Российская Организация Отлова нечисти и иностранная инспекция

– Признаться честно, я не то чтобы сильно верила в то, что вы придёте, – приветливо улыбнулась иностранцам Цветаева, не отрываясь, однако, от карт. Достоевский, сидящий напротив неё, досадливо хмурился, пытаясь что-то высчитать у себя в голове. Судя по всему, выигрыш ему не светил, но Фёдор изо всех сил старался удержать лицо, не показать рвущегося наружу разочарования. – Кажется мне, товарищ, на вас проклятие. Причём серьёзное, – со знанием дела отметил Алексей Кручёных, который сидел рядом с карточным столом и рисовал что-то в графическом планшете. Подойдя чуть ближе, Рембо разглядел изломанные линии, которые складывались в какой-то совершенно причудливый силуэт демона. – Я бы помог снять, да только есть ли в этом толк? Лишитесь своей очаровательной особенности, и оправдывать проигрыши больше будет нечем. А так хоть всем очевидно, что вы не только отвратный игрок, но также и человек, перешедший дорогу какой-то ведьме. Или колдуну, что уж там, они тоже достаточно мстительные. – Помилуйте, Алексей Елисеевич. Фёдор Михайлович и без того в последнее время совсем приуныл. А в прошлый раз, когда Вы пытались снять проклятие с человека вот этим своим набором звуков, Антону Павловичу пришлось бежать за Левиташей, – Ахматова снисходительно глянула в сторону Алексея и поправила перчатку на правой руке. Оскар предположил, что играла она не совсем честно, но высказывать эту свою догадку он не рискнул. В какой-то момент в комнате собралось так много людей, что Рембо и Уайльд почувствовали себя несколько неуютно. Все вокруг знали друг друга достаточно хорошо, чтобы рассыпаться в шутках и любезностях при встрече, а иностранные проверяющие не могли найти себе место, где они ощущали бы себя менее чужими. – О, вы только посмотрите, кто к нам пожаловал, – Есенин, уже достаточно пьяный и весёлый, задорно оскалился. Артюру почудилось, что у последнего поэта деревни были невероятно острые клыки. Или, быть может, это и не привиделось вовсе: чёрт его знает, Сергея этого. – Выпейте с нами, раз уж пришли. Только осторожнее, с непривычки может унести. – Вы ещё наш абсент не пробовали, – самодовольно хмыкнул Рембо, внезапно ввязываясь в разговор и перехватывая из рук сидящего рядом Маяковского бутылку. – Чего ж это не пробовал? Пробовал. Дрянь редкостная, – фыркнул Есенин, из-под полуопущенных светлых ресниц наблюдая за иностранными коллегами. Внезапно раздался громкий выстрел (Артюр чуть не вылил всё содержимое бутылки на себя и сделал слишком большой глоток от испуга), а затем в распахнутую дверь вбежал Пушкин, подпирая её спиной, с тяжёлым вздохом опускаясь на пол. – Это ещё что за фокусы? Сашка, что приключилось? – тотчас отреагировал Пущин, ринулся было вперёд, но, поймав на себе ревнивый взгляд Гоголя, остановился. В прошлый раз, когда Иван Иванович столкнулся с Николаем Васильевичем (на пустом абсолютно месте), ему пришлось очень туго от прилетевшего с обидой проклятия. Потом всё тело чесалось так, будто армия комаров на нём пиры гоняла, а попытки Кручёных снять порчу обернулись ещё большей катастрофой. С тех пор Пущин и пообещал себе, что больше с этим замкнутым и странным молодым человеком в конфликт вступать не будет (даже ради Пушкина): себе дороже. Мало ли, Гоголь сошьёт куклу с его лицом и проткнёт иголкой какой-нибудь жизненно важный орган. А потом будет себе спокойно куклу в платья наряжать, будто ничего и не было вовсе. – Да забежал я к одной ведьме. Слухи всякие про неё ходили, мол, своенравная, но красивая, как ангел. Ну пришёл я к ней, раскланялся, представился. Она сразу про работу начала расспрашивать, чаем напоила, а потом в койку потащила, – Александр Сергеевич бросил немного виноватый взгляд в сторону Гоголя, но тут же одёрнул себя, поправил сюртук. – А в комнате обнаружилась целая группа её братьев. Я еле ноги унёс! – А стрелял кто? – напряжённо спросил Артюр, немного «поплывший» от предложенного напитка. Недопитая и недовылитая бутылка каким-то образом перекочевала в руки Уайльда, который с удовольствием занялся её опустошением. – Я стрелял, – уверенно ответил Пушкин, отошёл от двери, выглянул в окно и с облегчением выдохнул. – Ушли. Значит, спугнул я их, всё же. – И ещё с десяток людей тоже спугнул, – хмыкнул Грибоедов, который сидел в углу в гордом одиночестве и пил что-то красивого ярко-алого цвета из стакана. – Шумиха вокруг здания нам не нужна. Сколько раз я просил оружие в решении своих личных проблем не использовать? Вы хотите проблем со стороны местных властей? А потом кому приходится всё это улаживать? – С другой стороны, всякое внимание подобного рода Вам лестно. Надеюсь, Вы не станете отрицать этот очевидный факт, – решил всё же поддеть дипломата Крылов. На этот раз они с Дельвигом сидели в обнимку на диване и кормили друг друга виноградом. – Каждому из нас важно знать о собственной важности. О том, что в нас всё ещё нуждаются. Стоит ли говорить, что для Вас это важнее вдвойне? Ещё при жизни Вы не согласны были брать половину. Либо всё, либо ничего. Поэтому Вы до сих пор с нами. Если бы не Ваше желание помогать всем и вся, Вы давно бы ушли на покой и не тратили свои нервы на нас. Рембо думал, что сейчас должна начаться ругань, потому что сам бы он подобной откровенности в свою сторону не стерпел, особенно если бы в словах была хоть доля правды. Однако Грибоедов внимательно посмотрел на баснописца и согласился: – Вы правы. Во всём. Можем продолжать наш замечательный вечер. Оскар и Артюр прошли чуть вглубь комнаты, чтобы там, усевшись за маленьким столиком, наблюдать за всем происходящим в комнате. Полумрак добавлял вечеру нотки таинственности, а появившийся уже дым от сигарет путал мысли. Было очень хорошо и как-то по-особенному тепло среди этих людей. – Послушайте же вы меня. Мы абсолютно разные. Я смотрю в прошлое, вы бежите вперёд. И нам никогда не понять друг друга полностью. Да и не надобно! – в который раз пытаться соскочить с разговора с Толстым Тургенев. – Прошлое? Да прошлое нужно сбросить с парохода современности! – авторитетно заявил уже подвыпивший Бурлюк. – Иль, может, вас на Сахалин? – надменно уточнил Северянин. В другом конце комнаты Гоголь гладил по голове мопса. Собака выглядела странной: глаза её мерцали красным цветом, а в некоторых местах из-под шерсти, кажется, выглядывали кости. Периодически писатель доставал из кармана сахар: мопс старательно пытался забрать вредное лакомство, но Николай всякий раз успевал закинуть сладкий кусочек в рот первым. – Итак, что иностранные гости думают о работе нашего отдела? – внезапно раздался голос Грибоедова откуда-то сбоку. Дипломат присел рядом, смотрел внимательно и неотрывно, будто пытался душу из тела достать своим таким взглядом. – Можете не волноваться. Мы скажем о вашем отделе лишь положительное. Более того, я уверен, что мы можем многому у вас научиться. Я попробую договориться о назначении обменных программ. Думаю, вам также будет интересно посмотреть на то, как мы работаем, – ответил Рембо, уже готовый к таким вопросам. – А как же все наши недостатки? Неужели вы, обременённые правом критиковать, воздержитесь от столь интересного и искушающего занятия? – Александр вежливо улыбался одними только уголками губ и выглядел куда менее пугающим, чем обычно. От него пахло пряностями, порохом и – почему-то – кровью. Артюр даже закрыл глаза, чтобы избавиться от внезапных воспоминаний о собственном прошлом. Порой они – воспоминания – настигали, терзали и мучили. Незажившие шрамы на ноге и разбитое сердце – отличные напоминания о том, что было. О том, что он уже никогда не сможет вернуть. – Недостатки, пожалуй, лишь ярче делают наши достоинства. Вы так не считаете? – подал голос Оскар, тихо усмехаясь. – Я рад, что вы сочли нашу компанию сегодня приемлемой. И рад, что мы не разочаровали вас. Наслаждайтесь вечером, господа. Александр ушёл, заставляя даже Уайльда – воплощение аристократии – позавидовать прямоте спины и изящности одеяния. А затем кто-то протянул им несколько бутылок, Грибоедов сел за фортепиано – и вечер утонул в музыке и приятной расслабленности.