Исключение (The Exception)

      Друзья уже перестали следить за календарём, настолько быстро летело время. После того, как Майкл окончательно поправился, различные стрелки и замесы стали почти постоянными. Дрались где-то на задворках города, «без говна». Вскоре, разобравшись со всеми оставшимися бандами и обнаглевшими хиллбилли (к последним Тревор питал видовую неприязнь), они стали чуть ли не знаменитостями городка.       В городке как раз пошёл слух, что Майкл и Тревор — любовники. Силами самих друзей слух был всё-таки пресечён известными методами: всякий, именовавший их «педиками» не дотягивал до следующего утра целым и невредимым. Но жить в Сэнди-Шорс стало спокойнее: уж лучше одна банда, чем несколько.       Отношения этих двоих наладились чуть менее, чем полностью. Взаимные жёсткие подколы прекратились, неловкость ушла, уступив место по-настоящему сильной эмоциональной связи, да и вечера они стали проводить веселее.       Говоря о вечерах, нельзя не упомянуть их совместные походы в трактир «Жёлтый Джек», единственный в округе. Там и забивали стрелку, и встречались с потенциальными клиентами, и просто весело проводили время за выпивкой, бильярдом или язвительным комментированием поведения местного общества. Именно из-за того, что Тревор посещал трактир только в компании Майкла, а один туда старался не соваться, и возникли вышеупомянутые слухи. К тому же, походы вдвоём смягчали сердце барменши, до этого мистера Филипса недолюбливавшей. Романтичная она была натура, нечего сказать. Первой распространила слух именно она через своего мужа-недоумка, который годился ей в сыновья.       Ну, а пьянки превратились чуть ли не в священный ритуал. По пьяни куда легче обсуждать что-либо, ведь мозг выдаёт всё, что думает. Иногда, начавшись относительно нормально, разговор переходил в какую-то диаметрально противоположную область.       Однажды ночью, после какого-то просмотра новостей на пьяную голову, у этих двоих произошёл один из тех самых странных разговоров, начавшихся было невинным обсуждением недавнего футбольного матча, а приведших вот к чему:  — Ти, скажи, а панк мёртв или жив? — вдруг спросил Майкл.  — Как сказать… Вроде он умер давно, когда все это потребление загадило мозги, а вроде жив ещё, — пространно ответил Тревор, прерываясь ради очередного глотка пива.  — Я не понял, жив панк или нет? Ты по сути говори.  — Он не так популярен, стал историей. Но панк-рок всё ещё слушают.  — А пост-панк к панку относится? Вроде та же хрень, только помягче звук.  — Нихера. Пост-панк — сопливая альтернатива от MTV. В ней нет души панка, нет протеста! Драйва такого нет. Не качает, не заводит, короче.  — Но панк-группы всё ещё есть, и их слушают. Так панк жив?  — Скатились. Скатились они все, размякли. Вроде и мёртв панк, а жив! Панк жив, пока живы сами панки. В сердцах наших он жив: бывших панков не бывает, — Тревор снова отхлебнул пива. — Едрить, круто завернул.  — Да ты философ и романтик.  — А так бывает?  — Романтику философы придумали или что-то типа того. Я читал.  — Ну, допустим. Кстати, раз уж ты о романтике заговорил… — Филипс прочистил горло и внимательно взглянул Майклу в глаза. — Знакомы мы с тобой давно, много повидали вместе.  — Предлагаешь за дружбу выпить?  — Нет, дурень, — он положил руку на плечо мистера Таунли. — А что, если я тебя не как брата люблю?  — Треплешься. Не мороси!  — А так? — Тревор поставил бутылку на пол, обнял Майкла второй рукой и совсем неожиданно поцеловал в губы. Языком он ворочать действительно умел, пусть и немного в другом смысле. Так сильно, долго, страстно в то же время нежно Таунли не целовала ни одна женщина, и тот невольно погладил друга по спине.       Это только завело Тревора, и вот он уже подхватил Майкла на руки и отнёс на кровать. Такой силы Филипс от самого себя не ожидал, тем более что Таунли пытался вырываться. Спустя пару минут Майкл таки успокоился, позволяя Тревору запустить руки к себе под майку, медленно оглаживая бока. Таунли, всё равно абсолютно не ожидая такого поворота событий, поначалу лежал бревном, но потом стянул с психопата футболку и поцеловал его ещё раз. Это Филипса только завело, и вот он стянул с друга майку, целуя в шею, где лихорадочно билась сонная артерия.       Майкл тем временем вошёл во вкус. Он оглаживал спину и бока Тревора, охотно отвечал на поцелуи и в какой-то момент даже шлёпнул психопата по заднице. С похожим на рык звуком тот впился другу в губы, стягивая с него треники. Затем продолжил ласки, покрывая поцелуями ключицы и мускулистую грудь.       Они оба не ожидали друг от друга такого. То ли дело было во хмелю, то ли в долгом воздержании (для Майкла это было особенно актуально, так как жена с ним спать перестала), то ли в том, что у них просто сорвало крышу, и все социальные барьеры оказались просто ненужной туфтой, только зря сдерживавшей требовавшую выхода сексуальную энергию. Да, Тревор в ту ночь чересчур осмелел, решившись на то, о чём в трезвом виде думал только задней мыслью. Ни с кем он не был так ласков и нежен, как с Майклом. Всякие Уэйды и Эшли рядом не стояли с Майклом Таунли, которого Тревор хотел по-настоящему. И хотел не просто отыметь, а доставить ему как можно больше удовольствия. Все те умения, которым он научился за годы активной половой жизни, теперь испытывались на одном-единственном. Он выкладывался по полной, точно школьник на выпуском экзамене.       Наконец, Филипс хрипло прошептал: «Перевернись». Майклу ничего не оставалось делать, как послушаться. Может, дело было в том, что он сам этого хотел? «Теперь расслабься и лежи. Просто расслабься. Будет больно, но я постараюсь нежнее», — шептал Тревор на ухо другу, после чего поцеловал его в плечо. И не обманул: растягивать было больно, несмотря на большое количество дешманского крема для рук, служившего смазкой.       Затем снова этот почти приказной тон: «А теперь на спину». Тревор ещё раз поцеловал Майкла и положил его ноги себе на плечи.       Поначалу толчки были медленными, неловкими, но затем оба вошли во вкус.  — Можно было бы и почаще, а то я так усну, — прыснул Майкл.  — Как знаешь, — ухмыльнулся друг. — Может, подумаешь ещё раз? А то меня трудно остановить.  — Не передумаю. Да и вообще, хоть какая-то альтернатива.       Теперь порывы страсти не надо было сдерживать, и они оба предались ей со всей силой и желанием. То чаще, то реже, то жёстче, то нежнее. Взболтать, но не смешивать — цитату Бонда можно было применить и здесь. Несмотря на сравнительно небольшие размеры мужского достоинства Тревор Филипс был, без преувеличений, мастером секса. По крайней мере, так считало полгородка.       После краткого, но тем не менее запоминающегося оргазма, Тревор кончил первым. Спустя пару минут, потраченных на то, чтобы отдышаться, друзья оттирались влажными салфетками, по-доброму посмеиваясь друг над другом. Затем Тревор тут же свернулся калачиком на своей половине кровати, а Майкл, даже простояв под холодным душем минут с пятнадцать, не мог последовать такому примеру. Чувства так и бурлили в его разгорячённом спиртным мозгу.  — Не против, если я закурю? — спросил он.  — Форточку открой и кури сколько хочешь. Пепельница справа, на тумбочке, — бросил друг.       Мистер Таунли испытывал в ту ночь странные и безусловно противоречивые чувства. Он переспал с мужчиной. И этот мужчина — его лучший друг. Который, чёрт возьми, чуть ли не признался ему в любви. И к которому он сам испытывал какое-то странное чувство.       С одной стороны, он содрогался от одной мысли о том, что сделал. Он — женатый человек, отец семейства, последние 9 лет добропорядочный гражданин, приверженец традиционных ценностей — вдруг в один момент точно с цепи сорвался. Как такое вообще было возможно? В одночасье вся мораль, которой Майкл следовал, была выброшена из головы как ненужная. Он предался разврату, предал всё то, что считал важным последние годы. Изменил жене, изменил ценностям. Потеря имиджа порядочного гражданина была для него ерундой: без криминала он скучал. Но как быть со всем этим?       Невольно Майклу вспомнился отец, жестокий, властный человек. При слове «отец» он вспоминал этого старого, обрюзгшего, больного мужчину, сидевшего в замасленной майке с бутылкой пива. Вспомнил его мерзкий, хабалистый голос, как у женщины, визгливый. Но самое первое, что ассоциировалось у мистера Таунли с отцом, так это побои. Бил его отец регулярно, всё детство и юность вплоть до того самого дня, пока шестнадцатилетний Майк не решил сбежать из дома. Бил всем, чем попало: ремнём, тапкой, кулаком, учебником математики, дверью, ногами, даже цепью. Бил за всё, что попало: за разбитую копеечную вазу, за другое мнение, за показавшееся дерзким слово, за «непочтительный» взгляд, за попытку защитить от тиранства мать, за слишком низкие оценки (хотя Майкл был отличником), за незабитый гол, за проигрыш школьной команды, за то, что «Кройдонские рейнджеры» плохо сыграли с «Вудвильскими быками», за то, что на выборах шерифа победил Уилсон, а не Дэвис и просто ни за что. Это «ни за что» он гордо именовал «профилактикой гомосексуализма», действительно считая, что если сына бить, то он не вырастет геем. Во время этой «профилактики» отец бил Майкла особенно жестоко и больно; такое истязание, приправленное огромным количеством самой грязной ругани и угроз, могло продолжаться час или больше. «Будешь педиком — прокляну!» — ревел отец, избивая. «Это грязные создания, нелюди, их Бог отверг» — продолжал он.       И Майкл не оправдал чаяний отца, человека, которого он любил и боялся. Но было ли хоть что-то, за что он мог отца любить? Нет. Поэтому-то он и сбежал из дома, а старый деспот вскоре издох от цирроза печени. К тому же, он уже давно не напуганный юноша, сбежавший ночью из родительского трейлера подальше от бешеного рёва и побоев. Тогда Майк звал с собой и мать, но она отказалась, дав ему молчаливое разрешение на побег. В самом деле, всё это давно прошло, отец гниёт в могиле, а вся природа отношений с этим человеком и отношения к нему давно препарирована и обработана психологом. Так значили ли теперь для Майкла Таунли хоть что-то бредни спившегося алкаша, который ныне беспокоил его только изредка, в кошмарах? Своих детей он от такого «воспитания» избавил.       Какова же была его собственная семья? Наверное, тут подошло бы только одно слово: «разобщённая». Все они мало что значили друг для друга, живя в своих собственных мирках. Семьянин из Майкла Таунли не вышел. Отец он был более-менее сносный, а вот муж — не очень. Он не смог. Ради семьи Майкл решился на предательство самого близкого и дорогого человека, в какой-то степени даже самого себя, но цель не оправдала средства. Всё было зря. Пальмы не заменили ему душевного комфорта, семья не стала смыслом жизни, и никакие дорогущие сеансы мозгоправа не заменили ему душевные пьянки с Тревором. Всё было зря.       Он изменил жене. Это был безусловный факт, за который совесть мистера Таунли укоряла. Вот только разве это не было справедливо? Измена за измену. Он изменил Аманде только раз, в то время как она ложилась как минимум под двух мужчин, так что это, мягко говоря, неадекватное возмездие.И разве она любила его? Нет. Недавно Таунли вытащил жёнушку из передряги, в которую она попала по своей тупости, и этот случай окончательно открыл ему глаза. Аманда любила не Майкла, а его деньги и влияние. Сам Майкл был для неё ненужным приложением к новой фамилии, особняку в Рокфорд-хиллз, деньгам, имиджу богатой леди и алому кабриолету.       Эти новые чувства к Тревору оставались для Майкла загадкой. Этот человек, которого он знал так давно, стал для него другим, прекрасным и непознанным. И кто же они теперь — друзья или любовники? Но эти нежные ласки, эту бушующую страсть, этот тон просьбы-приказа он, наверное, не сможет забыть никогда. Определённо, всё это стоило того. Да, поначалу было болезненно, но это ерунда. Новые ощущения были для него сравнимы чуть ли не с полётом на Марс. Но что же происходило с Майклом Таунли? На этот вопрос он ещё не мог дать ответа, но Тревор стал для него самым дорогим существом во всём этом жестоком, циничном мире. И, если придётся, он будет бороться за Филипса и это чувство до конца. Даже если они будут вдвоём против всего мира.       На кухне треснул телевизор, что окончательно отвлекло мистера Таунли от раздумий. Жужжала ловушка для мух, прохладный ветер дул из небольшой форточки, из которой на пол и стены полосами ложился белый лунный свет. Сигара почти потухла, пока он думал. Пришлось снова её зажигать. Терпкий табачный дым не успокаивал, но отвлекал от всего этого бытового калейдоскопа рефлексии. Как бы запах не потревожил Тревора. Впрочем, об этом можно было не беспокоиться: друг спал так крепко, что и пушками не разбудишь.       В этой бытовухе действительно была своя поэзия. Невольно Майклу припомнилась строчка из какой-то русской песни: «Белые обои, чёрная посуда, нас в хрущёвке (кооперативном доме) двое, кто мы и откуда?». Эту песню любила напевать Трейси, когда начинала учить русский, и как-то раз перевела её отцу. Она так гордилась, что знала все слова песни, а особенно ломающее язык «хрущёвка».       Какие странные вещи порой всплывают в памяти! Из всей песни он помнил только эту строчку, и лишь сейчас понял её, прочувствовал. Их в трейлере тоже было двое, они были бандитами, друзьями, собутыльниками и, быть может, любовниками. Эва куда занесло простых парней из Северного Янктона! И тем не менее их дороги снова пересеклись, возможно, для того, чтоб сойтись в одну снова.       Сигара кончилась. Остальная упаковка лежала в ящике на кухне. Майкл, бесспорно, любил курить, но не настолько, чтоб из тёплой постели переться на кухню и будить Тревора скрипом ящика. Может, другу-то было бы всё равно, но будить его не хотелось. Мистер Таунли затушил докуренную сигару, потеплее укрыл дорогого психопата и лёг поближе к нему.       Полуденное солнце светило сквозь полуопущенные жалюзи, по телевизору двое ведущих рассказывали о новостях в мире, в микроволновке разогревались остатки вчерашнего ужина. Словом, обычное утро, ничего примечательного. Идеальная почва для разговора о вчерашнем.  — Ты помнишь, что мы делали вчера вечером? — как бы невзначай спросил Майкл.  — Бухали. А что? Я нёс какую-то херню? — всполошился Тревор.  — Нет, ты её не нёс, а творил.  — Искал пришельцев? Принял Рона за агента китайской разведки? Вызывал дух Томаса Джефферсона? Называл барменшу Сэнди идеальной женщиной? Звонил бывшим? Аманде? Поссорился ещё с кем-нибудь? Клеил девок? Парней? Мешал пиво с метом? — с каждой неподтверждённой догадкой Филипс волновался всё больше. — Так что же я натворил, чёрт возьми?  — Мы переспали.  — Ну, что, понравилось?  — Как сказать, — Таунли не знал, что ответить. — Я женат, вообще-то.  — Жена не стена, подвинется. Больно было?  — Немного. Всю ночь не мог в себя прийти.  — Знатно я тебя! Так всё же как меня угораздило? Теперь аж интересно.  — Сдаётся мне, что амнезия у тебя таки наигранная. Но кто я такой, чтобы осуждать лучшего друга? — Майкл картинно встал около микроволновки. — Так вот, мы обсуждали, жив панк или мёртв. После твоего выдающегося ответа, достойного философа, я назвал тебя романтиком. Романтика и стала следующей темой разговора. Ты помял сиськи с минуту, а потом выдал, что всё это время любил меня не как друга. И поцеловал. В губы. Взасос. Потом взял меня на руки и понёс в спальню.  — Что же ты не остановил? Мог бы спросить, что я творю, дать в морду пару раз — ничего не было бы, — Тревор подошёл к Майклу вплотную и положил свою ладонь на его. — Или ты этого хотел, а, пончик?  — Я был ошарашен, обескуражен! Я не ожидал от тебя такого! — Майкл пытался оправдаться, чуть ли не краснея, как восьмиклассница.  — Чеши больше. Ты мог и должен был этого ожидать от такой порочной бисексуальной мрази, как я.  — Я думал, что ты жаришь только всяких лохов и белых воротничков.  — Думал он. Лучше бы ты думал, когда продумывал имитацию своей смерти тогда, в Янктоне, и ничего этого бы не было.  — Заткнись!  — Что, на больное наступил? Да, я редкостный гад. Может, я просто тебя провоцирую?  — Зачем? Ты обычно не манипулятор.  — Я могу им быть, когда мне надо.  — Что тебе надо?  — Чтобы ты перестал быть холодным сукиным сыном и… Ой, да пошёл ты! Всё равно ведь вернёшься к своей шлюшке-Аманде и будешь прыгать перед ней на задних лапках. Я никогда ничего для тебя не значил. Я для тебя — лишь инструмент достижения цели. Тебе на меня наплевать. Как, впрочем, и всем в этом мире.  — Мне не плевать. Ты дорог мне, — в голубых глазах отражалась уверенность в своих словах.  — Правда? Я более чем уверен, что это лишь отмазка. «Ложь во спасение», как ты говоришь, идеалист сраный! — Тревор вышел на улицу, смачно хлопнув дверью. Спустя минуту тарахтения красный запылённый пикап унёсся куда-то далеко.       Своей машины у Майкла не было, так что пришлось бежать к Рону. Тот не ответил. Заглянул в алкомаркет, но и там Тревора не было. Выбившись из сил, он стоял у входа, опираясь на холодный бетон.       Рядом с ним стояла молодая женщина, точнее, девушка. На вид ей было лет двадцать. Загорелая кожа, глаза цвета коньяка, пышные ресницы, шоколадные длинные вьющиеся волосы, слишком высокий рост, мало ассоциирующийся с женственностью, длинные ноги, пышная грудь. Правильные черты лица, симметричные почти до «зловещей долины», овальное лицо, высокий лоб, небрежные брови, прямой нос, полные губы. Она была одета в чёрные джинсы скинни, белую кожаную косуху, тёмно-серую футболку со старой фотографией какой-то рок-группы и видавшие виды белые высокие кеды. На шее красавицы был завязан шёлковый платок в чёрно-белую клетку. Сквозь потрёпанные большие очки в чёрной пластмассовой оправе с неловко склеенной переносицей (бедняжке явно кто-то засветил в нос) большие глаза алкогольного цвета глядели одновременно сосредоточенно и потерянно. Когда она на кого-то смотрела, то смотрела не на человека, а словно сквозь него. Словно в душу глядела, во внутренний стержень какой-то.       Девушка пыталась закурить длинную тонкую деревянную трубку, но табак всё никак не загорался. Пробормотав что-то непонятное себе под нос, она обратилась к Майклу со странным акцентом:  — Доброе утро, сэр! Не найдётся ли у Вас зажигалки?  — Пожалуйста, — он достал из кармана зажигалку. — А Вы откуда?  — Из России. Приехала учиться в университет Лос-Сантоса, осенью учиться буду. А Вы, видно, спешите куда-то. Что Вас тревожит? Если что, простите за бестактность.  — С другом поругался. Вы, часом, не видели красный пикап?  — Минуту назад. Тарахтел, точно солист группы The Destroyers в песне «Bad To The Bone» Направо поехал, к заповеднику горы Чилиад. Или что-то типа того. У меня тут байк стоит. Вам одолжить? Впрочем, давайте я отвезу. Всё равно покурить не получается, хоть доброе дело сделаю.  — Девушка, вот Вы меня спасаете! — Майкл с чувством пожал ей руку.  — Ой, какая ерунда! — она убрала волосы в хвост, исчезла за магазином и выкатила оттуда белоснежный красавец-«Харлей» с огромным багажником. — Залезайте, только особенно не увлекайтесь держать меня за талию: могу и в суд подать.       Таинственная девушка оказалась просто спасением. Ехала она быстро, лавируя по узким дорогам на железном коне, объезжала легковушки, пикапы и фуры, неслась куда-то. Вроде бы в таких случаях надо бояться за свою жизнь, но мистер Таунли чувствовал себя на удивление уверенно.  — Куда ты направляешься? — спросил он.  — За Вашим другом на пикапе, — невозмутимо ответила она.  — Но Чилиад в другой стороне.  — Я не местная, могла и перепутать названия.  — Как же ты ориентируешься?  — По видам. И руки помнят. Кстати, Вы верите в экстрасенсов?  — Нет, это всё чушь. Ей место рядом с теориями заговора и чёрной магией для домохозяек. А ты?  — Тоже не верю. Я сама экстрасенс.  — Гадаешь по руке и возвращаешь любимых?  — Я экстрасенс, а не гадалка. Чувствую чуть больше, чем все. Вижу то, что другие не видят. Это как видеть магнитные поля или электричество.  — С такими заявлениями стоило бы провериться у психиатра.  — Пробовала. Абсолютно здорова, так что зря я без рецепта галоперидол жрала. Чуть в наркодиспансер не загремела из-за этой дряни. Долбаный эффект плацебо!  — И что же ты видишь? — There are kinda strings on people’s arms. I call ‘em vibes. Ещё ауры вижу. Но для этого концентрироваться надо.  — То-то ты молчишь.  — Да, именно поэтому. Надеюсь, это не напрягает?  — Нормально всё. Видь там что хочешь, но довези.       На каком-то повороте иностранка резко затормозила и отъехала на обочину. Благо дорога была пустая, ходила по ней туда-сюда, точно потерявшая след собака. Смотрела во все глаза потерянным взором, мотала головой.  — Что, третий глаз закрылся? — спросил Майкл.  — Не смейтесь, сэр. Его энергетический след слишком тяжело углядеть. Слишком много машин тут проехало в примерно похожее время. Ах, да, чёрт возьми, я поняла! — ответила девушка и вдруг встретилась с ним взглядом. Так она стояла примерно минуту, после чего невозмутимо села на байк и извинилась за странности.       Остаток пути они ехали молча. Через магнитолу мотоцикла можно было услышать попсовую песню с мозговыносящими верхними частотами. Пела какая-то девичья группа на не очень правильном британском английском языке. Как ни странно, текст этой бурды задел Майкла за живое.       «Слишком много дел, слишком много фраз», — начиналась песня, и перед глазами мистера Таунли предстала городская суета, ссоры с женой, постоянные поездки по магазинам, пикники со снобами-соседями. Отвлекающие отговорки, благодаря которым можно хоть немного поспать спокойно. «Слишком много стен, слишком много глаз», — на этой фразе ему представлялась вечно ноющая и упрекающая Аманда, агенты ФБР, мексиканская банда. Как же эти люди надоели, ведь мысли о них отвлекали от этого нового чувства! И не было для Майкла Таунли хуже тюрьмы, чем собственный особняк.       Визг высоких нот ознаменовал припев: «Но я не знаю, как мне быть, ведь я пытаюсь сохранить тебя, но… Знаю, что не любишь! Знаю, что не ждёшь! Знаю, что забудешь! Знаю, что уйдёшь!» Боги, это предельно точно описывало то, что Майкл в данную минуту творил! Он ехал на мотоцикле, несущемся на скорости 80 миль в час, по шоссе, ища того, с кем поссорился, и кто, быть может, в один прекрасный день пристрелит его к чёртовой матери. А мотоциклом управляет незнакомая девушка, утверждающая, что она — экстрасенс. Тревор вполне мог не оценить всего этого безумия.       «Приходи ко мне скорей, я не могу так долго ждать. Но слышу голос у дверей, он начинает мне шептать: «Не смей», — пела группа. Знакомые всё чувства! Вся его душа стремилась к Тревору, рвалась к другу, но всё равно не заглушенный голос разума твердил, что это очень плохая идея, которая не кончится добром.       «Сколько же обид и ненужных встреч… И слова твои режут, словно меч», — плакала солистка. Снова по больному резануло. В самом деле, ну сколько раз они с Тревором виделись, когда эта заваруха только начиналась? В одно мгновение Майклу припомнилось и унижение ведущего, и та сцена в вертолёте, и пьянка в особняке, и неудачное ограбление. И всякий раз друг напоминал о том случае девять лет назад. Тревор был безусловно прав, но как же больно было признавать эту правоту!       Затем снова три припева, комбинация случайных нот на синтезаторе — и вот кончилась запавшая в душу песня.  — А это кто исполняет? — спросил он девушку.  — Оригинал на русском — группа «Комбинация». Вот это — мы с друганами и подружками создали в школе группу «Поросёнок Пётр». Брали тексты старых поп-групп, делали перевод, новую аранжировку и перепевали. Я писала тексты, а моя подружка была солистка, — бросила она. — Простите, что такую чушь включила.  — Отчего сразу «чушь»? Душевно получилось, но аранжировка не ахти.  — Благодарствую. Странно, что Вам понравилось. Кстати, скоро приедем.       Девушка не обманула. Тревор бухал, как и всегда, на задворках соседнего городка, отличавшегося от Сэнди Шорс только названием. Он пил один, глядя на бескрайние просторы пустыни.       Завидев Майкла с иностранкой, он соизволил повернуть голову.  — Припёрся он, — буркнул психопат вместо приветствия, а затем взглянул на незнакомку. — Это что за сраное байкерское чмо? Неужто я «Пропащих» не добил?       Девушка с каменным лицом сняла кожанку без каких-либо украшательств и повесила её на руль мотоцикла. Шёлковый платок приземлился на сиденье миг спустя. Вслед за платком она сняла футболку. Тревор молчаливо и пристально наблюдал за этой сценой.       Она подняла голову, повернулась налево, показав плечо с переливающейся надписью «Неоновый демон», повернулась направо, откуда было видно обвивающую предплечье, точно браслет, вытатуированную змею. Затем девушка невозмутимо повернулась спиной и как ни в чём не бывало оделась.  — Что ж, неплохо. Действительно не из «Пропащих», — буркнул Тревор. — Приношу свои извинения, мисс.  — У меня и кожанка-то белая, если что, — с улыбкой ответила девушка.  — Кто-нибудь объяснит мне, что вообще происходит?  — Татуировки означают принадлежность к байкерским клубам, пончик, — бросил Тревор. — А эта девушка, походу, сама по себе. Сколько он тебе заплатил, красавица?  — Нисколько. Я подвезла его просто так, по доброте душевной.  — Странная. Надо бы отстегнуть тебе пару баксов, а то неудобно как-то, — сказал было Майкл.  — Спасибо, не надо. В деньгах не нуждаюсь. Выручила — и точка.  — Не девица, а Белый Рыцарь какой-то! Может, выпьем вместе вечером? — Тревор заинтересовался ей.  — А вот это с радостью! Но ни на что не рассчитывайте: я лесбиянка. Ну, до свидания, господа! — иностранка послала им воздушный поцелуй и уехала.       Мужчины недолго поглядели вслед уезжающей незнакомке. Заговорить первым никто не решался:  — И что же тебя ко мне привело, пончик? — Тревор слегка ткнул друга в бок.  — Знаешь, я хотел бы расставить все точки над «i». Ты действительно дорог мне. И перед Амандой пресмыкаться я не буду. Ты открыл мне глаза на то, какая же она лживая сука.  — Удивительно тяжело проходит мыслительный процесс, нечего сказать! Тебе не хватило двадцати лет брака, чтобы это понять. Эх, сердешный, что бы ты без меня делал?  — Без тебя? Превращал свою жизнь в дерьмо. Сидел бы перед теликом, пил вискарь, дымил, как паровоз, расплавлял остатки мозгов на пляже, смотрел на море, ездил к психологу, ругался с женой. Всё дальше зарывался бы с головой в болото рутины. Ти, я скучал по тебе. И по нашим совместным приключениям тоже.       Так они и стояли, опершись на переполненный багажник автомобиля, и любовались видом. Слова были не нужны.