В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

Утро застало Кадгара за столом, уронившим голову на сложенные руки, с отпечатком чешуек с кафтана на щеке и взъерошенными волосами. Он приобрёл эту привычку после того, как избавился от бороды и вернулся в родной мир — словно проверял, на месте ли он сам, не исчез ли, существует ли всё ещё в этом плане бытия. То есть, он и раньше зарывал пальцы в волосы, когда усердно размышлял над не особо понятным ему заклинанием, но теперь это превратилось в ритуал. В нервный тик. Во всё это — в зависимости от обстоятельств. Кадгар попытался разогнуться — кости хрустнули, и внутренним ухом он услышал, как сыплется где-то в районе шеи песок. Спина болела ужасно, но, признаться, по сравнению с тем, как тело предавало Кадгара в Запределье, это был детский лепет. Он долго не мог привыкнуть к новым ограничениям, которые настигли его на несколько десятков лет раньше, чем нужно: Кадгар до сих пор делал простейшие ошибки, вроде вот того же сна за столом, но сейчас организм был к нему благосклоннее. Может, не в последнюю очередь благодаря магии: тогда, много лет назад, когда он обнаружил себя в руинах башни опустошённым до основания, Кадгар познал все прелести закатных лет жизни. Его тело словно больше ему не принадлежало. Или, наоборот, слишком часто о себе напоминало: резью, болью и постоянной усталостью, которую невозможно было вытравить. В вихрях собственной магии и чужой Скверны — не такой, не привычной, ни капли не дружелюбной — он чувствовал, что тонет. Чуял запах собственной крови, жжёной плоти и чего-то, что никак не мог — и не хотел — интерпретировать. Он вычерпал свой океан до самого дна: волны его шипели от зелёного жара, но не желали отступать. Потому что сам Кадгар никогда бы не сделал шаг назад. Пусть в минуты слабости, под алыми пустынными небесами он об этом жалел… но кто бы на его месте этого не делал? Не было под азеротскими небесами настолько оторванной от жизни души. Кадгар потянулся по привычке вправо, к нише, которая обычно служила пристанищем Атиеша, но пальцы его наткнулись только на узорчатую стену. Куда же он…? Кадгар опустил взгляд, мотнул головой — вправо, влево, и назад, туда, где возвышалась запертая дверь. Ничего. Кадгар сделал глубокий вдох и прикрыл глаза. Он прекрасно помнил почти испуганное выражение лица Кейлека, который возвращал ему забытый в зале собраний посох. У дракона — бывшего Аспекта, подумать только! — подрагивали руки, и Кадгар поспешил убедить его, что, конечно, такого не повторится. Кажется, даже пошутил про старческую забывчивость, хотя вряд ли Кейлек понял, что это шутка. Никто ведь толком не знал, как именно схватка с Падшим Титаном повлияла на Кадгара внутренне. То есть, всему свету, кажется, было известно о кадгаровой бороде (или его Усах, но о них Кадгар был готов говорить только после кружки хорошего дворфийского из морозных бочек). Но о кадгаровом возрасте даже гадать было сложно. Среди живых не осталось тех, кто помнил его учеником, а не волшебником. Даже среди сражающихся с демонами где-то далеко отсюда командиров Армии Света. Подумать только… Кадгар провёл по волосам — то ли в попытке привести их в презентабельный вид, то ли потому, что всё ещё никак не мог поверить, что увидит их, — в самом деле, может, даже не на расстоянии вытянутой руки. Посмотрит в глаза тем, кто видит в нём не только верховного мага. Не только Хранителя всего мира. По крайней мере, он на это надеялся. Они знали его не так долго, как могли бы, — это Андуин Лотар, командир альянсовых войск, порой заглядывал в башню, чтобы навестить Медива. У этих двоих была долгая история, и Кадгару пришлось почувствовать её вес на себе, когда в болотах открылась громада Тёмного Портала, и в мир хлынули орды завоевателей. Конечно, прежде, до того, как Каражан превратился в могилу, визиты в Штормград тоже случались, и порой довольно продолжительные. Иногда Кадгару казалось, что о нём просто забывали: в любом большом городе он ещё чаще, чем обычно, чувствовал себя деревенским чурбаном, который только и умел, что сети таскать и рыбу чистить. И, может, творить простецкие заклинания. Если очень повезёт. Оставь Кадгара бродить по незнакомым улицам, так он наверняка влипнет в ту ещё историю. Такое случалось не только в Стромгарде. Не только в Златоземье. Не только в Штормграде. И не единожды: каждый раз, когда Медив решал, что юному тирагардцу стоит посмотреть на жизнь не через библиотечные книжки, Кадгар превосходил все вероятные ожидания. В том числе собственные. С Кадгара сталось познакомиться с приближенными к нескольким королевским семьям и в процессе помочь с расследованием магического убийства. Когда Медив вспомнил о нём в последнее их приключение, новоиспечённым знакомым Кадгара пришлось буквально отлеплять его от засаленного стола в таверне и тащить до взятого в аренду грифона. После этого Кадгар несколько ночей провёл за уборкой оперного зала. А через несколько месяцев он нашёл книгу с заклинанием Ксавия, и… И в следующий раз предстал перед друзьями своего учителя старым и согбенным. Он никогда не рассказывал им, что именно с ним произошло. Людям нужно было верить в Хранителя. И тем более — в своего друга. И всякий раз, когда кто-то из них ловил Кадгара для неизбежного разговора, ему казалось, что в его горле поднимается солёная волна. Он выдавливал общие фразы и незначительные детали, говорил о том, что его учитель погиб героем. Переводил течение разговора в сторону действительно важных вещей — вроде того гигантского Тёмного портала посреди болот, который исторгал из себя орды завоевателей. Лотар что-то подозревал: он, единственный из них, кто видел Кадгара ещё в Каражане, с трудом разжал челюсти, чтобы спросить о Скверне. Он знал Медива куда дольше его ученика. Может, он знал то, что стоило бы знать и самому Кадгару до того, как он оказался под каражановой крышей и посмотрел в глаза, полные этой самой Скверны. Может, сердце Медива было отравлено давно, и никто бы ничего не смог сделать. Кадгар словно сломанная гнумская пластинка повторял слова о том, что Медив погиб, сражаясь. Защищая своего дворецкого, своего ученика, своих людей и мир, который хранил. И однажды Лотар перестал спрашивать. Перед ними разворачивалась новая война. Им предстояло похоронить ещё много героев. В пальцах закололо, и Кадгар отдёрнул руку подальше от головы: над кожей заплясали аркановые ленты. Те самые, которыми он так часто орудовал в схватках с выеденными Скверной орками. Их шаманы были непредсказуемыми, использовали новообретённую силу так, как Кадгар никогда бы даже не подумал. Те поединки тоже многому его научили. Но тогда он был замкнувшимся в себе, обожжённым судьбой юнцом, заключённым в тело старика. И магия, которая вернулась к нему после, была ещё страшнее того океана, что плескался в нём прежде. Кадгар до сих пор не мог понять, как именно ему удалось оторвать от тела безумного Аспекта Земли куски его брони.* Он творил волшбу без посоха, не полагаясь ни на какие сосуды, кроме своего слабого тела. И сила грозилась расколоть его на части. Может, он в самом деле того желал. Где-то глубоко, глубоко внутри. Его собственные затонувшие сокровища, которые на самом деле были запрятанной в кованые сундуки болью. Ленты заклинаний лениво вихрились вокруг ладони, и Кадгар старался дышать медленно и глубоко, в немного рваном темпе, как научили его магхары. Они были мастерами медитации — те из них, кто наведывался в Земли Предков и склонял голову перед Троном Стихий. Подумать только, а ведь было время, когда Кадгар видел в них только яростных завоевателей, которые не могли остановиться ни перед чем. Конечно, можно было обвинить во всём демоническую кровь, которую некоторые из них пили под давлением, но это было бы слишком легко. Даже среди орков, чьи глаза горели алым, были те, кто не забывал о чести. Те, кто останавливал занесённую руку. Спорил со своими вождями. Шаманы, выходившие один на один с древним стариком, которым выглядел Кадгар, поначалу смеялись. А потом склоняли головы, признавая победу. Кадгар знал, что договориться можно со многими. В конце концов, он ведь когда-то выпытывал секреты магии у самого настоящего демона. И не в грозном противостоянии, а за дружеской беседой. Ему понадобилось время, чтобы увидеть себя со стороны — злобного, сухого, почти искрящего от магии — и остановиться. Что-то изменилось после поединка с Титаном. И дело было не во внешности, и даже не в магии — которая тоже тревожила, потому что порой казалась попросту чужой. Не чуждой, нет, но чужой, словно он залез не в тот колодец, но его почему-то не стали гнать палками, а милостиво разрешили зачерпнуть немного арканы. Словно видели в нём лишь того, кто мучается жаждой. Дело было в чём-то надломленном, что смогло выправиться только после того, как Кадгар оказался отрезанным от родного мира, полного сожалений, и остался наедине с самим собой. С непривычным собой, которого ему предстояло познать. Может, и хорошо, что не осталось никого, кто помнил бы его прежнего. Как разочарованы были бы они, встреть его сейчас… Кадгар знал, о чём говорит. Он виделся с остатками своей семьи. Пусть младшие ещё иногда пытались пойти на контакт, но что они помнили, кроме тумана, скал и безответственности? Плохие шутки?.. Кусочки аркановых заклятий вдруг дрогнули и сменили направление: октариновые символы поползли по столу, свернулись вокруг нааровской пластины и растворились в её неясном свете. Кадгар нахмурился. А потом почти подпрыгнул на месте — спина этому манёвру не обрадовалась. За своим небольшим путешествием по волнам памяти он успел позабыть о том, над чем корпел половину ночи. И когда она только успела засиять? Давно ли светилась? И почему притянула к себе магию? Неужели Наару таки надоело, что Кадгар всюду суёт свой нос, и они решили от него избавиться? Даже в качестве неудачной утренней шутки это звучало глупо. Кадгар опёрся ладонями о стол и навис над пластиной. — Что же ты задумала? — проговорил он в пустоту комнаты, спустя секунду осознав, что разговаривать с предметами — не самое лучшее его решение. Конечно, он уже тыкал в пластину всеми знакомыми ему заклинаниями, которые помогли бы ему понять хоть что-нибудь, — безрезультатно. Но разговоры тоже не всегда приводили к каким-то результатам. Иногда нужно было действовать. Или отыскать в библиотеке Стражей Тирисфаля что-нибудь полезное: тамошнее собрание могло бы посоперничать с коллекцией Каражана. Хотя порой Кадгар подозревал, что это была одна и та же библиотека. Просто с очень хорошим чувством перемещения в пространстве. А то и времени. Пластина засияла ярче, или ему показалось? Вроде бы, ему всё-таки удалось удачно прошерстить геометрию её заклятья. А на пластине, конечно, было такое. Похожее на дверь. Или ключ. Или замок. Кадгар выглянул в окно и сощурился от утреннего солнца. Потом снова опустил взгляд на пластину и уже с большей уверенностью произнёс. — Ты ведь не портал... Сказал он это полувопросительно, но пластина всё равно отозвалась лёгким ритмичным рычанием. Кадгару понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: зачарованная игрушка Наару над ним смеётся. Верховный маг Кирин-Тора за всю свою слишком уж долгую (по ощущениям) жизнь был предметом множества самых разных шуток. Большинство даже высыпалось из его собственного рта. Но он не мог припомнить случая, когда над ним смеялся бы артефакт. Кадгар на всякий случай ущипнул себя чуть повыше запястья, чтобы удостовериться: слухи про спящих в Хрустальном лесу, прямо внутри звенящих деревьев магов доходили и до него.** Провалиться в магический сон просто, а вот выбраться из него… Пластина рыкнула ещё разок и потускнела. Или это солнце зашло за одну из даларанских башен? Кадгар склонился чуть ниже. Провёл над пластиной рукой. Прочёл над ладонью ещё пару аркановых лент, но артефакт никак на них не отреагировал. Похоже, выключился. Или провалился в тот самый сон, из-за которого Кадгар рад был убраться из Нордскола. Что-то было в тех лесах даже куда более пугающее, чем нежить. Что-то такое же древнее, но более неотвратимое. Вроде законов, по которым повторяется история.** Кадгар покачал головой и выпрямился. Направился к двери — нужно было удостовериться, что Атиеш дождался своего нового хозяина и не станет поводом для срочного собрания Совета Шести. Остановился у порога и оглянулся на пластину: та всё так же лежала на столе, словно не подавала признаков жизни несколько минут назад. — Я за тобой слежу, — с нажимом произнёс Кадгар, махнув в сторону стола рукой, усмехнулся и отправился вниз. На этот раз ему, пожалуй, не помешает чашечка кофе. *** Иллидари всегда находили Кадгара в самый неподходящий момент. Они двигались почти бесшумно, даже несмотря на свои громоздкие клинки, когти и изредка показывающиеся копыта. Им стоило бы носить колокольчики. Когда Кадгар пошутил об этом в одном из шатров их азсуновской ставки, Каин задумчиво хмыкнул, Аллари радостно вскинула брови, а Циана очень вежливо поинтересовалась, какое преимущество это даст в бою. Только Джейс, сидевший в тени, улыбнулся уголком рта, но этого Кадгар не увидел. Ему пришлось спешно замять эту тему и никогда к ней не возвращаться. И забыть, что он видел потом Аллари в торговых рядах Даларана, выспрашивающей у готового под землю провалиться (какая жалость, что Даларан был летающим городом) продавца, какой из бубенцов он бы посоветовал для борьбы с Легионом. Сложно было понять, были ли они такими всегда, или так повлияли на них годы сражения с демонами — внутри и снаружи. Кадгар знал об их борьбе, потому что задавал вопросы. Иллидари отвечали ему, потому что он, в отличие от многих, слушал. Фраза про колокольчик почти сорвалась с его языка, когда из теней вышла Кор'вас, и Кадгар чуть не упал с лестницы в библиотеке. Он вовремя остановился и улыбнулся ей — у Кадгара не получалось относиться к иллидари иначе. И не только потому, что они напоминали ему о прошлом. Иллидари были солдатами, но походили на потерянных детей, которые никак не могли выбраться из леса. Несомненно, очень могучих, вооружённых до зубов детей, но всё же детей. Скверна в их жилах горела огнём, но походила больше на пламя десятков свечей, чем на ревущий пожар. Кадгар с щемящим восхищением наблюдал за тем, как они чертят руны копытами и когтистыми лапами, как позволяют эмоциям отражаться в движениях крыльев, — в те редкие моменты, когда они решили их проявить. — Кадгар. Кор'вас склонила голову в приветствии и чуть не снесла с полки плохо поставленную книгу. Кадгар поправил её, повторил наклон головы и произнёс: — Кор'вас! Какими судьбами? Ему нравилось, что иллидари в большинстве своём восприняли его просьбу об обращении без титулов всерьёз. Некоторым волшебникам стоило бы у них поучиться, право слово. Пламя во взгляде охотницы чуть поутихло — Кадгар уже знал, что это был её вариант прищуривания. Смотреть в глаза охотников на демонов было сложно — неудивительно, что многие прятали их под повязками. Зрению это на самом деле не мешало, но Кадгар никогда не испытывал с этим трудностей. Может быть, потому что уже всматривался в Скверну. И иногда видел в ней только выжигающую пустоту. Кор'вас подалась вперёд — так, словно принюхивалась, и Кадгар попытался вспомнить, как давно добирался до ванны. — Странно, — наконец, произнесла она. И отклонилась обратно. — Странно..? — Кадгар приподнял брови. — От тебя пахнет круговертью. Архимагу Даларана и главе Совета Шестерых не пристало объясняться перед солдатом из Запределья. Ведь так? — Я в последнее время действительно забегался, так что… — Нет, — отрезала Кор'вас. — Не человеческой круговертью. Нашей. Кадгар нахмурился. — Ты ведь сейчас не о..? Её молчание само по себе было ответом. Круговертью пустоты. От Кадгара пахло круговертью пустоты. Он даже не знал, что у неё есть какой-то особый запах. И в последний раз он хоть как-то взаимодействовал с ней так давно, словно это было в прошлой жизни. По ту сторону Тёмного портала. Когда его магия всё ещё отказывалась к нему возвращаться. — На что похоже? Можешь описать? И как воспринимается, только на уровне нюха или в спектре демонического восприятия то…? Кадгар осёкся. Кор'вас была не из тех, кого стоило заваливать подобными вопросами. К тому же, она явно искала его для дела. Кадгар выждал несколько ударов сердца. — Что-то важное? Охотники на демонов не стали бы искать его только для того, чтобы поболтать о запахах сегодняшнего дня. Дело наверняка касалось Столпов. Кадгар прикрыл глаза и понадеялся, что до тех, что они уже успели найти, не добрались воры. По Даларану ходили странные слухи о банде, которая планировала ограбление века, и в их команде были гоблин и эфириал, а это было катастрофичным сочетанием. — Да, — выпалила Кор'вас, и губы её изогнулись в странном жесте. — Мы нашли нашего господина. Кадгар ещё ни разу за всё время знакомства с Кор'вас не видел, чтобы она улыбалась. Зрелище было одновременно трогательным и пугающим. — Господина? ...Иллидана? Иллидари всегда говорили о нём так, словно он выбежал в ближайший магазинчик за углом и вот-вот вернётся. А на самом деле не возвращался уже много лет. Кадгар к этому настолько привык, что ему пришлось переспросить. Он далеко не сразу узнал о том, что Гул’дан стащил из Казематов тело, и тем более не сразу связал, что орочий чернокнижник не стал бы хватать первого попавшегося охотника, чтобы использовать его как вместилище для Падшего Титана. Кадгар вспомнил его пронзающие до самых глубин глаза — казалось, что он видит в тебе то, о чём не знал даже ты, видит каждую частичку звёздной пыли, из которой ты собран — и содрогнулся. Он бы хотел больше никогда не чувствовать на себе этот взгляд. Не поднимать руку на смертную оболочку Падшего. Может, второго раза он попросту не выдержит. Кор'вас улыбнулась ещё шире — так, что стали видны её острые клыки. — Жду не дождусь, когда смогу вырвать Гул’дану руки. Кадгар не был уверен, что иллидари всегда знали, что произносят вслух, а что остаётся только в их мыслях. Впрочем, когда внутри тебя пылает душа демона, которая давно стала твоей, вряд ли стоит беспокоиться о фильтре между мозгом и ртом. В какой-то степени он разделял чувства Кор'вас. В менее кровавой степени. Хотя одно то, что Гул’дан был постоянным источником головной боли для архимага, заставляло его задуматься… Лишить рук можно и в чуть более метафорическом, но не в менее опустошающем смысле. Вытравить всю магию из-под его кожи. Всю без остатка, и Скверну, и знания предков… Хотя Кадгар сомневался, что в Гул’дане осталось что-то кроме Скверны. Даже в этом, уже втором на его кажущемся бесконечным жизненном пути. Кадгар понял, что замолчал посреди разговора, но Кор'вас, похоже, и не ждала ответа. Лишь улыбнулась ещё шире — так, что рубцы на её щеках прочертили складки — а потом резко сбросила улыбку и прошипела: — Но они не пускают нас в город. И Кадгар понял, зачем она пришла. Даже не за подтверждением — просто предупредить. Потому что через несколько часов Кадгара нашли посланные сурамарскими магами син’дорай. Шал’дорай готовы были открыть ворота своего города для чужаков. Почти. Потому что город, конечно, забаррикадировали изнутри. И дурнеющие от магии Ночного колодца аристократы были не прочь помочь парочке сомнительных демонов. Лишь бы вино лилось рекой. Кадгар взял пластину с собой. Конечно, он взял пластину с собой: что бы он ни думал теперь про Наару, когда они говорят «прыгай», стоит хотя бы поднять одну ногу. Скорее всего, тебе так или иначе придётся прыгнуть. Но ты хотя бы будешь к этому немного готов. Он и так таскал пластину повсюду: в последнее время в потайном кармане пониже чешуек на кафтане, чтобы чувствовать, как грани иногда чуть впиваются в рёбра, потому что однажды чуть не потерял проклятую вещицу. Узнал об этом моментально: пластина полыхнула, словно маяк в ночи. Не заметить её было невозможно. От безысходности Кадгар пытался плести изучающиеся заклятья с помощью Атиеша, на что пластина ответила очередной огненной выходкой и прожгла кровать, на которую Кадгар имел неосторожность её скинуть. Спросить было, как назло, не у кого: Наару звенели где-то за пределами его досягаемости, а те, что поклонялись Свету, только руками разводили. А если умудрялись дотронуться до пластины, тут же матерились, несмотря на все свои обеты. Слишком горячо. Слишком холодно. Слишком слишком. И последнее Кадгар мог понять: пластина была не особо тяжёлой, но он ведь таскал её постоянно. И не молодел. Он стал опираться на Атиеш чаще, чем признался бы даже самому себе. И приобрёл привычку еле слышно переговариваться с пластиной, бормоча себе под нос, чтобы никто не слышал. А если бы и услышал, то подумал бы, что Кадгар опять зубрит магические формулы. Или речь повторяет. Или чем там вообще занимаются архимаги? Кадгар жаловался пластине на Совет. На беспредел с синими драконами. На беспредел в Вальшаре. На беспредел в Тотемах и посреди золотистых берёзовых берегов Штормхейма. Задавал ей риторические вопросы — или вопросы, на которые отвечал сам. Бросался в неё идеями, просто чтобы нащупать среди них нужную. Иногда ужасно шутил, потому что в нём всегда был запас ужасных шуток, но не всегда представлялась возможность их использовать. А иногда… иногда Кадгар просыпался посреди ночи и пытался изгнать прошлое, которое вернулось к нему во снах. Прошлое, которое должно было остаться в прошлом. Оба наполненных Скверной взгляда, один из которых он никогда не видел, потому что тот был скрыт повязкой. И двулунные небеса. И дрожащие пальцы, которые чертили руны, но магия не отзывалась. Не отзывалась. И снова не отзывалась. И подвалы. И псов. И прожжённый плащ. И призраков. И демонов. Пластина светилась. Рычала. Иногда в такт, иногда беспорядочно. Порой казалось, что она всё понимает. В другое время — что она бесполезна и создана в дикой попытке измерить Кадгарову веру. Он продолжал упрямо таскать её с собой не столько потому, что помнил слова Наару, но из-за того, что привык к её успокаивающему весу, редкому рыку и такому же редкому свету. На ступенях Цитадели Ночи она словно взбесилась. Жгла так, что Кадгар чувствовал это сквозь несколько слоёв ткани: он несколько раз промазал из-за пульсации заклинаниями. Но она не исчезла — продолжилась, нарастала. Входила в раж. В закутке с Тихондрием Кадгар почуял запах палёного: пластина прожгла слой кармана. Так, словно знала, что не стоит прожигать дальше. В Шпиле её пульсация превратилась в чёткий ритм. Сердце Кадгара заходилось примерно в таком же, когда они спешили к темпоральным ловушкам верховной магессы, и выше, выше, выше… Туда, где Гул’дан готовился приветствовать своего господина. Туда, куда нельзя было опоздать. Пусть даже на этот раз Кадгар был не один, в глубине души он знал, что Падший Титан снова повернётся к нему, отыщет его чужими глазами, потянется к нему чужими руками, чтобы разорвать на клочки и выпить весь его океан. Они почти не успели. Их встретил сгусток сплошной тьмы с колодцами скверны вместо глаз — расправил эфемерные крылья, и Кадгар приготовился к грому голоса Предводителя Легиона… но потом тень рассеялась, распалась под натиском заклинаний, мечей и упорства, и настало то самое время, когда Кадгар узнал, что нужно делать с пластиной. Вытащить её на свет, не обращая внимания на рыки и сияние, и наблюдать за тем, как раскалывается кристаллическая тюрьма Иллидана, и… Кадгар знал, что судьба жестока. Ещё он знал, что от неё невозможно убежать. Потому он не должен был удивляться тому, что из осколков зелёного камня и праха поднялась не просто последняя надежда Азерот, тот, о котором так пеклись охотники, и чуть не случившийся сосуд для Падшего Титана. Это был его демон. Конечно, он не имел права называть его своим. Кадгар ничто в этой жизни старался не называть своим, чтобы не испытывать судьбу, которая любила отнимать у него всё и всех: кроме ненавистного титула и посоха, который напоминал об ошибках больше, чем помогал направлять магическую энергию. Кадгар прекрасно справлялся и без него — у него ведь были руки, спасибо большое. Но Атиеш был напоминанием. А иногда — довольно удобным костылём. Например, сейчас, когда Кадгар увидел знакомые зелёные татуировки, и знакомые крылья, и земля ушла из-под его ног. На какое-то благословенное — или ужасное, никак, никак не решить — мгновение он подумал, что ошибся. А потом с такой силой оперся на Атиеш, что сурамарская волшебница, чьё имя Кадгар опять забыл, с беспокойством стрельнула в него взглядом. Он не стал объяснять — просто качнул головой, что можно было расценивать как угодно. И волшебница, вроде бы, успокоилась. А потом Кадгар заметил, как она косится на последнюю надежду мира, на их рогатого и крылатого чемпиона, и понял, что ничуть она не успокоилась. И в этом он её прекрасно понимал. Его собственное сердце готово было выпрыгнуть из груди и вернуться обратно в Запределье, лишь бы не биться в опасной близости от того, кого давно потеряло всякую надежду увидеть. Кадгар закрыл глаза, досчитал до трёх, сделал глубокий вдох, а потом снова досчитал до трёх и выдохнул. Открыл глаза и тут же натолкнулся на демонический взгляд, который прожёг его насквозь. К счастью, совсем не в буквальном смысле. — Талисра! — выдохнул Кадгар, вдруг вспомнив имя сурамарской эльфийки, и та вопросительно выгнула в его сторону бровь. — Нет, я… — замялся Кадгар, судорожно пытаясь придумать хоть что-нибудь. — Хотел бы поблагодарить вас за помощь. — Я не нанималась в чернокнижники, — сухо откликнулась Талисра. — И хотела избавить свой город от демонов, а не приумножить их численность. Кадгар открыл было рот, но его опередили. — Не волнуйтесь, Талисра, — процедила Тиранда, которая выглядела так, словно хотела провалиться сквозь землю. — Этот демон очень не любит конкуренции. И оказалась права. ________________________________ *Однажды давным-давно, во времена второго Варкрафта, Кадгар гонялся за Смертокрылом, который утащил череп Гул’дана. Броню его он покорёжил, когда помогал Груулу. **Это очень тонкий (или очень толстый, как посмотреть) намёк на квесты Серебряного Турнира, связанные с Девой Озера, мечом и, соответственно, артурианскими легендами. Мерлин в них (легендах, а не квестах X)) заключён в дерево и спит там, должно быть, до сих пор. Никому такого не пожелаешь.