В [моём] будущем нет ничего, кроме демонов

Умирать было труднее, чем ему казалось. А ведь смерть так часто дышала ему в затылок, что стала почти доброй знакомой. Или знакомым. Кто знает, которая из воплощений смерти пришла бы за ним в те времена, когда он ещё не лишился глаз? Тогда ему тоже показалось, что он умирает. Голова полнилась огнём и видениями, и было нестерпимо больно и нестерпимо много. Столько миров, столько жизней, которые заканчивались по прихоти того, кто не смог смириться с порядком вещей. Пылающий Крестовый Поход оставлял после себя пепел, перемешивающийся со звёздной пылью. Кто мог увидеть всё это и не попытаться его остановить? Умирать было трудно, потому что он ещё столько всего не успел. Столько всего не проконтролировал. Столько всего не увидел… не сказал… не услышал в ответ. Смерть застряла в нём жгучим клинком. Сожалением. Виной. Чем-то ещё, что уже не было времени понимать… Полыхнула ли в нём надежда на тех, кто был похож на него, кто тоже видел слишком много и не мог сидеть сложа руки? Было нестерпимо. Было горько. Было. А потом перестало быть. Иногда он задумывался о том, какая судьба ждёт его в самом конце истории: о чём только не задумаешься за десять тысяч лет, проведённых под корнями мирового дерева. Стал бы он освещающим ночь светлячком, сбивающим с дороги, предающим доверие путника? Оказался бы в пустоте, которая скрывала в себе демонов, а потом выплёвывала их обратно в миры, потому что ничто (даже бездна) не может удержать в себе столько противоречий? Или просто закончился бы, как пересохший ручей, как костёр, превратившийся в кучку тлеющих углей? Реальность, как водится, оказалась куда сложнее предположений. Смерть выбросила его в пустоту, на границе которой он стоял ещё тогда, во льдах на вершине мира, после встречи с мальчишкой Менетилом и голосами в его голове, — а потом Иллидан услышал рокот волн, и на какое-то дикое мгновение подумал, что вернулся в круг пентаграммы с неумело начертанными рунами. Но шум этого моря — мёртвого моря, моря Хелии, владычицы царства мёртвых — был совсем другим. Как умудрился он так легко спутать его с аркановым прибоем, который в последний раз видел так давно, что это можно было считать сном? Потому что хотел спутать? Потому что надеялся услышать его, пусть даже после смерти? Мёртвое море было хлёстким и острым: оно выло надрывно и тонко, совсем непохоже на рёв почти первобытной арканы. Умирать было трудно, потому что смерть не закончилась: она растянулась во времени, как потерявшийся в песках бронзовый дракон. Смерть была пустотой, и воем душ на Нагльфаре, и солью вперемешку с гнилью… а потом смерть превратилась в свет. Поначалу обжигающий и непривычный. Ограничивающий. Усыпляющий. Иллидан тонул в нём, словно ребёнок, так и не научившийся плавать. От света хотелось закрыться крыльями, но в смерти у него не было крыльев. Не было магии и свирепого взора, — было только странное чувство, похожее на то, полузабытое, из детства, когда Иллидан всё ещё верил во что-то кроме самого себя. Смерть сложила его пополам, ужала до одних только мыслей, до чего-то, чему он не мог найти название. Стал ли он наконец блуждающим огоньком, которого просто ещё не выпустили в лес? Но вместо леса… вместо леса Иллидан услышал океан. На этот раз — тот самый. Нить незнакомых, — он никогда их не слышал — но в то же время знакомых — по цвету, тексту и ощущениям — заклинаний вилась над ним, тянулась к нему, старалась уловить его суть… и Иллидан пытался помочь ей. Но свет обжигал и топил, и Иллидан терял мысли. Выныривал на поверхность, сталкивался с шумом незнакомого города, речами какого-то совета и звоном посуды, падал обратно… и слушал. Сначала — плеск аркановых волн, то почти ленивый, то яростный, как при небольшом шторме. Потом — голос. В основном тот, что раздавался совсем близко. — Ты ведь не портал… И заключённой в нааровской пластине Иллидан пытался ответить. Хоть чем-нибудь. Хоть как-нибудь. Но у него не было горла, и не было клыков, и языка тоже не было. Его маг изменился — люди вообще имеют ужасающую привычку быстро меняться. И вместе с тем — вместе с тем остался прежним. Но самое главное… Самое главное — он жил. Он и его океан всё ещё были здесь, всё ещё шуршали частью вселенского механизма, даже после безнадёжной схватки с Падшим Титаном, самим Саргерасом, которого Иллидан поклялся остановить. И это казалось почти насмешкой. Почти чудом. Но с другой стороны — чем-то почти неизбежным. Саргерас выжег его глаза и заставил увидеть пылающие под шествием Легиона бесчисленные миры. Он выжег и всё то, что осталось от его здравомыслия, прямо там, в стенах Каражана, из которого Иллидана выбросило обратно в тюрьму в основании Хиджала. И пусть Саргерас всё ещё стоял во главе своего жуткого Пылающего Легиона, но он пока ещё не победил. А теперь… теперь и не победит. Умирать было трудно. Вернуться к жизни было легко. Ещё легче — сомкнуть пальцы и вырвать орочьего шамана из порочного круга. Чтобы никому не пришлось делать это вместо него. Но поднять взгляд на мага — Кадгар, его звали Кадгар, и это ли не странно, человек с дворфийским именем? — было трудно. Почти так же трудно, как посмотреть в глаза Тиранде — она тоже была здесь, на вершине мира, в момент перерождения того, кого когда-то освободила из тюрьмы. Зачем? Потому что у неё были свои сожаления и невысказанные слова? Вряд ли затем, чтобы передать что-то подобное от его брата. На мгновение в Иллидане поднялась эта привычная уже волна, которая сопровождала любые мысли о Малфурионе: они могли сколько угодно делать вид, что умеют вести цивилизованный диалог, но оба так и не смогли отпустить свою изломанную пророчествами и порывами юность. Иллидан сделал тогда множество глупых выборов. Но не он один. Взгляд Тиранды обжигал холодом и чем-то, слишком похожим на жалость, которой, казалось, она сама стыдилась. Однажды ему уже приходилось её хоронить, но она вернулась, прекрасная, сияющая и всё такая же недостижимая. Тюремщица соврала им, потому что это она умела лучше всего… её жизнь была охотой.* Жизнь Иллидана тоже превратилась в охоту. Это ли не иронично? Иллидан посмотрел на Тиранду — холодный свет луны и пламя пустых глазниц на мгновение схлестнулись. Она сдвинула брови и чуть вскинула подбородок. Чего она ждала от него? Что знала о том, что произошло с ним за Тёмным Порталом? Вряд ли что-то хорошее. А потом губы её зашевелились, и Иллидану потребовалось несколько мгновений, чтобы узнать молитву лунным лучам. Взгляд её не потеплел, но брови расслабились. Она видела в нём предсказанного на заре времён Избранного. Того, каким не воспринимала его даже десять тысяч лет назад, когда он был знамением в глазах всего своего народа. Иллидан сжал зубы и отвёл взгляд. Посмотрел на мага — словно подсолнух, обречённый следить за солнцем. Краем глаза он заметил, как чуть шевельнулись в удивлении Тирандовские уши: милая привычка, преследовавшая её с юношества. Которая ему так нравилась. Он всегда видел её идеальной, даже после того, как его взгляд на мир изменился, и жрица Элуны засияла нездешним светом, словно луна, спустившаяся с небес. А Тиранда в ответ всегда видела в самом Иллидане что-то такое, что упускал он сам — что позволило ей открыть двери его клетки тогда, давным-давно, и прийти сюда, в древний город, полный болезненных воспоминаний их народа. Что видела она сейчас, когда старший из братьев Ярости Бури сделал шаг назад и в сторону, ближе к человеку, с которым она почти не разговаривала? Что видела она, кроме ошибок прошлого и способа победить? Стала бы она разговаривать с Иллиданом? Или пришла сюда по большей части по зову долга? Он не готов был это выяснять. Не хотел слышать, как она назовёт его последней надеждой этого мира — или, ещё хуже, не назовёт никак. Ему и не потребовалось этого делать, потому что маг почти бездумно начертал в воздухе знаки перемещения и захватил Иллидана с собой. …а потом чуть не утонул в собственном океане. Тёмном и таком глубоком, что у Иллидана кружилась голова. Порядок и разверзнувшаяся в нём бездна ещё никогда не были настолько близки. Ни через метафорический мост, ни даже в одном единственном шаге друг от друга. Что-то с этим океаном было не так. Не как тогда, много лет (не по меркам эльфов, но последние годы были такими насыщенными, что составляли свою, особую вечность) назад, когда юный маг ещё учился, ещё пытался совладать с течениями и не осознавал своего потенциала. Хотя, может, не осознавал и теперь. Не до конца. Не делая лишних шагов в сторону от арканы, потому что уже успел оступиться… Что случилось с ним? И когда? Не потому ли от блестящей тьмы его волос не осталось и следа? Аркановый океан почти шипел — как загнанный в угол зверь. Что его так испугало? Иллидан потянулся к собственной силе, упёрся когтями в библиотечный пол и окунулся в чужую бурю. Он, кажется, что-то говорил. Подобно сирене, зовущей заблудшего моряка — но не на острые скалы, а домой. Имя скатывалось с языка слишком легко — а ведь он так привык называть мага титулом. Кто называет сына «доверием»? Та же мать, что легко обвиняет его во всех бедах, которые оставил он за своим плечом. Но как ещё назвать того, кто заваривает чай демонам, разговаривает с незнакомыми артефактами вслух и встаёт между сильнейшим из известных Мирозданию демонов и собственным миром, зная, что вряд ли сможет сделать достаточно, но не может просто ничего не делать? Имя его не застревало меж зубов, не царапало горло, потому что для Иллидана он стал доверием давным-давно. Ему не нужно было представляться. Иллидан сжимал когти до тех пор, пока Кадгар не вспомнил, что, вообще-то, надо дышать. И теперь говорил ему о том, что в его честь назвали траву. Иллидан замер. Если это была шутка, он её не понимал. Нет, погодите-ка, он успешно (вроде бы) шутил всего несколько минут назад, это вовсе не незнакомый ему концепт. Но если это не шутка… что он упускает? Какие вопросы вообще приемлемы в данной ситуации? В голову полезли дежурные фразы для светского разговора, которые Иллидан зубрил перед выходом в свет при дворе королевы Азшары. Она любила формальности. Но магию она любила больше, и Иллидан готов был мириться с неудобной одеждой и ничего не значащими разговорами о погоде, куда слоями накладывались вежливые выражения, глагольные формы которых давно вышли из употребления в калдорайском. Ещё королева Азшара любила демонов — в каком-то смысле. Интересно, что она сказала бы, увидев Иллидана сейчас? Она помнила его учеником чародея, таскающимся за Ксавием и бормочущим себе под нос. Стала бы она заговаривать с ним о погоде? Иллидан мысленно мотнул головой. И как распоследний идиот произнёс: — В мою честь назвалась целая армия. Кадгар, благослови его Элуна, тут же заметил: — Да, знаю, и это ведь… это не кажется тебе странным? То есть, у вас же были варианты? Голосование? Они сами так однажды решили, или ты этому способствовал? И почему не назваться «Детьми Бури», если так уж надо… Кадгар продолжал говорить, и Иллидан разжал когти окончательно: плечи мага наконец расслабились. Как вести себя с тем, кто, может быть, не дал тебе окончательно погрузиться в безумие? Кто не только задавал вопросы, но и слушал ответы, кто помогал, не думая, кто видел в тебе не демона и не Предателя, не владыку и не бесконечное разочарование? И, может быть, если Иллидану повезёт снова, — не Избранника, посланного свыше? Иллидан убрал крылья назад и вытянул их до самых кончиков — так, что на мгновение они сомкнулись, подобно тонким крыльям бабочек. А потом расслабил. Поводил плечами. Смерть, к сожалению, мало походила на сон: он совсем не чувствовал себя отдохнувшим. Он вдруг ощутил, как мир опускается на его плечи — снова, и совсем не так, как тогда, когда это был лёд и металл, а не сера, пламя и космический ужас. Голос мага был чем-то средним между якорем и колыбельной: Иллидан улавливал интонации, но терял суть слов. Волны арканового океана всё ещё бились о метафорические невидимые берега своего сосуда, но уже куда спокойнее. Как после прошедшей бури, не потопившей ни одного корабля. Взгляд Иллидана заскользил по библиотеке. Он успел прочувствовать окружающий декор на себе при самом появлении, когда задел низкую часть потолка рогами: перемещение вывело его из равновесия, и он упал бы, если бы не зацепился маховым когтем за книжную полку. Телепортация крючком поддела его под рёбра и протащила сквозь складки пространства так быстро и так аккуратно, что у него даже голова не закружилась. Иллидан не соврал, когда заметил, что мастерство мага лишь окрепло. Он мог бы пересчитать по пальцам рук знакомых волшебников, которые могли бы с такой же лёгкостью и точностью кого-то перенести. Пару сантиметров вправо, и Иллидан мог лишиться крыла: оно стало бы частью здешних стен. Многие умели телепортировать целые толпы народа, этого у смертных не отнять, но чтобы делать это без пентаграммы? Без парочки амулетов? Без хотя бы арканового круга, вычерченного в воздухе силовыми линиями? (Без пассов посохом-проводником — и тут Иллидан мог только порадоваться расплывшемуся внутри него удовлетворению. Он был прав насчёт того, что проводники только сдерживали юного мага). Под пальцами Кадгара не появилось даже ни одной самой завалящейся руны: да, он начертал круг перемещения, но тот даже не вспыхнул аркановым сиянием. Где он этому научился? Вряд ли в одной из здешних книг… хотя коллекция впечатляла. Иллидан заметил позади Кадгара знакомые кирпичики пера не самых ужасных волшебников его современности и даже несколько томиков по калдорайской медицине. Удивительный набор. Интересно, что было в соседних комнатах? Иллидан резво повернулся — Кадгар замолчал и теперь смотрел на него, едва уловимо склонив голову к плечу и прищурив глаза. Серые, как море перед штормом. С аркановыми звёздами в глубине, как почти насмешливое отражение горевшей во взгляде Иллидана скверны. Повисшая между ними тишина была странной: не неловкой, но такой, словно после неё должно было прозвучать что-то оглушающее. Может быть, не буквально. И всё же… Иллидан всё ещё смотрел на него сверху вниз, но совсем не ощущал себя в более выгодном положении. Взгляд Кадгара был изучающим и пронзительным… такой мог бы принадлежать одному из охотников на демонов, которые видели куда больше, чем все остальные живущие под небесами Азерот. Иллидан почти разомкнул челюсти, чтобы произнести что-то банальное, вроде «Я рад нашей новой встрече». Или более подходящего «Каков наш следующий шаг?». Или чего-то совершенно неприемлемого. Но, когда Кадгар приподнял уголок рта и сам начал было что-то говорить, Иллидан обнаружил, как из его горла буквально выпадает: — Чаю? Слово вырвалось сквозь его клыки со странным хрипом, и Иллидан поборол желание прокашляться, — только качнул слегка крыльями и приподнял плечи. Кадгар окинул его таким взглядом, словно заметил его неловкость. Иллидан забыл, как хорошо маг научился читать его — лучше, чем некоторые свои магические книжки. Может, лучше даже, чем любой из тех, кого Иллидан только знал. Но главное, Кадгар продолжал смотреть на него. Не украдкой, не так, словно хотел оказаться как можно дальше отсюда, а почти с удивлением, словно за последние тридцать лет ему никто не предлагал чая. Это ведь… так ведь не бывает? У верховных магов есть какие-то… приёмы? Советы? Что угодно? В памяти снова всплыли балы при дворе Азшары, на которых частенько образовывался уголок академических споров и уголок дуэлей. Подавали ли там чай? Скорее всего, но Иллидан, как ни старался, не мог припомнить этого наверняка. Кадгар нахмурился, — Иллидан вдруг понял, что скучал по этому выражению лица, маг хмурился так часто, что заработал себе особенно заметную сейчас характерную складку меж бровей — и ответил. — Боюсь, тирагардского мха в моих запасах нет, но лисий хвост — неплохая ему замена. Они устроились у низкого столика прямо напротив библиотечной ниши: Кадгар призвал чайник прямо из своей комнаты в «Приюте фокусника». Лисий хвост, чем бы он ни был, действительно оказался неплохой заменой: от горячего чая пахло землёй, от книг — привычной пылью знаний, а от Кадгара — полузабытым запахом самого Кадгара, и Иллидан даже не заметил, когда умудрился провалиться в глубокую дрёму без снов. ____________________________ *имеются в виду события второй половины третьего Варкрафта, когда Майев соврала Малфуриону (а потом и Иллидану), что Тиранда погибла, потому что торопилась поймать Предателя и хотела, чтобы ей помогли. Кель очень вежливо вставил свои «простите, но Тиранда просто в речку свалилась, что-то вы рано её хороните». Братья Ярость Бури в восторге от Майев, в общем, не были.