Стыд

Как только Ло Бинхэ переступает порог комнаты, весь светящийся от счастья и улыбающийся настолько хитро, от взгляда на него у Шэнь Цинцю начинает сводить скулы. Его лицо чуть ли не лоснится от удовольствия, а все движения медленно-плавные, словно у крадущегося хищника. Когда Ло Бинхэ в таком хорошем настроении — это значит лишь то, что в его голову пришла очередная безумная идея, которую он просто обязан воплотить и ни в коем случае не отступится. Он источает настолько сильную ауру самодовольства и уверенности, что Шэнь Цинцю просто из принципа хочется устроить ему взбучку и выставить вон. Но, к сожалению, он не может позволить себе такое самодурство и поэтому решает просто игнорировать Ло Бинхэ. — Этот ученик приветствует учителя, — растягивая гласные неспешно произносит Ло Бинхэ и склоняется в почтительном поклоне. Заискивающе долгом, невероятно низком, всем своим видом выражающем обожание и уважение. Шэнь Цинцю отворачивается и закатывает глаза, предчувствуя масштаб надвигающейся бури. — Учитель занят, — не отрывая взгляда от картины, Шэнь Цинцю макает кисть в тушь и оставляет на рисовой бумаге лёгкий мазок. Горы, и без того получающиеся сегодня чуть выше среднего, теперь и вовсе кажутся неказистыми и кривыми. Попытка отвлечься не приносит ничего, кроме ещё большего разочарования и недовольства. — Какой красивый пейзаж, — встав у него за спиной, Ло Бинхэ аккуратно берёт в руки тонкую прядку волос и начинает накручивать её на палец. — Но я не узнаю этих мест. Это где? — Сцена из книги, которую я читал на прошлой неделе. Подножье гор незадолго до того, как две армии выйдут навстречу друг другу и схлестнутся в безжалостной битве, до тех пор пока не умрёт последний из солдат. — Шэнь Цинцю критично осматривает рисунок, делает ещё несколько мазков на пробу и раздражённо взмахивает кистью. Будь он в комнате один — точно бы порвал лист, чтобы никогда больше не марать об него взгляд и не пугать других таким позорищем. Кажется, всё же это не его стезя: сколько не пытайся, выходит только хуже. В голове всё было намного проще и лучше. — Ты что-то хотел, Бинхэ? Шэнь Цинцю с лёгкой завистью и глубоким разочарованием в себе вспоминает прекрасные произведения с пика Сяньшу. Ещё раз всматривается в горы, которые вместо величия излучают лишь уныние, облака, которые кажутся совершенно плоскими и чересчур острыми, и едва сдерживает вздох. Ло Бинхэ не трогает его, лишь крутится где-то за спиной, смотрит и молчит. Прогонять его после того, как разрешил войти — бессмысленно, метаться, прятать бумагу — как-то по-детски глупо, а не позволить взглянуть — бесполезно, всё равно выпросит. — Почему вам не нравится, учитель? — А чему тут нравиться? — Шэнь Цинцю лишь кривится и отходит к столу ополоснуть кисти и убрать все инструменты в самый дальний угол хижины. — Плоско и невыразительно. Пустая трата времени. — Возможно, учитель слишком строг к себе? — Ло Бинхэ аккуратно забирает у него из рук кисти, стряхивает с них воду и откладывает в сторону. Берёт синюю и красную тушь, начинает их растирать и смешивать. — Вы превосходно рисуете: у вас четкие и выверенные линии, но при этом они не лишены своих изящества и плавности. Всё, что выходит из-под вашей кисти, всегда такое аккуратное, идеально ровное, наполненное… — Оно просто неживое и посредственное, — не желая ничего слушать, Шэнь Цинцю перебивает его и отворачивается, отходит к окну. Смотреть на свою работу ему совершенно не хочется. — Если учитель позволит, этот ученик хотел бы ему кое-что показать. Вы же не будете против? Голос Ло Бинхэ сочится мёдом, он спрашивает и одновременно мягко уговаривает, обнимает за плечи, едва поглаживая. Это раздражает. Шэнь Цинцю недовольно фыркает себе под нос, кривится, но всё равно позволяет увести себя. Ло Бинхэ убирает выбившуюся прядь за ухо, гладит его по щеке и смотрит так преданно, с какой-то непонятной надеждой, словно не он буквально цзы назад вёл себя как павлин. Накатывающее волнами раздражение становится чуть меньше, а неконтролируемое недовольство противными змеями сворачивается в груди и, выжидая, замирает. Они подходят к картине, и Ло Бинхэ, прижав Шэнь Цинцю к своей груди, спрашивает: — Учитель, я же верно понял, что это закат? — Да, но совсем необязательно тереться возле меня. — Шэнь Цинцю скидывает его руку со своего плеча, но его вновь начинают поглаживать. — Ты вообще знаешь, что у людей есть личное пространство? — Впервые об этом слышу. — Оно и видно, — тяжело вздохнув, Шэнь Цинцю качает головой. Ло Бинхэ становится у него за спиной, перехватывает поперёк талии, прижимая к себе, суёт ему в руку кисть, а свою ладонь кладёт поверх его. Это всё выглядит как сцена из дешёвого бульварного романа или слезливой-романтической комедии, которые штампуют десятками за год, и Шэнь Цинцю косится на него, намереваясь обругать, но так и не произносит ни единого слова. Ло Бинхэ смотрит на него так открыто, искренне, с неподдельным обожанием и восторгом, что ему становится неловко под этим взглядом. — Какой кошмар. — Я не думаю, что вам нужно добавлять что-то к основному рисунку. В нём и так всё идеально, но вот с цветами вышла небольшая несуразица. — Я внимательно тебя слушаю. — У вас слишком резкий переход от синего к красному. — Ло Бинхэ направляет его руку, растушевывая мокрой кистью краску. — Вы, словно забыли, как много цветов и оттенков бывает на вечернем небе… Они рисуют неспешно, смешивая краски и добавляя новые цвета. Под чуткими руками Ло Бинхэ движения кисти превращаются в медленную ласку — кажется, она едва скользит, — но при этом в них нет ни капли расслабленности. Тёмно-фиолетовый и красный по краям, пурпурный, неспешно переходящий в малиновый, и тёмное золото последних лучей. Мрачные, словно предчувствующие будущую бойню горы, с каждым мазком становятся величественнее и угрюмее. Горят благовония; за окном уже темнеет, и слышится стрёкот цикад. Тепло нежных, но таких уверенных рук успокаивает, прогоняет все тревоги, а пейзаж с каждым мазком оживает. Раскрывается, становится глубже, причудливое переплетение насыщенных цветов завораживает, на них хочется смотреть. Теперь Шэнь Цинцю не коробит от взгляда на свою работу, и всё напряжение уходит. Улавливающий его настроение с полувзгляда Ло Бинхэ тут же пользуется ситуацией, поглаживая его живот и совсем невесомо целуя в шею. Но Шэнь Цинцю совершенно не чувствует недовольства, лишь в очередной раз поражается ненасытности своего чёрного лотоса. — Теперь эта картина поистине поразительна. У тебя огромный талант, Бинхэ, — он откидывает голову на плечо Ло Бинхэ, позволяя себе насладиться неспешными прикосновениями. — Этому ученику приятно слышать столь высокую похвалу, но это не моя заслуга. — Ло Бинхэ подносит к лицу руку с кистью и выцеловывает каждую костяшку. — Вы учили меня, когда я был совсем мальчишкой… — Словно сейчас ты не мальчишка, — Шэнь Цинцю треплет его по курчавой макушке и не может сдержать улыбки. — Учитель… Так вот, вы обучали этого ученика живописи, наставляли его, и каждый ваш совет я храню глубоко в сердце, — тянет Ло Бинхэ и целует уже тонкое запястье, линию голубых вен. Его голос становится тише, глубже, пробирает до самых костей, от чего кажется, что даже брови встают дыбом. — В царстве демонов удивительные, ни с чем не сравнимые закаты. Яркие, резкие, неповторимые — они словно взрыв огня и энергии, они так похожи на обитателей этого мира. Каждый день на протяжении трёх лет я смотрел на небо и думал, как найду вас, как посмотрю вам в глаза, как наконец-то смогу поговорить. Представлял нашу встречу, строил диалоги, прокручивал их в голове, перебирая варианты. — Бинхэ, я… — А потом были эти невероятно долгие, бесконечные, тянущиеся как страшный сон, пять лет. И я спешил во дворец, а сам невольно, по привычке, поднимал голову к небу и снова раз за разом представлял день, когда вы проснётесь. Думал, что скажу вам, составлял список мест, которые я обязательно вам покажу, блюд, которые хочу вам преподнести, представлял, как подарю вам редкие книги, которые собрал за это время, и изысканные украшения, которые достойны носить лишь вы. Я смотрел, как солнце заходит за горы, как оно просыпается и выползает над морем, смотрел, как плывут облака и как молнии их раздирают, и ждал вашего возвращения. Верил, что вы вернётесь, ведь другой исход я бы и не принял. Они молча стоят и смотрят на высохшую бумагу, на застывшие облака, и Шэнь Цинцю совершенно не знает, что на всё это ответить. Ему страшно от этой преданности и открытости, в груди щемит от боли и тоски, и кажется, будто сердце останавливается от этих слов. — Я слишком долго смотрел на небо, видел и невольно запоминал его. Но я не смог бы нарисовать и десятой доли той неземной красоты, если бы не вы, учитель. Глаза начинает противно щипать, в носу хлюпает, а горло сжимают тиски. Их беседа свернула куда-то совсем не туда, и удушающе-тяжёлая атмосфера давит на плечи. — Если бы не я, — слова даются очень тяжело: они как неподъёмные камни, и вытолкнуть каждое из них подобно пытке, — тебе бы никогда не пришлось смотреть на всю эту красоту с такими ужасными мыслями. Жаль, что теперь она такое яркое напоминание о боли. Шэнь Цинцю хочет погладить лежащую у него на животе ладонь, но так и не решается. Его не колотит нервная дрожь только потому, что он слишком поражён. — Это не клеймо печали, это символ надежды. Они стоят обнявшись очень долго, не решаясь отстраниться, смотрят на картину и думают каждый о своём. Постепенно, мысли, как те облака, из свинцово-серых, тяжёлых становятся редкими и светлыми. Страх уходит, растворяясь, как туман поутру, и Шэнь Цинцю чувствует, что вновь может дышать. Слишком странный и длинный день, полный недозволительно-откровенных признаний и тяжёлых потрясений. — Бинхэ, — Шэнь Цинцю совершенно не уверен, что именно это нужно говорить в подобных ситуациях, но и молчать не выходит, — закат мы пропустили, но ночное небо ничуть не хуже. Давай посмотрим на него вместе?