Табачная юность.

      Три года прошли как-то быстро. Я закончила одиннадцатый класс, мне уже восемнадцать. В голову приходит тяжелое осознание того, что нужно бежать. Забираю документы, аттестат, вещи. Мама не хочет отпускать, просит поступить в московский вуз. А меня взяли в Новосибирск. Мне больше ничего не нужно было. Я будто бежала с места преступления, заметая следы чемоданами и улыбкой бесконечного счастья.       Рита всё чай в чашку мне подливает, чтобы я подольше посидела. Боится, что не увидит меня больше, что я забуду её имя, сменю фамилию и пропаду без единой вести. Мама просит звонить ей хотя бы раз в неделю. А у меня какая-то эйфория самостоятельной жизни. Всё мечтала о вечной любви, собственной квартире и вечном дожде. Я тащу с собой остатки красок, пенал простых карандашей, на всякий случай. Последний раз полной грудью вдыхаю прокуренный воздух квартиры, понимая, что абсолютно такой же воздух общежития будет мне противен.       Уходу молча, как всегда. Ни слёз, ни слов прощания. Просто тёплое мамино объятье на промерзшем перроне под звучный голос диктора. Прошу Риту молчать о моих бегах. Прошу не давать Оксане с Танькой мой новый номер. А внутри страх, что из-за них брошу всё и примчусь обратно в душную Москву, которой пропитанно моё табачное юношество.       Купе чуть шатающегося поезда на двое суток станет мне отдушенной. Я еду туда, откуда никто не хочет уезжать. Город какой-то морозной свежести и частых туманов. Он будто никогда не отпустит, поглощая всего тебя.       А пока только тёплое одеяло в поезде сохраняло жар маминых рук, которые оплетали мои плечи. Я её удача, она моё спасение. Холодная улыбка расползается по моему лицу, пока в голове засело только то, что я наконец-то убежала из дома. Окончательно. Меня не буду искать, я наконец пропала.       За окнами беспробудный лес. Я всматриваюсь, пытаясь найти там людей где-то в чаще. Не знаю, стать свидетелем какого-то убийства и просто улыбнутся, никому ничего не сказав. Глупо, по этому просто всматриваюсь в постепенно темнеющий лес, который явно прячет много скелетов.       Связь появилась только на следующий день, когда мы выехали в города. Тут же звоню маме, спрашиваю, как она без меня. Она молчит, а после отвечает, что не спала всё эту ночь. Надеялась, что эта моя очередная шутка и под утро я всё-таки вернусь. Но, как только сама себя ловила на мысли, что прислушивается к каждому хлопку соседской двери, просто заходила в мою опустевшую комнату. После опять молчит и наконец прости, чтобы я не слушала её. Прости меня не бросать учёбу, раз уж я решилась уехать.       Слёзы. Они туманят взгляд, заставляют возненавидеть себя. Маме теперь незачем возвращаться домой. Рита жизнь положит к порогу ФЭС. Будет работать наизнос, не жалея себя. Ведь знает, что если она не вырубиться сразу у порога квартиры, то не уснёт вообще в этой гудящей тишине квартиры.       Поезд наконец остановился на нужной станции. Я не чувствовала ног, но всё же сгребла свои сумки и потащилась на выход. Почти безжизненная, полная надежд и невыплаканных слёз. Мама всегда говорила, что время научит, но сколько чёрт побери я должна отдать этому времени, чтобы наконец научится безжалостно бежать от всего святого.

***

      Всё свободное время гуляю по постепенно замерзающему городу. Я поступила на патологоанатома, как и хотела. Единственный раз попросила маму рассказать обо мне в ФЭС, не всем, Антоновой. Рита говорит, что Валя счастлива и ждёт меня на практику. Я отшучиваюсь, говоря, что «конечно, приеду, только ждите». Знала, что они ждут. Чувствовала, как Амелина с Белой ищут меня по всему городу. Это нельзя описать, можно только почувствовать пристальный взгляд откуда-то из камер наблюдения и мониторов с рекламой.       Я умудрилась заболеть в первую же неделю учёбы. Но пытаясь обмануть себя и свой организм, всё равно ходила на пары. Рисовала от желания выплеснуть свои эмоции. Покупала совсем не дешёвые холсты, отравляла маме. Та так удивлялась, когда каждую неделю ей приходила новое извещение на почту. Постоянно звонила мне, с улыбкой говоря, что ей уже некуда девать мои картины и скоро она начнёт сплавлять их Оксанке и Тане. А мне было даже не жалко. Пусть посмотрят на всё то, что сотворил со мной этот Новосибирск, который был слишком далеко от родного запаха сигарет и дорогущего парфюма.       Как-то даже Степа звонить начал. Данилов интересовался, как моя учёба, просил и ему картины слать. Так и начали мы нормально общаться. Всё простилось, улеглось. Он попросил меня переехать в съёмную квартиру, говоря, что будет помогать первое время. Пытался восстановится в моих глазах. Видимо понял, что сына ему не видать. Да, а мне плевать было, как он там. Пишет- значит не умер. Этого хватало. Я действительно переехала. На втором курсе устроилась на подработку в больницу, медсестрой. Появились хоть какие-то деньги на жизнь. Данилов действительно сильно помог мне тогда. С этой постоянной суетой как-то и Москва забылась, а вместе с ней и первая сильная влюблённость.       Мама звонила реже, действительно подалась в работу. Мало распространялась о коллегах, может, специально. Кто знает, что могло случится в моё отсутствие с их-то опасной работой. Рита жаловалась на Глеба, который после моего бегства начал «сосать деньги». Ему резко стало не хватать отцовских, а маме-то они зачем? Действительно. Меня же дома нет, кормить некого. По его словам, Рита могла и в буфете поесть на работе. Забавный, однако, парень.       На выходных всегда было предательски одиноко. Я сбежала ото всех. Никто больше не ищет, не звонит. Дура я была тогда. Дура. Не хочу пропадать больше, только поздно думать об этом. Всё смотрю новости не отрываясь. Боюсь каждый раз услышать что-то про ФЭС и смерти при задержании, когда мама перестаёт отвечать на звонки. До одури боюсь, что меня забудут. Боюсь, что для себя вдруг стану незнакомкой.

***

      За семь с небольшим лет в гордом одиночестве, время действительно научило меня переставать думать на какое-то время. Научило глотать слёзы, солёные, как все мои раны. Я наконец отучилась красить волосы в иссиня-черный, вернувшись к родному тёмно-русому, который получила от папы. Научилась прощать, говорить правду в лицо и отдавать себя всю и полностью. Не помню я себя уже той вечно гуляющей девчонкой. Всё встало на свои места, наконец.       Я устроилась в Новосибирске. Стала одной из лучших специалистов, везде была на хорошем счету. Но очередное туманное утро вновь пошатнуло меня.       Всё было как всегда. Шесть утра, крепкий кофе без сахара, строгая форма, автобус, громкие входные двери местного Института судебных экспертиз и криминалистики. Но обычный маршрут в холодную комнату преграждал чуть ли не весь состав начальства. Улыбаются как-то натянуто, смотрят на меня.       -Ну-с, Вероника Степановна, стало быть в Москву вас зовут, в Федеральную Экспертную Службу.       И всё сыпется, рушится и трещит по швам. Чёртова Галина Николаевна с её ФЭС. Я была шикарным специалистом и здесь, для этого города. Какая к вашей мамаше Москва.       Но отпираться не могу, всё решили за меня, уже давно. Снова чемоданы, прощальный вздох и стук пластиковых колёсиков по тротуарам. Я так устала бегать от дома к дому, устала играть с уроками времени. Ведь сколько бы я не училась, всё портят люди. Люди и их любовь решать всё за тебя саму.       Маме ничего не говорю, сажусь на поезд, и вновь вглядываюсь в леса. Кто бы мог подумать, что вот так, убегая от всего, я вернусь обратно домой, под утро, с виноватым взглядом.       -Извините, вы к кому? — Проговорит мама басом. Я лишь лучезарно улыбнусь, пока Рита поднимает брови, узнав в той незнакомке меня.       -Я дома, мам. Дома.       Она кинется обнимать так, будто сейчас задушат. Мы сровнялись в росте, наконец, она шутит, что теперь она бы сама отдала мне свои документы на очередной выезда, да не нужны они мне.       С кухни слышу какую-то знакомую мелодию. Нет, мама не слушает музыку. Тогда кто? Осторожно, почти крадясь вхожу в дверной проём. Оксана мать её Амелина.       -Рит, ну, кто там был? — Она чуть-то готовит, не поворачивается. А мы стоим с мамой и как дуры улыбаемся в пустоту.       -Моя удача. — Рита говорит это тепло, на тон тише, чем обычно. Оксана наконец поворачивается, чуть отскакивает назад, и смотрит на меня так, будто я убивать её сейчас буду.       -Ника? -Такой же удивлённый взгляд, как и у мамы. Почему все перестали узнавать меня? Настолько сильно изменилась?       Тогда мне не нужно было ничего объяснять. Амелина добилась своего. Точнее, моего. Моего московского спасения, которая теперь записана в телефоне, как «Майор Власова.»