В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

　　Вот как всё открылось: глефа Майев срезала повязку с глаз Иллидана и прошла в опасной близости от его виска. 　　Его защищала магия лунного колодца на Хиджале, которая сковывала его даже здесь, за много миль от тюрьмы. Магии было плевать на толщу воды и земли, на бури и ветра, она тянулась сквозь пространство и эфир, сияющая и обжигающая, отражение солнца, скрывающееся по ту сторону диска. Майев было плевать на то, как Иллидан умудрился исчезнуть из своей клетки. Она не увидела этого своими глазами: примчалась слишком поздно, и позади неё тенью бежал её брат, достойный, но недалёкий противник. Он встал между Иллиданом и Колодцем Вечности тогда, на Краю Вечности, и это был не самый лучший его выбор. Иллидан не видел его среди Стражей темницы, и этот выбор нравился ему больше. Долг может легко превратиться в тяжкий груз, в собственную тюрьму, куда страшнее даже той, в которой сидел Иллидан — ведь он мог из неё выбраться. Пусть по прихоти судьбы, из-за случайности… которая всё меньше казалась случайностью и больше — чьими-то происками. Может быть, даже шуткой. 　　Стражи не отходили от клетки несколько дней. Майев не спала. Джерод — Иллидан не сразу вспомнил это имя, но, вспомнив, не смог забыть, хотя думал, что имена ему были нынче ни к чему — утащил её спать собственноручно, а та даже не сопротивлялась. 　　Иллидан оставался за прутьями решётки. Почти уже невредимый, поднятый на ноги местными заклятьями, которые должны были оставлять его в живых больше десяти тысяч лет. 　　Он ждал и не смел ждать. 　　А потом его призвали. *** 　　Вот как всё случилось: Иллидан смотрел в глаза Саргерасу, командиру Пылающего Легиона, Истребителю Миров, и ничего не мог сделать. Не мог ударить припасёнными для такого случая рунами, не мог позвать свою армию, — до этой стадии он ещё не добрался — не мог даже вцепиться в ненавистные глаза когтями и клыками, и всем имевшимся первобытным арсеналом. 　　Юный маг же не был лишён свободы движений. И потому он вскинул посох — бесполезную, замедляющую его деревяшку, о которой они так долго спорили (никакие традиции не стоили того, чтобы ради них умереть) — и встал между Иллиданом и Саргерасом. В тот миг он казался таким маленьким, совсем крохотным, как мурлок перед раскрытой пастью левиафана. И в тот миг он казался больше, чем весь мир, и заслонял собой бесчисленные светила. 　　От порядка до тьмы — всего один шаг. Огромный, как пропасть, но всё же всего один. Магия билась в нём сияющими лентами, расправлялась, как пробудившееся ото сна прекрасное чудовище, почуявшее, что оковы больше не смогут его удержать. 　　Иллидан прикрыл лицо рукой. Намеренно. Впервые за десять тысяч лет, не выдержав сияния аркановой мощи, всепоглощающего порядка, который был так же страшен, как и любой другой абсолют — как ослепляющий без разбору свет, как запутывающая тьма, как выжигающая до основания скверна. Иллидан испугался — не впервые за десять тысяч лет, но страх был таким колким и холодным, что ему показалось, будто его вдруг выбросило на далёкие берега Нордскола, хотя могло лишь вернуть в пещеры под Хиджалом и больше никуда. Абсолют был ловушкой. Любой абсолют, любая крайность — и скажи это кто Иллидану тогда, давно, на Краю Вечности, он бы, может, рассмеялся. Тогда его интересовала только сила, а потом, когда страх вернул его на землю, им руководил здравый смысл. Который уже тогда был не то чтобы сильно здравым… впрочем, смотря с кем сравнивать. Желание спасти источник своей магии было естественным. Почти рефлекторным. И тем же сейчас руководствовался маг — рефлексами и страхом. Сила внутри него — и вовне тоже, разлитая по космосу, заложенная в основании мира — с радостью отзывалась. 　　И Иллидан ничего не мог поделать. Разве что рычать в оглушительный грохот магического поединка даже не имя — слово, которым так привык бросаться, что оно стало почти родным. На всеобщем, на калдорейском, на шипящем языке демонов и на том шипящем диалекте, который собрали для себя из остатков утопленных фонем наги. Кричать и вцепиться крыльями и когтями, пока всё вокруг не потонуло в аркановом огне, а потом угасло и превратилось в знакомую тьму его тюрьмы. 　　Заклятие призыва было разрушено. Где-то за полмира отсюда Саргерас снова победил. 　　Или нет? 　　Мир не торопился рушиться, Хиджал не пал в разверзнувшуюся бездну, не сгорел под зелёным небесным огнём. 　　Саргераса должны были остановить, ведь так? 　　Иллидан вглядывался в окружавший его мир, в завихрения энергий, блеск потухших звёзд и слепящий свет Элуны — и не видел огня скверны, готового поглотить весь мир. *** 　　Прошло время. Иллидан ждал. Прошло ещё больше времени, и Иллидан всё ещё ждал. Ждал бессмысленно, просто чтобы чем-то занять время. 　　Прошло, казалось, ещё десять тысяч лет, хотя Иллидан знал, что на самом деле это были часы. Дни. Месяцы. 　　Иллидан ждал. Чего угодно: всплеска арканового порядка, цунами кислотной скверны. 　　Зелёное пламя не затопило Азерот. Корни Хиджала не сожгло огнём военной машины. 　　Иллидан ждал. 　　Пока однажды не начал действовать. *** 　　На него снова охотились, и кровь в его венах пела. 　　Майев шла по его следу. Его брат шёл по его следу. Даже Тиранда шла по его следу, хотя именно её руки, закалённые в свете луны, открыли двери его темницы. 　　Ни она, ни он никому не расскажут, что сначала он не сдвинулся с места. Что ей пришлось заглянуть в его слепые глаза, чтобы их пламя отразилось в её взоре — и только тогда Иллидан поднялся. Он так долго ждал, что забыл, что время действовать частенько наступает слишком внезапно. 　　Отказ Тиранды жёг его даже десять тысяч лет спустя. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как его копыта стояли в зачарованном круге (наглая ложь, двадцать один год, треть человеческой жизни), но сияние знакомой аркановой силы помнил так, словно оно всё ещё обволакивало его. Дразнило. Напоминало о прошлом, в котором он должен был стать величайшим магом, а стал Предателем, с самой большой буквы из известных. 　　И он продолжал предавать — чтобы соответствовать своему имени, в конце концов. Предавать не себя и не своих близких, которым всё ещё было место в его объятом пламенем скверны сердце — демоны были на удивление легковерны. Сначала Тихондрий, путь к которому Иллидану указал человек (он надеялся больше никогда не встречать людей и, конечно, обманывал себя). Потом целый ковен неудачников, которым он обещал справиться с угрозой на севере. Они, конечно, не знали, что он использовал их ресурсы для создания собственной армии. Они оказались куда более слепы, чем он сам. 　　Гробница Саргераса встретила его орочьими рунами на стенах, и Иллидан сжал зубы и заставил себя не думать о необузданной силе арканы порядка, заключённой в форму глупого мальчишки, вышедшего против Падшего Титана в одиночку. Иллидан такой ошибки не совершит. Иллидан продумаёт всё, что только сможет. Получит силу, чего бы это ему ни стоило. И проложит путь к самому сердцу Легиона, чтобы навсегда заглушить его пламя. 　　Он не думал о том, почему начал спасать. Помогать. Быть осторожным, когда прекрасно обходился и без этого. 　　Иллидан оправдывал это тем, что так нужно для достижения его целей. Но знал, что в этом была лишь доля правды. 　　Он поступал так, как не поступил бы никогда прежде: не десять тысяч лет назад и не тридцать лет назад, когда в нём всё ещё зрела застарелая ненависть. 　　Кракеновы поджилки, да он даже помирился со своим никчёмным братом, который не видел ничего дальше своего леса. И кто из них, напомните, был слеп? 　　Вот как всё закончилось: на далёком севере, в жгучем снегу, который таял от пролитой демонической крови. 　　Но не крови его врагов, а его собственной. 　　И тогда его впервые накрыло настоящей тьмой.