Исключение (The Exception)

      Время продолжало лететь, точно очередной астероид, предвещающий конец света полубезумным параноиком из телевизора. Стейси уехала в Лос-Сантос, написав на прощание весьма красноречивое письмо со своими контактами. Окрестные банды утихомирились, местные не наглели — какое гадство! Тревор без заварух мучился и метался по трейлеру, точно дикий зверь. Жизнь казалась скучной, до безумия скучной. Наверное, так же чувствовал себя Шерлок Холмс, когда в Лондоне не совершалось очередное убийство.       Лишь посиделки с Майклом скрашивали досуг. Им даже не обязательно было что-либо говорить, просто наслаждаться обществом друг друга было достаточно. Не важно, что они смотрели — вайнвудские боевики 80-х, новости, политическое ток-шоу, бразильский сериал или просто чёрный экран, они всё равно дополняли происходящее на экране саркастичными и язвительными комментариями, без которых просмотр становился неполным. Возможно, потому, что в них и был весь смысл?       Тревор постоянно шлялся где-то безо всякой цели. Мог порою вот так внезапно уйти на несколько дней, а мог вернуться через пять минут. Это раздражало Майкла, но делать с этим он ничего не собирался: оба взрослые люди, да и мистер Филипс — не тот человек, от которого получится требовать отчётности. Да и не признаваться же в том, что скучаешь без этого психованного придурка!       На второй (или всё-таки третий?) день подобных скитаний Филипс соизволил вернуться. Как ни странно, не пьяный и не под кайфом, но довольно улыбающийся. Чуть только он влетел в трейлер, точно вихрь, то крепко обнял друга, не дав оному сказать и слова. Впрочем, одними объятиями дело не ограничилось: Тревор взял Майкла на руки, несмотря на все его попытки освободиться.  — Опять ты под кайфом? — спросил Таунли.  — Пончик мой, разве в этом дело? Неужто нельзя прижать тебя к своему пылающему сердцу, а? — растягивая слова, ответил Филипс.  — Так, в чём дело-то?  — В деле всё и дело! Там такой поезд прибывает!  — Какой, к чёрту, поезд? Ты о чём вообще? Это опять ваши с Роном мутки?  — Чего ты тупишь-то? «Мерриуэзер» принадлежит этот поезд. Налетим — и ты свободен ото всяких проблем с мексиканцем. Можешь возвращаться к своим кофейням и бассейнам. Если, конечно, ты не утратил вкуса к вольной жизни.  — Теперь понял. И ты не подумываешь меня отпустить? Нет, мне, конечно, очень удобно свешиваться через твоё плечо, как мешок картошки, но как бы из приличия можно было бы и перестать.  — Твоё слово для меня — закон, — Тревор совершенно непринуждённым жестом скинул друга на диван.  — Спину себе не сорвал, Геркулес недобитый?  — Ну, допустим, нет. Рад, что ты спросил. Так что как?  — Конкретнее, дружище, конкретнее. Что, как, когда, куда, кого.       План дела был похож на долбаную экшен-сцену из боевика. Там были попеременно то поездки на мотоцикле по крыше поезда, потом захват кабины машиниста, устраивание столкновения поезда, прыжок с высоты в воду, ныряние за контейнером и красивое бегство на моторной лодке. Возможно, даже с отстрелом наёмников. Майклу доставались три последних пункта.  — Потрясающая история, — сказал мистер Таунли с непробиваемо серьёзным лицом. — Если что, похороню тебя в закрытом гробу и подешевле. Может, даже сам закопаю. Ты рехнулся?  — За это ты меня и терпишь. Я безумец, который творит всякую херню, но творит её успешно, — улыбнулся Филипс.  — А кто в порту лоханулся?  — А кто в Северном Янктоне чуть не сдох?  — Да ты задрал припоминать это при случае и без!  — Так ты в деле?  — Чёрт возьми, да!  — И кто из нас больше безумец?       Тем не менее, получилось красиво. Пока Тревор строил из себя каскадёра, Майкл успел приплыть к месту падения, открыв один из контейнеров поезда. Однако наёмники не дремали, и друзья угодили в ловушку, окружённые снайперами и вертолётом. Филипс отвлёк их на себя, отстреливаясь изо всех сил. Спустя несколько мучительных минут Таунли дал знак, и моторная лодка с каким-то чемоданчиком на корме унеслась против течения бурной реки. Впрочем, бойцов «Мерриуэзер» это не остановило.       Перестрелка оказалась куда ожесточённее, чем могли бы подумать оба налётчика. Наёмники настигали со всех сторон, а патронов становилось всё меньше. Лишь чудом им удалось скрыться от преследования.       Недотёпа Рон опять подогнал только одну тачку для отхода, поэтому пришлось укомплектовываться, точно сельди в бочку, в крошечный седан. «Убью заразу», — еле слышно прошептал Тревор.  — Чего? — спросил Майкл, крутя баранку.  — Ничего, — тут-то друг заметил отсутствие серебряного кольца на безымянном пальце левой руки. — Что с кольцом?  — А что с ним? Тьфу! Потерял, наверное.  — Потерял он, как же.  — У тебя есть подозрения на этот счёт?  — Слишком наигранно об этом говоришь. Ты облапошишь кого угодно, но не меня. Мог бы и в ломбард сдать, лошара.  — Ну тебя! Потерял и потерял, что с того?  — Это может быть уликой.  — Уверен, что они попрутся нас искать?  — Должны бы. Но это не отменяет того, что ты импульсивный дурень.  — Почему же?  — Ведёшь себя, как герои фильмов. Они, фильмы эти, а все похожи друг на друга, не заметил?  — Я тебя за такие утверждения придушу.  — Ты тут не Отелло, да и я нихера не Дездемона.  — Заткнись!  — Ну, допустим.       Остаток пути до трейлера они ехали молча. Майклу было особенно не по себе: словно какое-то предчувствие охватывало его душу с самого утра. К тому же, серьёзные решения, какими бы правильными они ни были, невольно заставляют испытывать сомнения в их правильности. А потеря кольца определённо была одним из таких решений, серьёзных и к чему-то да обязывающих.       День, точно назло, был настолько жаркий, что улицу можно было превратить в общественную баню, и тянулся, точно жевательная резинка. Делать было абсолютно нечего: пиво кончилось, «льда» нет, идти за ними жарко и лень, по телевизору — ерунда, а в Интернете сидеть им в голову не приходило. Да и какого чёрта был нужен этот ваш Интернет? Словом, третий круг ада, не иначе, разве что разложение моральное.       Вечером жара окончательно спала, сменившись ласковой прохладой. Тревор, пребывая в благостном расположении духа, помирился с Майклом и не устроил Рону весёлую жизнь. Тем не менее, и его душу что-то терзало. Запасы пива и виски были пополнены. Из-за наплыва народа в баре решили туда не соваться, а больше выходить на улицу было незачем. Скуку развеял телевизионный марафон фильмов о Джоне Индиансе, любимом герое Майкла. Остаток уходящего дня был проведён в созерцании погонь, перестрелок, исследования египетских пирамид, индейских храмов и бункера времён Второй Мировой.       После окончания третьего фильма тишину разрушил вопрос Тревора:  — Спать хочешь?  — Нет, — бросил Майкл. — Предлагаешь переспать с тобой?  — Я был пьян. И нечего считать меня похотливым животным.  — Так что же ты предлагаешь?  — Прошвырнёмся?  — Далеко?  — Не очень. Вставай с дивана, пончик.       Эта затея явно обещала привести к какой-то большой заварухе. Вот чёрт потянул мистера Таунли отправиться пешком непонятно куда в компании самого опасного психа во всём Сан-Андреасе! Впрочем, взглянув в глаза этого психа, он успокоился, тем более что гулять по пустынным улицам действительно было приятно. Небо на удивление чистое, ни облачка.       Вскоре ярко освещённые улицы сменились полутёмными переулками, а оные — пустырём. Наконец, Тревор привёл друга к зданию заброшенного мотеля. С деланым расшаркиванием он пропустил Майкла вперёд, и таким образом привёл оного на крышу.  — Зачем мы здесь? — спросил Таунли.  — Любоваться звёздами. Как тогда, после второго ограбления вместе. Я тогда недавно вышел. Помнишь?  — Ага. Ты ещё бутылку вискаря захватил с собой. С тех пор я только его и пью. Это словно воспоминания из прошлой жизни.  — Помнишь-таки дни, когда был нормальным человеком! Вот разбогател ты, зазнался, и стал мудаком.  — Я всегда им был.  — Неужели? Вот недавно, когда федералы ко мне заявились, разве не промелькнул в том ответе старый добрый Майкл Таунли, которого я знал?  — Видь во мне кого хочешь. Я не строю из себя святого и понимаю, что я мудак и дрянь.  — Только я имею право звать тебя мудаком. Впрочем… Похер, пляшем.       Их было трое: они да небо. Природная, не гнетущая тишина изредка прерывалась стуком поездов или лаем койотов. Каждый лежал и думал о своём. На нагревшейся за день крыше было очень удобно лежать, однако прохладный ветер дул без передышки. Майкл поёжился, сожалея о том, что не надел пиджак.  — Иди сюда, пижон мерзлявый, — усмехнувшись, Тревор обнял друга и лёг к нему поближе.  — Как ты догадался? — удивился тот.  — Тут и дедукции не надо, пончик. Я же помню, что ты всегда носил три свитера под толстенной курткой.  — Чёрт возьми! Это ты помнишь, а когда в магазин сходить надо — нет. Я с тобой помру с голодухи.  — Тебе полезно. Заодно организм разгрузишь, похудеешь. Все болезни от нервов и лишнего веса.  — Понятно, почему ты так постарел за эти девять лет. Я почти не узнал тебя.  — А ты всё тот же… Впрочем, ты-то прохлаждался у бассейна, пока я бегал от федералов. И раны те не зажили ещё.  — Какие раны?  — Сердечные. Я жил тобой, понимаешь? Ты был моим всем! Ты показал мне, какой должна быть жизнь, наполнил её смыслом, дал понять, что я нужен, я значим! Я оплакивал тебя! Все эти годы! А ты вот так взял и предал меня. Променял на шлюху эту.  — Раз я такой мудак, почему ты меня терпишь? Почему заботишься обо мне? — Майкл пытался защититься от этих нападок сарказмом.  — Потому что я люблю тебя, — Тревор резко выпалил эту фразу, толком не понимая, что творит.  — Я тоже, — Таунли взглянул другу в глаза.  — Чего?! — Филипс стряхнул того с себя и взглянул ему в глаза. — Повтори-ка.  — Я тоже люблю тебя, Тревор.  — Это сарказм?  — Нет.  — Вот по чесноку? Без базара?  — По чесноку, без базара. Бля буду, не вру.  — Честно?  — Абсолютно.       За минутным молчанием последовал удар в челюсть. Майкл, отплевавшись, злобно спросил:  — За что?  — За. Двадцать. Пять. Лет. Долбаной. Френдзоны, — в чёрных глазах, точно в загорающихся углях, играли огоньки.       Краткая игра в гляделки. Сплетённые пальцы. Горячее дыхание. Секунды казались часами, а то и днями. Оба сердца бились со скоростью, достойной сверхзвукового истребителя.  — Чего ты ждёшь? — возмущённо спросил Таунли. — Изматываешь? Хочешь ударить — вот я.  — Завали хлеборезку, — Филипс приблизился ещё на пару сантиметров и страстно поцеловал друга в губы, словно отдавая в этом поцелуе всю свою ласку и расставаясь с воздержанием, которого придерживался столько лет.