Буря

      Несмотря на изнурительную жару, стоящую не первый день, в зале Даньсинь было довольно холодно. Хозяин Пика не выносил зноя, и в разгар лета, благодаря технике Призыва Стихий, его резиденцию обдувало дыхание тысячи северных ветров. Но даже укрывшись от палящего солнца за толстыми стенами своего дворца, Сюэ Чжэнъюн не расставался с веером.       Чувствуя, как холод пробирается под одежды, Чу Ваньнин лишь плотнее запахнул ханьфу и прикрыл озябшие пальцы длинными рукавами. Ему предстоял важный разговор с учениками, и он не хотел выглядеть неподобающе.       — Ты сказал, что использовал обломок лодки прародителя Фуси для своего испытания, — Сюэ Чжэнъюн задумчиво наморщил лоб. — Насколько же опасен предстоящий экзамен?       — Они столкнутся всего лишь с иллюзией, подпитанной силой артефакта, — Чу Ваньнин лёгким движением расправил небрежную складку на одежде. — Я сам проходил через такое испытание, потерпел неудачу, но этот опыт оказался полезным.       Густая чёрная бровь Сюэ Чжэнъюна изогнулась, а на губах появилась по-мальчишески озорная улыбка.       — Чтобы старейшина Юйхэн, почтенный бессмертный Бэйдоу потерпел неудачу, пусть даже в юности — с трудом могу поверить! — Он насмешливо прищурился, вглядываясь в спокойное лицо Чу Ваньнина. — Боюсь, мои дорогие сын и племянник на этот раз останутся ни с чем.       Чу Ваньнин лишь кивнул в ответ. Его ученикам не грозило ничего серьёзного, но думая о предстоящем экзамене, он ощущал неясную тревогу. Чу Ваньнин хорошо помнил, как много лет назад учитель впервые привёл его к горе Чонгкун и показал ведущую к вершине узкую тропу, усеянную острыми осколками мрамора. Всего-то нужно было подняться наверх за бумажным фонарём — простое и скучное задание, как подумал тогда Чу Ваньнин. Стоя у подножия, он ещё не знал, что, поднявшись всего на несколько чжан, угодит в Чёрную Бурю — легендарное бедствие, из-за которого однажды затопило всю Поднебесную.       — Испытание Чёрной Бурей пройти нельзя, в этом и заключается его суть, — помедлив, произнёс Чу Ваньнин. — Воссозданная мною иллюзия полностью исключает такую возможность. Если кто-то из них достигнет вершины, он тут же сорвётся вниз. Насмерть не разобьётся — повиснет в воздухе на расстоянии в пару чи от земли.       Он едва не поморщился, вспомнив невероятный ужас, который испытал во время падения. Боязнь высоты — тайна, которую гордый Чу Ваньнин тщательно скрывал от посторонних, — появилась у него именно тогда. С тех пор он избегал полётов на мече, предпочитая путешествовать верхом или в повозке.       — Юйхэн, ты и впрямь уж слишком суров, — крепко призадумавшись, ответил Сюэ Чжэнъюн. — Когда начнётся Чёрная Буря, эти цыплятки будут сильно… разочарованы.       Он явно хотел выразиться грубее, но пощадил чувства Чу Ваньнина. Хотя Сюэ Мэн и звался Гордостью Небес, а Мо Жань был одарён и того больше, других учеников ордена они превосходили не только талантами, но и вздорностью характера. Особенно это касалось Мо Жаня, позволявшего себе даже слишком много. Однако Сюэ Чжэнъюн души не чаял в племяннике, считая, что тому и так перепало горестей, и смотрел на его выходки сквозь пальцы.       Думая о Мо Жане, Чу Ваньнин почему-то вспомнил, какой жгучей злобой были наполнены его глаза во время последнего наказания, и воспоминания эти не принесли ничего, кроме тупой боли и горечи. Но Мо Жань всё ещё был его учеником, просто учеником, одним из трёх, и выделять его или делать поблажки Чу Ваньнин не собирался.       — Они повернут назад, только и всего. — Он придал лицу прежнее отстранённое выражение. — Путь совершенствующегося — череда побед и поражений, и то и другое нужно уметь принимать с достоинством. Этот урок примирения с неизбежным будет полезен каждому из них.       Судя по тому, как Сюэ Чжэнъюн покачал головой, он не только понял мысль Чу Ваньнина, но и нашёл её разумной. Однако беспокойство за сына и племянника никак не давало ему покоя.       — Но мой мальчик и Мо Жань уж очень упрямы. Тебя это не тревожит? Что, если даже разгневанный Лей Гун со своим барабаном и стена ледяной воды, хлынувшая с неба, не смогут остановить их? Упасть с такой высоты — страшная вещь. Даже если тело не пострадает, такое сильное потрясение не пройдёт бесследно.       — Вряд ли кто-то из них достигнет вершины в столь короткий срок, — Чу Ваньнин раздражённо поджал губы. — Буря не будет длиться вечно. Я сделал так, что в час Петуха иллюзия исчезнет. Но если кто-то всё же пойдёт до конца, я сам отправлюсь на гору Чонгкун, найду сорвавшегося и верну обратно. Самое невыносимое в жизни, Чжэнъюн — вынести можно всё, что уготовано нам судьбой.       Он прикрыл глаза лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы вновь увидеть полный злости взгляд Мо Жаня. Эту ненависть Чу Ваньнин, наверное, заслужил. Он знал, что всегда был чрезмерно строг к ученикам, и ничто на свете не могло изменить устоявшийся порядок вещей. Как бы Чу Ваньнин ни относился к этому юноше, каких бы чувств ни испытывал — ничто не заставит его потерять лицо, опускаясь до снисхождения к «любимчику».       — И всё же слишком жестоко давать неопытным юнцам задание, выполнить которое невозможно… — смирившись, озабоченно вздохнул Сюэ Чжэнъюн.       Снаружи наконец послышались шаги и голоса приближающихся учеников.       — Возможно, ты прав, — отозвался Чу Ваньнин. Его мысли уже были заняты предстоящим разговором, однако оставить Сюэ Чжэнъюна без ответа он не мог. — Но моя жестокость научит их трезво оценивать собственные силы. Может, когда-нибудь это умение спасёт им жизнь.       Двери распахнулись, и в зал Даньсинь вошли трое юношей, явно возбуждённых в предвкушении сложного испытания.

***

      В зале Даньсинь было холодно, как в могиле. Мо Жань мысленно усмехнулся — ну конечно, ему-то действительно есть с чем сравнить. После жуткого пекла снаружи воздух на дядиной половине поначалу даже бодрил, но вскоре зубы Мо Жаня начали стучать друг о друга, словно кто-то в знойный полдень окатил его ледяной водой. Мо Жань обернулся к Ши Мэю. Тот был бледен, но ничем не выказывал неудобства. Встретившись с Мо Жанем глазами, он лишь мягко улыбнулся, словно говоря «всё хорошо, я в порядке». Мо Жань невольно улыбнулся в ответ и быстро перевёл взгляд на учителя. Чу Ваньнин выглядел вполне обычно, а его взгляд был таким же холодным, как воздух в зале Даньсинь.       Беззащитное обнажённое тело учителя на снегу — воображение почему-то тут же воссоздало эту картину из прошлого, ужасающую и волнующую одновременно. Снег в его волосах, иней на ресницах, ледяной вкус его губ — Мо Жань помнил их до сих пор.       Увлечённый видением, он едва не пропустил поклон, за что получил лёгкий тычок в бок от Сюэ Мэна.       — Эти ученики приветствуют старейшин! — хором сказали все трое, вскинув руки.       Сюэ Чжэнъюн склонил голову с благосклонной улыбкой, Чу Ваньнин же не удостоил их даже кивком. Его негромкий голос звучал как всегда ровно, а взгляд блестящих чёрных глаз казался строгим, как никогда:       — К северо-западу от Пика Сышэн есть вершина Чонгкун или, как её зовут в народе, Гора тысячи всполохов. Каждый из вас бывал там со мной, когда изучал основы алхимии. Вы помните, какие узкие тропы ведут к хижине на вершине, знаете, как опасен этот путь. Но ваш учитель принял решение, что к предстоящему испытанию вы готовы. — Чу Ваньнин ненадолго умолк, словно давая каждому возможность хорошо обдумать его слова. — В хижине на горе я оставил зажжённый фонарь, который нужно доставить сюда как можно скорее. Это всё.       Услышав задание, все трое настороженно переглянулись, а Мо Жань сжал правую ладонь в кулак, ощущая досаду и ещё большую злость. Задание звучало как издёвка, и Мо Жань мысленно пожелал Чу Ваньнину катиться к демонам. Подняться на гору за фонарём — это вообще испытание или прогулка?! На бледном лице Ши Мэя читалась растерянность, а Сюэ Мэн попросту таращился на учителя, точно баран.       Хотя многие воспоминания юности и поблекли в памяти Мо Жаня, такое он бы точно не забыл. В прошлой жизни Чу Ваньнин отправил учеников усмирять духов в заброшенной деревне на юге. Не особо сильные, но хитроумные призраки здорово помотали им нервы, но с заданием все трое справились. Мо Жань не знал, что заставило учителя в этой жизни передумать и выбрать столь смехотворное испытание — имело ли это вообще хоть какое-то значение? Мо Жаню было откровенно плевать. Более всего из тех событий он запомнил безразличное лицо Чу Ваньнина, когда тот слушал про их успехи. Тогда Мо Жань ещё искренне пытался его впечатлить, но скорее цзянси превратятся обратно в живую свинью, чем с губ этого человека слетит похвала.       Недоумение учеников Чу Ваньнина ничуть не смутило, и он спокойно продолжил:       — Если задание окажется вам не по силам, наказания за провал не последует — просто вернётесь ни с чем. Но если удача улыбнётся одному из вас, в награду я обещаю выполнить его просьбу. Сюэ Цзымин, Ши Минцзин, Мо Вэйюй, вам ясна задача?       «Весьма щедрая награда за такое плёвое задание. — Едва слышно хмыкнув, Мо Жань снова украдкой взглянул на Ши Мэя. — Или эта сволочь просто хочет, чтобы мы передрались за тот фонарик?»       — Да, учитель! — разом ответили трое.       Чу Ваньнин холодно махнул рукой, отпуская их.       Когда звуки шагов за дверью стихли, Сюэ Чжэнъюн обернулся к Чу Ваньнину и сказал, пряча усмешку за раскрытым веером:       — Если бы я не знал тебя много лет, непременно решил бы, что ты безжалостный человек и тот ещё сухарь.       Глядя на напряжённое лицо, он не удержался от тихого смешка.       — Насчёт сухаря ты прав, — не меняя тона, произнёс Чу Ваньнин. — А что до безжалостного… чем больше людей думает обо мне именно так, тем меньше остолопов станет мне докучать.       Не вполне поняв смысл сказанного, Сюэ Чжэнъюн обиженно вскинул брови, но, заметив лёгкую усмешку на лице Чу Ваньнина, только взмахнул веером и расхохотался.

***

      Было раннее утро, но солнце палило столь немилосердно, что Мо Жань, спускаясь по бесконечной лестнице пика Сышэн, обливался потом. Сюэ Мэн шагал впереди, делая вид, что нестерпимый зной его ничуть не беспокоит. Его спина тоже взмокла, а с висков и лба то и дело стекали крупные капли. Ши Мэй, казалось, страдал от жары меньше всех. Он то и дело останавливал Мо Жаня и платком вытирал испарину с его лица и шеи. Широко улыбаясь, Мо Жань благодарил Небо за то, что Ши Мэй будет рядом с ним на дурацком испытании. Он всё ещё не понимал намерений учителя, поэтому не удержался и высказал всё, что думал, едва они оказались за воротами школы.       — Принести фонарь с горы, — сказал он, слегка прищурившись, — и что в этом сложного? Ученики Старейшины Цзелюй отправились в Учан усмирять мстительного духа, а ученики Танлана уже варят зелье Тысячи лет жизни, и только учитель словно в насмешку заставляет нас карабкаться на вершину за бумажным фонарём. Да это по силам любому крестьянину или пастуху!       Задумавшись о Чу Ваньнине, он едва не наступил на большую жёлтую змею, безмятежно греющуюся на солнце. Хотя змей в окрестностях пика Сышэн водилось великое множество, большинство из них не были ядовиты, а их мясо люди охотно употребляли в пищу.       — Захлопни уже свою пасть, псина, — тут же сердито одёрнул его Сюэ Мэн. — Если учитель назначил такое испытание, значит, в нём есть глубокий смысл! Лично я иду на гору, а ты можешь скулить тут хоть до следующего утра.       Он остановился, чтобы глотнуть воды. Мо Жань и Ши Мэй тоже встали, потому что лестница была не настолько широкой, чтобы втроём без труда на ней разойтись. Быстро откупорив бутыль из тыквы, Сюэ Мэн сделал три больших глотка и, ещё раз зло глянув на Мо Жаня, обратился к Ши Мэю:       — Ты-то, надеюсь, со мной? Выпей воды, а то у тебя бледный вид.       Тот кивнул, поблагодарив за заботу.       — Не сердись, А-Жань, но он прав, — ласково сказал Ши Мэй, когда они продолжили спуск, — мы должны проявить уважение к выбору учителя.       Спорить с ними было бессмысленно. Сюэ Мэн явно почитал Чу Ваньнина за великое божество, а Ши Мэй питал к наставнику безмерное уважение. И только Мо Жань, помня, как подло и жестоко обошёлся с ним учитель в прошлой жизни, как хладнокровно позволил умереть Ши Мэю, как уничтожил душу самого Мо Жаня, оставив без любимого человека, сейчас отчаянно ненавидел своего учителя и желал ему испытать схожие муки.       — Ладно, — Мо Жань тут же придал своему лицу беззаботное выражение, — я и сам это знаю. Пойдём и просто принесём Чу Ваньнину то, что он хочет.       Когда они достигли подножия горы, час Кролика сменил час Дракона. Сюэ Мэн продолжал идти впереди, но утомлённый зноем Мо Жань даже тут не хотел ему уступать. Не успела нога Сюэ Мэна коснуться земли, как Мо Жань опередил его, ловко перескочив сразу три ступени.       — Вот так-то, драгоценный братец, привыкай глазеть на мою спину, — он очаровательно улыбнулся, — чем раньше привыкнешь, тем скорее смиришься с тем, что первой всегда будет грязная псина, а не спесивый павлин.       — С дороги, пёс, — зло замахнулся на него Сюэ Мэн, даже не пытаясь скрыть досаду, — у меня нет времени на твои дурацкие игры!       Мо Жань с ухмылкой посторонился. Он был доволен, что задел Сюэ Мэна за живое. Стать первым во всём было самым горячим желанием его братца, но Мо Жань знал, что этим планам не суждено сбыться.       — Старые сапоги? Когда это ты успел переобуться и почему? — вдруг спросил Ши Мэй, указывая ему под ноги. — У тебя же есть новая крепкая обувь, а эта пара вот-вот развалится.       Мо Жань удивлённо уставился на собственные ноги, обутые в поношенные сапоги. Казалось, вернувшись в собственное тело после смерти, он невольно воскресил и некоторые старые привычки. Нищее детство наложило глубокий отпечаток на его характер, и, даже вкусив богатой жизни, он ещё долгие годы старался подольше сохранить всё, что имел, будь то одежда, обувь или сладости. Со временем Мо Жань привык к роскоши и утратил трепет к вещам. Впрочем, и к людям тоже — их жизни мало что значили для повелителя трёх царств. Для него существовало лишь два незаменимых человека — Ши Мэй, которого он любил, и Чу Ваньнин, которого ненавидел.       — Испытание ведь совсем плёвое, — наконец беззаботно хмыкнул он, заложив руки за голову, — жаль портить хорошую обувь, прыгая по камням.       — Бездомная псина и рассуждает, как бродяга, — со злой усмешкой отозвался Сюэ Мэн. — Небось всё ещё хранишь засохшие сладости с Нового года?       «Наверняка храню, и плевать мне, что ты об этом думаешь», — улыбнулся Мо Жань, припоминая, где именно в юности у него был устроен тайник.       — А это уже не твоя забота, богатенький братец, — он весело подмигнул Ши Мэю, шедшему рядом, — эти конфеты и все купленные мне дядей вещи — мои, вот я и делаю с ними, что хочу.       Сюэ Мэн лишь отмахнулся от него, точно от назойливой мухи. Глядя ему вслед, Мо Жань невольно покачал головой. Экзамен ещё даже не начался, а они с братом уже успели по-настоящему осточертеть друг другу.

***

      Чу Ваньнин вернулся в Павильон Алого Лотоса не в самом лучшем расположении духа. Его ученики послушно приняли свою участь, никто не выказал неуважения, но растерянность и досада на их лицах говорили сами за себя.       «Так и должно было быть, ты знаешь, что поступаешь правильно», — Чу Ваньнин сказал себе это уже с десяток раз, но смутная тревога словно щипцами сжимала его сердце.       Затворив двери, он несколько раз бесцельно прошёлся по комнатам. Пусто. Пыль, тишина, скомканные вещи и заготовки металлических стражей, брошенные в беспорядке — всё было как всегда, но чего-то словно недоставало.       «Они скоро вернутся, — Чу Ваньнин опустился на низкий стул, не зная, чем себя занять в тревожном ожидании. — Все трое. Тебе должно быть стыдно за эту слабость».       Всё должно пройти гладко. Задание было необычным, могло подорвать моральные силы учеников, но не несло реальной угрозы. И всё же острое предчувствие беды впервые не давало Чу Ваньнину покоя.       Как только Сюэ Мэн, Ши Мэй и Мо Жань достигнут подножия Чонкгуна, то попадут под власть артефакта, и всё, что бы ни происходило с ними, будет существовать сразу в четырёх измерениях. Судя по времени, иллюзия уже начала работать, и ученикам вскоре предстояло сделать важный выбор. Думая об этом, Чу Ваньнин впервые пожалел, что не может прочесть их мысли, хотя понять, как поведёт себя каждый из его учеников в трудной ситуации, казалось не так и сложно.       Гордый Сюэ Мэн наверняка до последнего будет пытаться выполнить задание, не желая уступать двоюродному брату. Ши Мэй может отступить, если почувствует себя обузой, поскольку его таланты были связаны с целительством, а что до Мо Жаня… Должно быть, он теперь злился и даже бранил учителя, но упорства и честолюбия ему было не занимать. Однако глубоко в душе Чу Ваньнин верил, что здравый смысл мальчишки победит его же ослиное упрямство.       Когда-то давно он слишком сурово наказал этого ученика, так и не расспросив о причине поступка. С тех пор сердце Мо Жаня к нему заметно ожесточилось. Мальчик, ранее смотревший на него с восторгом и обожанием, теперь всё чаще бывал несдержан и открыто выказывал свой вспыльчивый нрав.       «Мо Вэйюй… Мо Жань… как же сильно ты, должно быть, ненавидишь меня за ту порку», — Чу Ваньнин прикрыл глаза. Россыпь ярко-жёлтых искр, растерянное лицо мальчишки и цветущая яблоневая ветвь, выскользнувшая из разжавшихся пальцев — сможет ли он когда-нибудь получить прощение за ту неоправданную жестокость?..       Чу Ваньнин подошёл к окну. Жара усилилась, и в воздухе, звенящем от мошкары, не ощущалось никакого движения. Пруд тоже казался застывшим, и лишь белая цапля, важно переступавшая с ноги на ногу, напоминала о том, что происходящее за окном — жизнь, а вовсе не искусный рисунок.       «Я бы никогда не позволил тебе сорваться вниз, — он резко повернулся к двери, — а если случится так, что ты окажешься в миге от недостижимой цели, буду рядом, чтобы удержать от неверного шага».       Неспособный просто сидеть и ждать и повинуясь какому-то странному порыву, Чу Ваньнин едва не решил отправиться на гору Чонгкун, но в последний момент остановил себя, осознав абсурдность этого поступка.