В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

　　Майев Песнь Теней в этой жизни любила лишь две вещи: тот непередаваемый азарт, который захватывал её во время охоты, и своего брата. Джерод какое-то время был капитаном стражи, но после пошёл своей дорогой, которая увела его подальше от сестры. Майев его в этом не винила: жажда самостоятельности жила в каждом из членов их семьи. Может, именно поэтому они не видели друг друга по несколько сотен лет, — и не то чтобы сильно страдали по этому поводу. Им не нужно было видеться каждый день или почаще напоминать о себе (или вообще напоминать), чтобы знать: если нужно, они будут рядом. Майев ведь стала охотиться благодаря Джероду: тот встал между Иллиданом и Колодцем Вечности, и Предатель не стал размениваться на мелочи. В его представлении Джерод Песнь Теней был препятствием на пути к цели, а для Иллидана Ярости Бури цель всегда оправдывала средства. Ранение Джерода заронило в ней семечко злобы, которое за десять тысяч лет проросло и расцвело, упиваясь иллидановым заключением. 　　Теперь она думала, что именно Джерод стал причиной того, что она не заметила этого сразу: Предатель что-то замышлял. 　　Он и раньше молчал, когда Майев приходила осыпать его очередной порцией оскорблений (чтобы не расслаблялся). Оно и понятно: Предателю было, о чём хорошенько подумать. Он выменял силу на доверие, и это была сомнительная сделка: Майев с удовольствием наблюдала за тем, как он пожинает плоды. Скверна не только лишила его глаз, но и проросла внутри него собственным ростком, чтобы потом раскрываться крыльями, копытами, когтями и клыками. И этими огромными неудобными рогами. 　　Конечно, калдорейские друиды носили и не такое, но на Предателе всё это выглядело ужасающе и фантасмагорично. Майев каждый раз еле заметно передёргивало, стоило ей только взглянуть на неровные пласты копыт или выгнутые остовы крыльев, которые походили больше на кошмарный побочный эффект, чем на то, что позволяло исполнить мечту. В конце концов, кто не мечтал о полётах? 　　И знание того, что Иллидан Ярость Бури никогда не сможет почувствовать, как ударяется в перепонки его крыльев ветер, наполняло Майев мимолётной радостью. 　　Все чувства теперь такими и были: едва касались души, отскакивали от лат, которые Майев снимала только в своей небольшой комнатке тут же, в пещерах под Хиджалом. Остальные стражи выбирались наверх, в леса, которые познали уничтожение и возрождение, к проклятому озеру и жизни, которая возвращалась к корням одного из Мировых Деревьев. Но не Майев. Она предпочитала дышать одним воздухом с Предателем, потому что охотник должен понимать свою добычу. В этом был залог успешной охоты. 　　И Майев была бы плохим охотником, если бы думала, что с заточением Иллидана охота завершилась. Она была готова к чему-то ещё с того момента, как по пещерам разнеслись крики перерождающегося на её глазах демона. Метаморфоза была болезненной. И хорошо. 　　В последнее время Майев расслабилась. Даже выходила к корням дерева, чтобы повидаться с братом: в один из таких дней Джерод почти смущённо сообщил, что женился, а Майев постаралась ободряюще улыбнуться. Она была рада за брата, в самом деле, но семья для любого стража (пусть даже бывшего) была слабостью. Там, под светом полной луны, она была и тогда, когда один из взъерошенных буревестников упал с неба, сыпая перьями, превратился в калдорея в алых одеяниях стража и взволнованно доложил о том, что Предатель исчез. *** 　　На вкус маг был даже лучше, чем Иллидан представлял (не то чтобы он так часто это делал). Аркана в нём была не колодцем, она была морем, бушующим и таким глубоким, что могла бы утопить в себе целую демоническую армию. Иллидан даже сомневался, что преувеличивал, хотя с непривычки это было бы вполне закономерной реакцией. Он мог бы черпать из этого моря до тех пор, пока не устанут руки, — не замечая, что медленно тонет. Он был бы и рад утонуть. 　　Когда Иллидану представился случай — совершенно нелепый, в винном погребе, над одной из силовых линий, вкус которой медью оседал на клыках, — он его не упустил. Вино сделало мага глупым, и он сам занёс ногу — Иллидану даже не нужно было ничего делать. Только коснуться, наконец, так давно дразнящего его источника магии, и расколоть заклятие Ксавия. Стоило пальцам сомкнуться на тонком запястье, и аркана хлынула за барьер так рьяно, словно где-то прорвало дамбу. Иллидан почти не заметил укол вины, когда жадно потянул чужую магию: цель для него всегда оправдывала средства. Так почему ученик какого-то людского волшебника — пусть даже он был неуёмно любознательным, подавал демонам чай и иногда выдавал что-то не по годам мудрое — должен был быть исключением? 　　Иллидан врезался в барьер, сдобренный орочьей магией, и дурацкими артефактами, и частью жизни самого человека, и начал давить. Сначала почти изящно, а потом тараном, пьянея от мощи, которая не желала заканчиваться. А может и не могла. 　　Он продумал геометрию давным-давно, завязал все узелки, усилил Скверной, вплёл в удар все свои знания — и потоки арканы, его скудные запасы и бесконечные волны мага, вскипели, сдобренные Скверной… а потом рассыпались искрами. 　　Их развело прибоем, отдачей, как ни назови: мага вытолкнуло из круга, и Иллидан отпустил его. Не раздумывая. Он в одно мгновение понял то, о чём думал в минуты слабости, когда строил планы своего свободного будущего: хиджальская тюрьма не могла его отпустить. Даже появляясь в круге, он всё ещё оставался скованным водами озера, в который заглядывало око Элуны. Даже если бы он смог выпить весь аркановый океан, которым был этот несчастный мальчишка, Иллидан не разбил бы оков. 　　Неудивительно, что после винного погреба его не призывали. Время снова превратилось в кашу. В темноту, сырость пещер, запах плесени, насмешки Стражей и случайные с ними стычки. 　　Иллидану оставалось только вспоминать: ощущение деревянных досок под чувствительными частями копыт, вкус мха на языке и море вопросов. 　　Море, хм. Похоже, всё вокруг этого мага становилось морем. И он сам тоже. 　　Через какое-то время Иллидан начал отвечать стражам. Рычал и подначивал. Пытался дотянуться когтями до тех, кто осмеливался заходить в первый круг клетки. Усмехался, когда стражи доставали оружие, или когда в клетку просачивались пауки, охочие до мембраны на крыльях. 　　Иллидан хотел чувствовать хоть что-то, и, если это должна была быть боль — что ж, пускай. 　　Меньше всего он ожидал почувствовать волны знакомой теперь магии, часть которой он спрятал среди своих запасов, просто чтобы ощущать её булькающую беззаботность и солёную вину, когда вновь подначивал стражей. Один из них запустил в Иллидана корнями, и тот не успел увернуться: они ударили куда-то под рёбра, но Ярость Бури только усмехнулся. В другой раз он призвал бы на помощь остатки Скверны, которые сковывали здешние магические печати. Но для этого в клетке было множество рун: Иллидан не мог в ней умереть, ни от голода, ни от холода, ни от жажды, ни тем более от ран. Но заклинание прибоем вынесло его в комнату, которую он больше никогда не надеялся увидеть, и этот идиотский маг снова зашёл в круг, и Иллидан почему-то отчётливо чувствовал запах того заграничного мха и морской соли и никак не мог подняться. Прийти в себя. Сделать хоть что-то, кроме беспомощного шёпота. 　　Чудо, что никто из стражей не замечал его пропаж до этого. Может, это тоже была часть заклинания Ксавия: Иллидан не мог этого проверить, потому что его никогда не призывали при свидетелях. До сего дня. 　　И когда Иллидан, наконец, смог нащупать чужую руку и расцепить круг, прутья хиджальской клетки впервые показались для него избавлением.