Исключение (The Exception)

      После ещё одного, на этот раз не особенно примечательного задания от ФРБ, Майклу довелось получше узнать Дэвина Уэстона. Это оказался своеобразный человек, но из-за такого богатства можно было и простить ему (не в очень хорошем смысле слова) эксцентричность. Он тут же завербовал приснопамятную троицу ради угона пяти редких автомобилей.       Делать всё это решили постепенно. Сначала вычислили двух мажоров на спорткарах. Франклин вывел их на Майкла с Тревором, одетых полицейскими. Впрочем, ничего необычного, разве что уж очень Майклу шла форма. «Мне приходится наблюдать возмутительный акт каннибализма. Ей-богу, пончик, хорош жрать, тебе уже не двадцать!» — отвлёк его Тревор, после чего пустился в погоню за мажорами. В туннель. По встречной полосе. Встречной полосе федерального шоссе. Вечером. Как цел и невредим остался — непонятно.       Впрочем, ничего необычного. Остальные автомобили для угона оставили на совести Франклина, давая дорогу молодым и отказываясь от дальнейшего участия в этом деле.       Пару друзей ждало затишье. Несмотря на непродолжительность этого периода, он был достаточно приятен для обоих. Не пересекаясь друг с другом, каждый нашёл себе занятие по душе: Майкл через Дэвина познакомился со своим кумиром, продюсером Соломоном Ричардсом, и стал его ассистентом; Тревор гонял банду «Баллас» вместе с Франклином и его корешем Ламаром, а бойня на Гроув-стрит из-за продажи штукатурки вместо кокаина стала одним из самых крупных событий в районе Чемберлен-хиллз. Словом, мужчины развлекались как могли, стараясь не думать о кризисе среднего возраста. Однако если ты о чём-то не думаешь, не значит, что этого нет.       Своеобразную идиллию прервал звонок Мартина Мадрасо. С этим человеком Майкл хотел бы больше не связываться никогда, но старый мексиканец нашёл его и заставил выполнить какую-то грязную работу, о которой собирался говорить на своём ранчо близ каньона Ратон.       Поручение было рассчитано на двоих, так что Майкл, недолго думая, позвонил Тревору. К великому счастью, друг был не с похмелья и не под кайфом.       На ранчо они приехали почти одновременно. Встреченные у порога дворецким, они оба чувствовали себя максимально неловко.       При появлении Мартина у Майкла сжалось сердце. Он действительно боялся этого человека, его быстрой реакции, бешеной жестокости, холодной расчётливости. От этой высокой худой седовласой фигуры в смокинге, казалось, веяло замогильным холодом, а карие глаза глядели на этих двоих, точно ворон на едва живую лошадь. По сравнению с этим типом Тревор Филипс был идеалом нормальности и психической устойчивости.  — Что ж, Майкл, твой товарищ, вероятно, тоже не знает, кто я такой? — усаживаясь в кресло и буравя бывшего должника неподвижным змеиным взглядом, устало проговорил мистер Мадрасо.  — Как бы сказать… — нервно сглотнув, начал тот. — Понимаешь, Мартин мой хороший приятель…  — Правду! — вскричал мафиози, поднимаясь с кресла.  — Это отмороженный психопат, который избил меня куском арматуры на пороге моего дома спустя десять минут, как я послал по телефону его истеричную подружку. Мы повздорили, а после этого выставил мне счёт. В два, мать его, миллиона долларов.  — То-то же, — Мартин делано расслабился, всё ещё буравя посетителей змеиным взглядом.  — И ты позвал меня сюда ради двух минут морального унижения? — с улыбкой спросил Майкл.  — Совсем у мужика яиц нет. Самоутверждаться за счёт своих должников — это всё, что ты можешь? — бросил Тревор, почуяв, что на его статус психопата посягнули. — Итак, господа, — начал мафиози, будто бы пропустив последнюю фразу, — как видите, моя репутация уже не та, что прежде. Говорят, что я размяк. Даже мой собственный кузен вздумал нарыть на меня компромат. Сегодня он летит в Либерти-сити, и когда он будет пролетать мимо окрестностей, вы собьёте частный самолёт, убьёте парня по имени Хавьер и добудете компромат. Орудие стоит в чёрном минивэне близ обсерватории Галилея.  — И мы это сделаем ради твоего чувства собственной значимости?  — Разумеется, я заплачу. А теперь вперёд. И чтоб без файлов не возвращались!       Конечно, сбивать самолёты не каждый день приходится, но Майкла де Санта этим не напугать. Делов-то: навёл, на кнопку нажал, для верности добил, от минивэна избавился. Дальше можно было довериться старому другу. Разве что червячок сомнения грыз его сердце: а как Тревор отчитается мистеру Мадрасо? Уезжая от обсерватории, он услышал телефонный звонок. «С парнем разобрался, файлы забрал. Я отчитаюсь этому импотенту, не ссы», — отрезал Тревор не терпящим возражений тоном.  — С чего вдруг такая забота? — насторожился Майкл.  — Майк, я тебя знаю. Ты боишься этого сукина сына.  — И ты решил любезно избавить меня от необходимости его видеть?  — Разумеется.  — Только без фокусов. А не то я тебя… Впрочем, это за меня сделают его подельники.  — Да я зайду и выйду! Пончик, не кипишуй.       Когда мистер де Санта только пришёл домой, то раздался второй звонок. Снова Тревор. Выслушивать ничего друг не пожелал, только бросил в трубку: «Планы поменялись. Жду тебя у той заправки в Эль-Бурро Хайтс. И выброси сим-карту».       Опасения, похоже, оправдались, но делать нечего. Авось родной психопат даже удостоит его объяснением, но об этом позже. Из соображений безопасности пришлось угнать какое-то непримечательное ведро, разжиться в соседнем районе сим-картой, старую симку выбросить совсем в другой части города и только затем объявиться на месте.       Темнело, и огромный город заиграл тёплыми огнями. Здесь же тускло горел белым светом ржавеющий фонарь, освещая разом всё пространство около заправки. У отделанного колючей проволокой забора остановился чёрный джип премиум-класса. Судя по оторванному номеру и редкой комплектации распространённой модели, джип принадлежал Мартину Мадрасо. Сердце Майкла невольно пропустило удар, но, к счастью, он взял с собой пистолет.       Как ни странно, в машине сидел не великий и ужасный мафиози собственной персоной:  — Ти, твою ж мать! Что на этот раз? — воскликнул мистер де Санта.  — Садись, расскажу по дороге, — с улыбкой ответил Филипс.  — Я выслушаю тебя сейчас, и это утверждение.  — С чего бы начать сию примечательную повесть? Итак, приехавши на двор к достопочтенному мистеру Мадрасо, я передал ему файлы и потребовал оплаты. Требование моё, к слову, вполне заслуженное, было отклонено в весьма оскорбительной форме. Сей диалог стал напряженнее, и меня принуждали отказаться от заслуженной платы.  — Да ты совсем сдурел, сволочь?! Давай к делу. И вообще, какого чёрта ты начал выражаться как вшивый интеллигент?  — Ну, короче, после долгого состязания в испанской матерной словесности стычка перешла в физическую парадигму…  — Ты его убил?  — И ты туда же… Я ведь не зверь. Уломал его, короче. Тачку забрал вместо оплаты. Залезай быстрее, пока эти суки не пронюхали.  — Надо было мне идти. Так и знал, что это добром не кончится.  — Не дрейфь! Мы с тобой и не из такого дерьма вылезали. -Куда теперь?  — Скрываться. В город нам путь заказан. Расслабься, ничего не попишешь.  — Легко говорить.  — Зато отдохнёшь. К тому же, в этом есть некая доля…ну, это как его…  — Безумства и твоей импульсивности здесь чересчур много.  — Ты никогда не был романтиком. А ведь как в молодости…       Оставшуюся дорогу они ехали молча. Чувства были смешанные: хотелось убить этого придурка, который впутал во всё это дерьмо, и в то же время каждый был немного благодарен другу за возможность хоть что-то поменять в жизни. Они уезжали, покидая этот холодный город тёплого климата, и будь что будет.       Если честно, идея бегства от каких-то долбанутых мексиканцев не нравилась обоим, но если Тревор понимал, что по-другому быть не могло, то Майкл был зол на друга. Холодный и усталый взгляд голубых глаз леденил Филипсу сердце, и тот будто бы случайно коснулся руки товарища. Сначала мистер де Санта сидел с постной миной, а потом внезапно прыснул.  — Что такое? — спросил Тревор.  — Сцена, как из долбаной мелодрамы. Извиняться он тут собирается, точно дон Педро перед какой-нибудь Кончитой, — со смехом ответил Майкл.  — Чёрт, это было реально по-гейски!  — До тебя только сейчас дошло?! Серьёзно?  — Ага. Ты уж извини.  — Ты о чём?  — Обо всём.  — Больной ублюдок. На всю голову.  — Знаю. Такова моя натура, ничего не попишешь.  — И зачем я с тобой связался?  — Не устоял перед моим обаянием. А также перед фактом того, что я спас твою жирную задницу.  — Я был молодой дурак.  — И я. Так что аргумент недействителен.  — Ещё тогда можно было понять, что ты долбаный мокрушник.  — Мокрушник… — Тревор точно пробовал слово на вкус. — Любимое словечко Аманды. Она им тебя называла, когда злилась. Ничего не попишешь, мы два сапога пара.  — Ну тебя! — отмахнулся Майкл, и только спустя пару минут до него допёрло. — А ты прав. Даже тараканы в башке похожие.  — Ты это понял только сейчас?  — Типа того.  — Ну, думай дальше. Осознавай.  — Да, я осознаю многое. Например, то, что все мои решения привели меня в долбаное болото. Вся моя жизнь — череда неверных решений, мать твою!  — Быть может, я тут неспроста.  — Конечно же, так и есть! С того момента, как ты вернулся в мою жизнь, всё пошло наперекосяк.  — Не противоречь себе. Сам говорил, что твоя жизнь — долбаное болото. И кто, если не ты, говорил, что скучал по мне? Да и налицо все признаки негативного мышления. Порою надо посмотреть с другой стороны; может быть, я вытаскиваю тебя из болота рутины?  — Философия тебе не к лицу.  — Тебе тоже не к лицу пижонство. А ещё нытьё. И мудацкие черты. Ещё лень. Ах да, я же совсем забыл про твою фирменную любовь к мнимым идеалам, типа «семьи», «высшего блага», «меньшего зла».  — Хорош! По крайней мере, мне есть ради кого и чего жить.  — Думаешь, то, что у меня нет идеалов, которые не более, чем воздушные замки, означает отсутствие смысла жизни? И да, я задел тебя за живое.  — Послушай, я знаю, что рана ещё не зажила, но не надо так бурно её растравлять и брызгать ядом.  — Это не яд, а констатация факта.  — Похоже, пришёл мой черёд брать тебя за руку.  — Обойдусь.  — А впрочем, давно надо было развеяться. Спасибо за повод свалить от проблем.  — Я тебе сотню таких поводов придумаю и реализую, только попроси.       Последние огни Лос-Сантоса перестали виднеться вдалеке, и лишь фонари по обеим сторонам шоссе освещали путь. Дорога вела куда-то сквозь покрытые кустарниками холмы, по склонам каньонов, по серпантинным дорогам.       Спустя час или около того асфальт на дороге стал хуже, а склоны холмов перестали зеленеть, и лишь голые скалы взирали на одинокий джип. Туннель и мост спустя дорога перестала виться серпантином, а сменилась обыкновенной просёлочной. Холмы стали ниже и гуще. Хвойный лес шумел, танцуя под завывание ветра. Затем снова лишь песок и несколько жухлых кустарников. Какой-то торной тропой шёл спуск в долину меж каньонов, и вот пустыня открылась глазам двух беглецов.       Железная дорога шумела с левой стороны, и объехать её было проблематично. После проезда под мостом машина выехала на двухполосную асфальтированную дорогу. Больше никуда не надо было сворачивать. С правой стороны виднелась зеркальная гладь озера, а с левой начинались окраины городка.       Джип был припаркован около одного из трейлеров где-то спустя полчаса. Так начиналась новая жизнь двоих друзей, что в сорок лет чудили, точно в двадцать, так же, как и в свои двадцать, по сути не были нужны никому, кроме друг друга, и всё ещё не разобравшихся в своих чувствах, точно им было по двадцать лет.