищи проверяющие с опаской посмотрели на неё, но на задние сидения всё же сели: деваться было некуда. Ехали молча, под звуки радио. Есенин включил какого-то певца (Михайлова, ну или как там его?), который протяжно пел о том, как больно ему видеть нищету России. При этом Сергей как-то по-особенному самодовольно улыбался, из чего Оскар сделал вывод, что исполняемые строки вышли из-под его пера. Наконец они добрались до нужного места. Артюра чуть не укачало из-за совершенно безумного стиля вождения, но жаловаться на это ни один из проверяющих не стал: в их штабе тоже были любители как следует разогнаться, только пользовались они куда более новыми и надёжными машинами. Холодный воздух быстро привёл Рембо и Уайльда в себя, и они увидели перед собой обычный заброшенный завод. – У вас твари прямо в городе живут? – нахмурился Оскар, опуская руку на пистолет с серебряными пулями. Артюр своё оружие уже достал и нервно щурился, пытаясь разглядеть что-либо в окружающей темноте. – Можете рассказать, в чём суть задания? – Волколак загрыз человека насмерть. Нам нужно разобраться с этим, – с тихим вздохом пояснил Владимир. Он привык работать рядом с Сергеем один на один, а потому теперь чувствовал себя абсолютно неловко. Эти иностранцы его раздражали и, более того, заставляли волноваться за Есенина: кажется, проверяющие не были осведомлены о созданиях, которые кажутся монстрами, но обладают разумом. – И, когда я говорю «нам», я имею в виду себя и Сергея. Сделаете что-нибудь без нашей команды – сорвёте всю операцию. Я понятно объяснил? Получив два высокомерных кивка, Маяковский открыл багажник машины. В нём лежало несколько серебряных прутьев с острыми наконечниками. Владимир взял себе один и махнул головой Есенину, чтобы тот подошёл и вооружился тоже. Последний поэт деревни надел на руки плотные перчатки из чьей-то чешуйчатой кожи и только после этого взял прут в руку. Словив подозрительные взгляды иностранцев, он лишь улыбнулся абсолютно беззаботно, первым направляясь к заброшенному зданию. Все остальные пошли за ним, не споря. Владимир, ступив под свод потолка с глубокими трещинами, достал маленький свисток и подул в него, внимательно всматриваясь в тёмные уголки этого места. Звук получился пронзительным и в высшей степени отвратительным: Оскар поморщился, Артюр прикрыл уши, фыркнув. Один только Сергей никак не высказал раздражения: наоборот, посмотрел на Маяковского как-то по-особенному заинтересованно. И нехорошо так улыбнулся. – Позвольте спросить, а что это вы использовали только что? – уточнил Рембо, доставая чёрт знает откуда блокнот. Конечно, он с подозрением относился ко всему, что здесь происходило, но перед новыми технологиями никак устоять не смог. Даже если не был уверен в их исправности. – Манок для волколаков. Мы с Серёгой долго его создавали. Судя по всему, эта штуковина имитирует звуки, которыми они общаются в образе волков, – пояснит Владимир, передавая манок Уайльду (тот протянул руку, желая рассмотреть загадочное приспособление поближе). – Волколаки – оборотни? Так у них ведь всего одна ипостась. Свою человеческую сущность они забывают, поддаваясь жажде крови. Это жестокие убийцы и насильники, одни из самых страшных созданий во всём белом свете. Они не знают сочувствия и... – Рембо, кажется, хотел сказать что-то ещё, но его перебил звонкий смех Есенина. Он хохотал долго, а потом вдруг замер с абсолютно серьёзным выражением на лице: – Вы сейчас говорите о проклятых людях. Советую держать язык за зубами в ситуациях, о которых вы ничего не знаете. Иначе есть шанс без этого языка остаться. – Сергей, не злитесь. У наших иностранных коллег свой опыт. Мы не можем их винить, – решил потушить конфликт Маяковский, делая, впрочем, только хуже. – Свой опыт... Да вы ведь невинных людей, сука, убивали. Вы, блядины убогие, скольких вы... – благо, пылкая речь Сергея была прервана рычанием и не смогла привести к серьёзному конфликту между людьми, вооружёнными до зубов. Волколак был большим, нет, просто огромным. Он капал слюной с клыков и гневно вращал своими красными глазами, явно собираясь прыгнуть на какого-нибудь из них. Однако Есенин не дал этому случиться: вышел чуть вперёд и вдруг сам зарычал, спокойно и властно. Этот звук совсем не вязался с образом легкомысленного поэта-хулигана, слишком много в нём было... Глубины и внутренней силы. Такие звуки человек издать бы не смог, и Уайльд сделал несколько шагов назад, нервно сглотнув. Наблюдать перевоплощение волколака было странно. Стоял такой огромный зверь, а потом выгнулся весь, дрожь прошлась по мощному телу, послышался хруст ломающихся костей... И через несколько минут перед ними уже был тощий обнажённый мужчина лет сорока с редкой седой (не по годам) бородкой и прилизанными жирными волосами. Он испуганно переступал с ноги на ногу и прикрывал тело руками, пытаясь отыскать хотя бы подобие одежды рядом. Владимир полез в рюкзак, который взял с собой, и достал оттуда сапоги, штаны, кофту и джинсовую куртку. Человек с тихой благодарностью принял от него вещи, одевался в молчании. Лишь потом поднял взгляд и спросил чуть хриплым, явно совсем прокуренным голосом: – Что я сделал с этим ублюдком? – Убил, Петька. Прям на кусочки разорвал, – проинформировал Есенин, отбрасывая серебряный прут в сторону: он уже сейчас понимал, что сегодня обойдётся всё у них и без кровопролития. – Поделом ему, – кивнул волколак и сплюнул в сторону, вытер тыльной стороной ладони нос: видимо, простудился, пока под дождём бегал: шерсть-то быстро намокает и сохнет медленно. – И что вы теперь делать будете? Убьёте? – По правилам тварь полагается пристрелить. Чего вы с ним болтаете? – строго спросил Артюр, наставил пистолет с серебряными пулями на человека и выстрелил. Есенин успел дотянуться до пистолета Рембо и отвести его в другую сторону. Выстрел попал в серую стену, а Сергей тихо зашипел, разглядывая свою левую руку: на ней уже расцветали красным ожоги. – У нас свои законы. Стойте в стороне и не вмешивайтесь. Больше пользы будет. Вон, Петю до смерти напугали. Уёбки иностранные, – повысил голос Владимир и повернулся в сторону Есенина, спросил участливо, резко переходя на «ты»: – Ты в норме, Серёж? – Жить буду. Если они пристрелить в спину не решат, – сквозь зубы выдохнул поэт, тряхнул рукой и обратился к задержанному: – Никто тебя убивать не будет. Максимум – поедешь на Кавказ, позанимаешься там полезными для общества работами. Это твой первый случай нарушения закона, при этом мы тебя знаем достаточно хорошо, чтобы понять, что ты это сделал не просто так. Расскажешь, как всё было? – Вы ведь помните Миру? Моя старшая доченька. Она уже в седьмой класс ходит. Мы с женой решили, что нам не обязательно всюду её водить за руку. Одноклассники над ней смеялись из-за этого. Тем более, школа совсем близко от дома. Мы думали, что ничего не случится, если она будет чуть самостоятельнее. А я... Я ведь её крик и с конца города услышу! Этот ублюдок прижал её к стене и начал раздевать. Я привлёк его внимание к себе, сказал Мире бежать, а сам... Потерял контроль после первых двух ударов. И очнулся только сейчас, – мужчина говорил тихо и быстро, проглатывая окончания слов. Однако, несмотря на это, суть его речи была проста и понятна. – Так этой твари и нужно, Петь. Успокойся. Ничего мы тебе не сделаем. Обойдёмся предупреждением. В следующий раз лучше возьми какую-нибудь палку и разберись по-человечески, – покачал головой Владимир, разглядывая оборотня. Тот не выглядел угрожающим сейчас, но Маяковский на собственной шкуре испытал, какие острые у оборотней клыки и какие массивные у них телеса. – Если у тебя проблемы с контролем, ты всегда можешь обратиться ко мне. Ты ведь знаешь, да? Я научился подавлять свою тёмную сторону, значит, ты сможешь тоже, – спокойно сказал Есенин, а потом, немного подумав, спросил: – Как там твои волчата? Кого-нибудь можно поздравить с первым обращением? – Нет, конечно, нет. Помилуйте, нам до этого ещё расти и расти. Мира в это полнолуние странно себя вела, но не более того. А она самая взрослая из моих деток, – Пётр расплылся в искренней улыбке любящего отца, окончательно успокоившись. – Так Вы...ээээ... Размножаться можете, что ли? И с людьми тоже... Того-самого? – удивлённо спросил Оскар, опомнившись наконец от столь внезапных изменений в картине устройства этого мира. – Ещё как. И того, и самого, – Владимир бросил очередной «особенный» взгляд на Сергея. Уайльд и Рембо непроизвольно вспомнили тех, кому они сами посвящали такие вот взгляды. – А некоторые ещё и кусаться любят. Мне потом следы прятать приходится. Так вот, эти некоторые в следующий раз будут к кровати прикованы, чтобы когти и клыки не распускали. Пётр с недоумением смотрел вокруг и не понимал, может ли он уйти, а Есенин вдруг стал выглядеть самодовольно-смущённо. Оскар и Артюр же почувствовали себя немного лишними. – Кхм... Ладно, Петь. Вали к жене и детям. Они беспокоятся, наверное, места себе не находят. Одно предупреждение ты получил, но никакого наказания не будет на сей раз. – Ох, спасибо вам. До свидания, – улыбнулся волколак и быстрым шагом направился прочь. Владимир хотел предложить ему проехаться на машине, но в итоге передумал: места было мало, да и Пётр едва ли захотел бы сидеть рядом с теми, кто пытался его застрелить. В штаб-квартиру ехали в молчании. Есенин и Маяковский слушали музыку, а иностранные проверяющие просто о чём-то своём глубоко задумались.