Исключение (The Exception)

      Очередное утро пятницы в стрип-клубе «Ванильный Единорог». Десять утра, а Чемберлен-хиллз встаёт поздно. В большом кабинете управляющего слышался стук клавиатуры и шуршание бумаги. Молодая женщина в джинсах и мужской футболке с цитатой из «Заводного апельсина» лениво писала очередной отчёт по прибыли, покуда мужчина на фиолетовом диване слева у стены лежал и молчаливо пялился в потолок.  — Сэр, на Вас это не похоже. То напиваетесь до потери человеческого облика, то уходите в такие же трипы, то хандрите. В чём дело? — участливо спросила женщина.  — Стейси, иди… Ой, да ладно! Чёрта с два от тебя что-то скроешь. И я просил без официальностей, — со вздохом проворчал Тревор.  — Тогда что с тобой? — Анастейша навострила уши.  — Поссорился с Майклом. Это из-за его прошлого. Он тогда предал меня и сейчас тоже. Пользовался мной, а я верил. Повёлся на эти сказки о любви. Понимаешь, я его люблю, а он сволочь!  — Как же он предал тебя сейчас?  — Мы проворачиваем последнее дело, и он выходит из бизнеса. В его жизни больше нет места для меня. А для меня криминал — образ жизни, я по-другому не могу.  — И чем же он займётся?  — Нашёл работу на киностудии. Не знаю, кем он там работает, он не сказал. А бабе своей небось сказал. Не доверяет мне, короче. У него второй акт жизни, а я так, под ногами болтаюсь.  — Он тебя бросил?  — Я сам ушёл.  — А звучит, будто бросил.  — Потому что я, чёрт возьми, всё ещё люблю этого мудака! Врёшь ты всё, что мы, мол, созданы друг для друга.  — Так и есть! Просто вы два идиота, не желающие признавать очевидное.  — Идиот. Точное слово. Этот придурок женился на шлюхе, променял свободу, дружбу, всё. Ради неё стал тряпкой, размяк так, что предал всех, кого знал и свалил сюда греть жопу. И теперь, когда у него есть я, который любит его просто так, а не за особняк, машину, бабло и положение в обществе, кукарекает что-то вроде: «У меня семья, я не могу их бросить. Я должен выполнять свой долг как мужа и отца». Какой долг? Какие обязательства? Она ему изменяет с каждым встречным и поперечным. Дети выросли, Трейси два года до совершеннолетия осталось. И зачем всё это? Но нет, он, чертила этакий, упирается. Ты главное прикинь: раньше ему семья не нужна была, а теперь он у нас примерный муж и отец. Лицемер! Мудила! И этот человек, ты говоришь, предназначен мне судьбой?!  — Да. Ты от него не очень-то далеко ушёл. О буйном нраве умолчу, но зачем ты держишь Уэйда в штате? От него никакого проку, а ему ещё и зарплату платить.  — Я тебе говорил, Стейси. Ну вот что с ним делать ещё? Да, он бестолочь, но я же Уэйда к себе взял, мне и нести ответственность. Вот брошу я его, куда этот дурень попрётся? На самое, мать его, дно. Сдохнет — я буду виноват.  — Ты можешь пристрелить человека за неудачно сказанное слово или смешок в твой адрес, но за смерть какого-то дурня тебя будет мучить совесть. Почти то же самое.  — Но я-то своих корешей не предаю! Не я имитирую свою смерть, а потом объявляюсь десять лет спустя! Не я строю из себя того, кем не являюсь ни разу! Не я завлекаю влюблённых в себя людей, а потом их бросаю! Не я замалчиваю проблемы!  — Жесть. Значит, вы расстались или только поссорились?  — Я сам не знаю. Это всё так сложно. Чёрт!  — Выговорись.  — Это всё. Сегодня пятница, а значит что?  — Мы нажрёмся до синих соплей, накуримся, и ты дотащишь меня до общаги, попутно трахнув вахтёра? — весело спросила Стейси.  — Именно! А теперь отвали, — Тревор пробурчал что-то ещё, но этого женщина не услышала.  — Не против, если я включу музыку, а то засыпаю?  — Валяй.       Девушки из группы «Поросёнок Пётр» старательно насиловали хит группы Анонс «Люблю и ненавижу». Текст, правда, был несколько адаптирован для девичьего голоса.       «Нас познакомили в какой-то летний вечер. Мне стало грустно от того, что ты красивый. И ношей тяжкою легла печаль на плечи, когда, прощаясь, я сказал тебе «счастливо», — сильный глубокий девичий голос тянул первый куплет. Поначалу Филипс хотел было попросить выключить эту бурду, но песня невольно отозвалась в его сердце. Он вспомнил их с Майклом первую встречу, вспомнил, каким красивым и недосягаемым друг казался когда-то.       «В чужих квартирах, незнакомых и нечистых, пила с друзьями и подругами, как прежде. Думала только о глазах твоих лучистых, всё веря искренней, несбыточной надежде». И тут правда! Все эти девять лет Тревор где только ни побывал, и лишь пять лет назад повстречал Рона, а затем и Уэйда, скрасивших его одиночество. Он не мог даже представить себе, что Майкл жив, но, услышав до боли знакомую фразу по телевизору, решил найти друга. И нашёл! Тут же ему вспомнился взгляд любимого в тот момент, когда они вновь встретились. Как он полюбил этот взгляд голубых глаз!       Даже если первый куплет был средненький, то припев рвал ему душу. Нежное сопрано последовало за голосом первой вокалистки: «Я люблю тебя, тебя, тебя! Только лишь тебя! И ненавижу!». Вроде бы так мало сказано, но как же жизненно! Простые повторяющиеся слова задели за живое, и выключать уже не хотелось.       «В пустом кино, во мраке видеосалона, на дискотеках, в барах и на шумном пляже тебя искала всюду жадно и бессонно. О том, что рядом ты, не думала я даже», — продолжало надрывное контральто. Филипс вспомнил каждую секунду поиска, а особенно то мгновение, когда он осознал, как близко друг к другу они жили в последние годы. «Подруга давняя в случайном разговоре сказала — спит с тобой уже давно и прочно. И свет померк, и превратилось в лужу море, и стало грязью то, что было непорочно». Перед глазами Тревора встала эта развратная Аманда, этот факт предательства, работа на ФРБ — словом, вся та мерзость, что омрачила их чувства. Тоска и бессильная злоба, точно загрязнённая мазутом вода, нахлынули в его душу, не давая выбраться и сделать хотя бы один вздох.       Снова припев, а за ним последовал спокойный тон солистки, до этого надрывный и плачущий: «Я в тот же вечер снял тебя довольно грубо, и ты пошёл за мной с улыбкою блудливой. Целую горько я твои глаза и губы, а утром ты ушёл и крикнул мне «счастливо». Подруга давняя простит, я это знаю. В любовь не верит, ну, а мне что остаётся? Воспоминания всю ночь перебираю и слышу, как надежда надо мной смеётся». Вот зачем Стейси понадобилось выбрать именно эту песню? Словно специально на слёзы она его развести собралась. Тут и так раны не зажили, а сейчас так вообще. А ведь Тревор действительно чувствовал себя счастливым рядом с Майклом. И речь здесь не только о сексе. Внезапно в одно мгновение всё это резко оборвалось, оставив после себя углубившиеся сердечные раны и воспоминания. Почему же ран было много, а воспоминаний мало? Это жестоко, госпожа Судьба!       Такое подвешенное состояние продолжалось целый день. Не спасали ни выпивка, ни очередная доза, ни явившийся Ламар, предложивший покутить (он-то и дал этим двоим прозвища: Тревор стал на районе Психом, а Стейси — Рейхсфюрером). Филипс то метался по офису, то куда-то выходил. Стейси поначалу молча наблюдала за всем этим беспорядком но, дописав отчёт, вмешалась:  — Что с тобой такое? — спросила она ментора.  — Хер его знает. Тревожно на душе, и тут расставание это… Не знаю, честно. Девочка моя, лучше не лезь, не надо. Попадёшься ещё под горячую руку, — Тревор тоскливо взглянул ей в глаза.  — Да я же вижу, что тебе плохо. Мечешься тут, пытаешься расслабиться. Я волнуюсь, когда ты уходишь в запой или очередной трип, — Стейси тут же подбежала к нему и взяла за руку.  — И что делать? Вот что, спрашивается, делать?! Он сволочь, он подлец, но этим фактом ты разбитое сердце не склеишь. Ещё и гложет на душе…кое-что.  — Как насчёт проветриться?  — Я тебе за что плачу? Чтоб ты мои обязанности выполняла, счета сводила и платила зарплаты.  — Сегодня не день зарплат, отчёт написан. Прибыль подсчитала, можешь проверить. Кстати да, в мои обязанности не входит противостояние двум, мать его, дюжинам «Баллас». Когда у меня есть только АК-47 и Орландо в качестве напарника. Кстати, стоило бы его повысить. Он толковый чувак.  — Слышал я уже об этом! Очаровательная, чёрт побери, история. Но на перестрелку тебя брать не буду.  — Почему? Я недостойна?  — Женщинам не пристало драться.  — Да-да, а клуб отстаивать мне, когда ты чёрт знает где.  — Хочешь быть мокрушницей?  — Нет, но я хочу, чтобы меня в этой среде признали за свою. В стрип-клубе меня не любят, ты знаешь. Мне завидуют: я моложе и образованнее, и мне не приходится стыдиться своей работы. Женщины куда хуже расправляются с соперниками, если что. Теперь я проверяю кофе на цианистый калий, внимательно осматриваю свою обувь на предмет булавок, оглядываюсь всякий раз, когда иду до парковки. Ах да, я каждое утро пересчитываю прибыль и проверяю документы в облаке.  — Помнится, я просил тебя об одном маленьком одолжении.  — Да-да, позволить тебе быть старомодным, я помню. Однако мир меняется. Возможно, получать какие-то привилегии только на основании пола приятно, но отсутствие обязанностей подразумевает и отсутствие прав. А от того, есть у меня некие права или нет, может зависеть бизнес и наши с тобой жизни.  — Вот только не надо здесь этого феминистского дерьма! Запирай офис, Стейси. Мы отправляемся гулять, — Тревор взял женщину под руку.  — Отлично, — ученица с милой улыбкой шла с ним рядом. Также она взглянула на Филипса давно ему знакомым одновременно отрешённым и сосредоточенным взором.       Алый запылённый пикап и белоснежный мотоцикл ехали вровень друг с другом. Внезапно девушку словно что-то ударило, и она врезалась в столб. Пикап остановился.  — Ты в порядке? — Тревор тут же выскочил из машины, благо дорога была пустая.  — Что с мистером Таунли? — Стейси взглянула на него потерянно и озлобленно. — Я-то в порядке, а он в беде.  — Опять ауры? — он помог женщине подняться.  — Да, они самые.  — Байк цел?  — Придётся ремонтировать.  — Грузи давай и садись рядом, — буркнул Филипс.  — Сейчас.  — И ты ещё страдаешь из-за этого мудака… Что с ним?  — Он в смертельной опасности прямо сейчас.  — Что? — Тревор пытался не подавать вида, что ему не наплевать, но выходило плохо.  — Я уже сказала: он может погибнуть.  — Мне какое дело? Он предал меня, вот пусть мучается теперь.  — Ладно, к твоим чувствам вернёмся позже. Ты ведь растил вместе с ним Трейси и Джима, верно?  — Ну? Разводить ведь будешь, как лоха сентиментального, знаю.  — И ты позволишь убить их отца?  — Не впечатлила. Дальше давай. Уломаешь меня за три попытки — поеду выручать его задницу. Кстати, раз уж это твоя идея, тебе и ехать на перестрелку.  — Как насчёт сделать это ради меня, в самом деле? Он отец моей девушки.  — Не наглей. Один последний шанс.  — Ладно, — Стейси вздохнула. — Ты действительно любишь его? Вот честно скажи, подумав хорошенько. Прислушайся к себе. Сразу ответа не требую.  — Допустим… — у Тревора явно чесались кулаки, но ударить женщину, если та не представляет угрозы для жизни, он считал для себя бесчестьем.  — Так что, да или нет? Любишь, сэр? Только не ври, я ведь чую, — ученица так и подначивала.  — Люблю, — глухо ответил Филипс, пряча взгляд. — Люблю его, хоть он и подлец, и сволочь, и предатель. Вот бля буду, а люблю!  — Подлец не подлец, предатель не предатель — дело десятое. По-настоящему любишь? Сильно?  — Сука! Да, чёрт возьми! Я от этого гада столько лет взаимности ждал! Я его потом девять лет оплакивал! И простил то, что он эту шлюху вместо меня выбрал!  — Так докажи это. Докажи, что любишь. В ссоре вы, нет — это не имеет значения. Сейчас ты действуешь на эмоциях, а потом можешь жалеть всю жизнь, что не спас. А его не станет. На этот раз — по-настоящему.  — Чертовка, мать твою! — Тревор сорвался на крик, а потом еле слышно всхлипывал. — Довела.  — Так ты готов?  — Мы едем в «Амму-нацию», — ответил он, всё ещё тяжело дыша. — Твоё счастье, что ты женщина.  — Значит, я выиграла?  — Типа того. Если шкуру этого жирного ублюдка можно назвать призом.  — Я училась у мастера, — кокетливо заметила она. — Ты меня так же развёл пробовать мет. Кстати, там ведь рядом магазин одежды, верно?  — Ну, да.  — Тогда мне надо туда заглянуть. Возьму сменный комплект по-быстрому. И какие-нибудь кроссы, не на каблуках же бегать.  — Шмоточница.  — Предусмотрительная.  — Кстати, я у тебя в багажнике забыла резинку для волос, тканевую такую, с пятнами «под леопарда». Можно поищу?  — Найдёшь — считай себя везучей. У меня там шедевр абстракционизма, сама знаешь.       «Ну, веди, чародейка», — с усмешкой приказал Тревор. Стейси теперь ориентировалась только на чувство направления и свои способности. Она потерянным взором глядела на дорогу, ища след. Спустя пять минут покатушек по всему Чемберлен-хиллз они остановились у входа на бойню с запоминающимся названием «Ворон». Взяв любимый обрез, ментор ехидно добавил: «Дамы вперёд». Женщина молча кивнула и кинулась в атаку.       Здание состояло из мешанины узких длинных коридоров с одним мало видимым проходом, ещё и двери заслоняли обзор. Даже с отличными зрением и реакцией тут было тяжело. А этих сукиных детей много. Сидели бы в своём Яншане, право слово!       Орут, мрази. То по-китайски, то по-английски. Только и понятно: «Филипс», «дилер», «бойфренд». Стейси тоже начала визжать, отвлекая их, давая наставнику добивать раненых и прикрывать её. Тревор шёл молча и неумолимо, совсем на себя не похоже.       Наконец она услышала голос Майкла: «Да не любовники мы!». Напротив пленника, висевшего на мясницком крюке, стоял лысый седобородый мужчина средних лет в кожаной куртке. Около него стояло двое охранников. «Значит, это Вэй Чен, в куртке-то», — подумала Анастейша и бросилась на босса. Они сцепились, а в это время один из охранников выстрелил ей в ногу: промахнулся.  — Pidoraci! Yobanje pidoraci! — женщина жалобно вскрикнула от боли, продолжая душить Чена. Он в это время успел разоружить её и пырнул было ножом, вот только ногами орудовала она не хуже, чем руками. Тревор тем временем свернул охранникам шеи. «Оставь его», — приказал Филипс. Стейси, дрожа, высвободилась из хватки старого китайца. «Плечо, небось, вывихнул. Или ключицу сломал. Сил не хватило, бывает», — Тревор ласково взглянул на ученицу, но тут же бросился на Чена. Завязалась по-настоящему серьёзная рукопашная. Стейси освободила Майкла и отдала ему пистолет, сама пойдя вперёд с верной штурмовой винтовкой.       За углом её поджидал китаец с ножом, но его она обезвредила одним ударом в пах, а потом перерезала глотку. Майкл тем временем отстреливал наступающих на них в разных углов квадратной площади склада. Впрочем, женщина быстро оклемалась и продолжила отстрел.       Тревор ждал их у выхода с бойни. Подстрелив двух оставшихся шестёрок, он уехал, держась за бок. «Я сделал это ради неё», — бросил он другу напоследок.       На дворе темнело. Стейси тут же заняла один из кабриолетов Чена, жестом пригласив Майкла сесть рядом.  — Я довезу Вас, — улыбнулась она.  — Как он вообще сюда пришёл? — удивился Майкл.  — Мы поспорили на то, смогу ли я его уговорить спасти Вас за три попытки. Своего рода соревнование.  — Как-то не очень лестно быть ставкой в чужой игре.  — Вы очень дорогая «ставка».  — Не слишком ли вы двое зазнались? Решили в богов поиграть?  — Если бы не я, висеть бы Вам на этом крюке ещё долго.  — Он говорил тебе, как я сюда угодил?  — Нет, только сказал, что вы не то расстались, не то поссорились из-за того случая в Северном Янктоне. Это я почувствовала, что Вы в опасности.  — Как? Ах, да, ты же экстрасенс.  — Спасибо, что не гадалкой не назвали.  — Тебе-то до меня какое дело?  — Большое. Во-первых, Вы отец моей девушки. Во-вторых, друг моего наставника. В-третьих, просто хороший человек: я ведь запомнила, как Вы мне тогда, в нашу первую встречу, доверились. И над способностями не смеялись.  — Вот льстишь же!  — От чистого сердца, ей-богу!  — Здесь останови, — машина остановилась напротив особняка в Рокфорд-хиллз. — Может, зайдёшь?  — Почту за честь, — женщина сделала кривой реверанс.  — Не дури.       Эти двое сидели в гостиной, зализывая раны. Стейси невольно поблагодарила себя за то, что вовремя купила запасной комплект одежды из открытого топа и треников. Несмотря на пережитое за два дня, Майклу досталось меньше в физическом, но не в моральном плане. Он наложил юной спасительнице шину и отправился к холодильнику за виски. Женщина тем временем устроилась в белом кожаном кресле в позе горгульи на готическом соборе: застывшая в движении, она точно вот-вот готова была встать и помчаться куда-то.       Вернувшись в комнату, Майкл невольно залюбовался гостьей: готовая к движению поза, почти немигающий взгляд тёмных, почти чёрных в электрическом свете глаз, распущенные слегка вьющиеся шоколадные волосы, лежащие на плечах, три родинки на левой груди, нежные руки.  — Ну, вздрогнули, — сказал он, подавая женщине стакан.  — Вздрогнули, — она улыбнулась, так знакомо сморщив нос и показав ямочки на щеках. В ней было очень много от Тревора, слишком много.  — И как же ты смягчила сердце нашего дорогого психопата?  — Я даю ему надежду. И мы похожи. Оба родились не в Штатах, болезненно воспринимаем замечания по поводу акцента, воспитывались матерью, если вот прямо с дэвидкопперфильдовской мутью. А если честно — любим крепкие напитки, рисковать, драться. Нас считают сумасшедшими. Мы понимаем друг друга. И оба влюблены в представителей одной семьи, ради которых способны на всё, конечно!  — Само собой, психи друг друга понимают.  — Так ли мы безумны? Может быть, мы для него слишком просты и наивны? Мир в сотню раз безумнее нас вместе взятых.  — Да-да, я знаю эту басню. «Не мы такие, жизнь такая». Ты ему, часом, не дочь?  — Ах, если бы, — девушка снова мечтательно растянула рот в улыбке. — Но нет. Жизнь не индийское кино. Мой настоящий отец бросил нас ещё до моего рождения. Мама не была в Штатах в девяностые: денег не было. Она тогда продавщицей работала в ларьке, а потом челночницей. Была в странах бывшего СССР, в Турции ещё. Но в Штатах — точно нет. Тревор вроде ни в одну из перечисленных стран не ездил. К тому же, даже если бы так и было, то моя мама всем бы растрезвонила, что мой отец — иностранный лётчик. Так что точно нет.  — Чем-то ты его напоминаешь.  — Вам кажется, — тёмные глаза женщины сверкнули, да так и остались блестеть. Выпивка делает чудеса.  — Ты недурно себя проявила. Не все в свою первую перестрелку кидаются на босса китайской мафии.  — Это моя вторая перестрелка, и я его упустила. Лоханулась. У меня даже задушить его не получилось: сил не хватило. Это плохо. Могла бы и лучше.  — Не кори себя. Для новичка ты более чем недурна.  — Спасибо. Так как же Вы к ним попали?  — Он тебе не сказал?  — Только и сказал, что Вы-де его не то предали, не то бросили. Обзывал чем-то вроде сволочи, подлеца, гада. Это его слова, не мои, если что. Может, расскажете свою версию?  — Позавчера вечером он припёрся ко мне с предложением поболтать. Я ему и сказал, что последнее дело — и я завязываю. Я хочу снимать кино: получил должность ассистента продюсера в «Richards Majestic».  — Вы ассистент Соломона Ричардса?!  — Да.  — Это потрясающе! Ну, рассказывайте, что дальше было?  — Тревор, конечно, решил, что я его бросаю, раз мы больше не работаем вместе.  — Вот это я от него слышала.  — Дальше он решил, что история девятилетней давности повторяется, что я его предаю, бросаю. Что он, мол, для меня как дворовый пёс — приласкал, натравил на кого надо и адью. После этого Тревор решил выяснить, что же произошло тогда, в Северном Янктоне (я инсценировал свою смерть).  — Так-так, вот с этого момента поподробнее. Детали можно умолчать, если это очень личное.  — Девять лет назад я решил завязать. Тревору и ещё одному подельнику, Брэду, терять было нечего, а у меня была семья. Я действительно ещё до того злополучного дела с банком знал агента ФРБ Дейва Нортона. Он реалист и, в принципе, человек неплохой. Во время дела что-то пошло не так, нас с Брэдом подстрелили, Тревор ушёл. Я быстро потерял сознание, Дейв отчитался своим, что я умер, а на деле помог вступить в программу защиты свидетелей. Так я стал Майкл де Санта из Лос-Сантоса. Брэд должен был попасть в тюрьму, но погиб. Его похоронили под моим именем.  — Получается, были 2 версии происшествия: либо Вы подстроили дело так, что Ваша команда попала в облаву, либо Дейв наткнулся на Вас случайно. Какая правдивая?  — Правильно сообразила, малышка. Но тебе я не скажу, какая версия тут правдивая.  — Ладно, — женщина пожала плечами. — Не так уж и хотелось. Получается, Тревор поверил в первую. Он также был шокирован смертью Брэда, который якобы сидел. Верно?  — Да. Назвал меня предателем, собирался пристрелить. Я оправдывался. Тут эти китайцы подъехали, они за нами следили. Тревор сбежал, мне пришлось отстреливаться. Машина заглохла, тут-то они меня и сцапали. Ну, дальше сама знаешь.  — Pizdetz, как говорят у нас. Что один себя мерзко повёл, что второй. Впрочем, правда рано или поздно вскрылась бы.  — Но не в такой же форме!  — Многое в нашей жизни происходит не так, как мы хотим. Честно скажу, мне вас обоих жаль. И Вас жаль, что в беду попали, и Тревора с его разбитым сердцем.  — Ему-то что? Его, знаешь ли, на мясницкий крюк вверх ногами не подвешивали.  — Знать то, что лучший друг и возлюбленный предал Вас и променял на какую-то шлюху тогда и намерен сделать то же самое в обозримом будущем, по-Вашему, ерунда? Он любит Вас! Всем существом своим любит. Честно, я никогда не встречала никого, кто бы так сильно и долго любил одного и того же человека, невзирая ни на что. Виноваты оба.  — Я не рассчитывал, что ты поймёшь. Но ты поймёшь, когда сама свяжешь жизнь с кем-нибудь. Когда-нибудь ты проснёшься утром и поймешь, что ноги тебя уже не держат. Что нет сил бежать. Тогда ты поймёшь. Я не говорю, что поступил правильно. Тогда думал, что правильно. Сейчас я об этом жалею.  — Кто говорил, что я вас обоих осуждаю? Не мне судить. Лоханулись оба, это факт.Как последствия разгребать будете?  — Он меня к себе не пустит, это точно. Проклянёт, пристрелит, печень сожрёт, — с тоской сказал Майкл.  — Словно Вы будете так рады его видеть, — ухмыльнулась женщина.  — Знаешь, вот ты понимающий человек, у него на хорошем счету. Может, ты ему передашь от меня пару слов?  — Я вам не почтовый голубь. Вы взрослые люди, серьёзные мужчины, что строить из себя юных влюблённых из старого романа? Ну, знаете, где все эти «клятвы, слёзы, страх, записки на шести листах», «не бойся, Маша, я Дубровский» и в таком же духе.  — Что же делать, эксперт недобитый?  — Взять себя в руки. Понять, так ли Вы хотите сохранить отношения с женой. Если нет, не стесняйтесь этого и не бойтесь. Разводы случаются, это нормально. Да и что же в разводе плохого, если вас двоих, кроме быта, ничего, в сущности, не связывает?       Стейси взрослая, сама решит, с кем из вас останется. В крайнем случае, переедет ко мне в общежитие: я помогу ей поступить в университет. Или квартиру снимем. Вы только письменное согласие подпишете, и всё легально.       Если хотите остаться с женой, то рвите с Тревором окончательно. Скажите, что всё это блажь, и ничего, кроме дружбы, между вами быть не может. Но я в это не верю: вы созданы друг для друга, и чтоб какая-то баба вас разлучила? Впрочем, это только моё мнение, и о Вашей жене я могу думать как мне вздумается: в США свобода слова. Тем более, что у нас с ней свои тёрки.       Просто сядьте в свободное время и подумайте. Вы сейчас как раз будете восстанавливаться после всего пережитого, так что время найдётся. Сядьте и решите наконец всё в своей жизни. Своей, я на этом слове делаю акцент. Жизнь Ваша, Вам решать. Заткните своё непомерное чувство долга: вы для своей семьи сделали всё, что могли. После развода у Аманды всё равно будут деньги, так как алименты ей платить всё равно придётся. Джим вырос, пусть начинает жить самостоятельно, а то разленился, воин диванный. О Трейси я уже говорила. Вы имеете право на счастье и любовь. Позвольте себе это.       Если всё-таки решили, что любите Тревора, заходите в клуб. Он сейчас там ошивается. Просто приезжайте и говорите. Да, он может поначалу закрыть дверь перед Вашим носом, может врезать, может покрыть отборным матом, но вы сумеете разобраться друг с другом. Вы дружите столько лет, вы друг друга знаете, что для вас пара ударов? Если совсем не так пойдёт, зовите меня; я его уговорю Вас принять. Тем не менее лучше обойтись без третьей стороны в моём лице. Вы найдёте общий язык и обязательно помиритесь. Может, не сразу, но он Вас простит. И да, свою вину он чёрта с два признает. Просто приезжайте на Строббери-авеню, заходите в кабинет управляющего и говорите то, что подскажет сердце. Он Вас любит, хоть и вряд ли в этом признается.  — Твою мать! Годы работы с психотерапевтом, а в моей жизни всё простыми словами объяснила какая-то девушка без образования! Надо задуматься, кому я плачу.  — Обижаете, сэр. У меня есть образование, вот только юридическое.  — Так ты юрист? Неплохо. Буду знать.  — Может, я ещё пригожусь по профессии. В клубе я больше по налоговой части и по документам, а тут — выступать в суде. Совсем другое дело.  — Постараюсь, чтобы до суда не дошло.  — А развод?  — Я подумаю об этом. Ты уйдёшь сейчас или останешься?  — Как Вам будет угодно. Сегодня пятница.  — Тогда останься, пожалуйста, если тебе нетрудно.  — Вам одиноко?  — Да.  — Бывает. Порою жажда общества сильно сближает даже абсолютно чужих людей. Это нормально, — Стейси доковыляла до дивана.  — Больно? — участливо спросил Майкл.  — Терпимо.  — Ладно. Расскажи что-нибудь.  — Самое примечательное, пожалуй, это мой первый день на работе. Тревор тогда только обзавёлся клубом. А меня как раз недавно из газеты выперли. Ну, я на районе совсем чужая. Тем более, что район с преимущественно афроамериканским населением.       Тут же мистер Филипс огорошивает меня фактом, что приглашает сюда своих корешей с Чемберлена. Не знаю, что делать, боюсь до дрожи. Ну, женщина в стрип-клубе, как ко мне отнесутся? И это я в брюках была, в закрытой блузке.       Корешей оказалось двое: Франклин Клинтон (Вы его знаете) и Ламар Дэвис. Ламар это долговязый такой, который хочет быть гангстером, как в восьмидесятые. Он чушь творит. Но прикольный. Короче, Тревор и говорит: мол, можете трогать здесь всех девок, бухать сколько влезет со скидкой. Тут Ламар заглядывается на меня, зовёт «классной попкой» и спрашивает, можно ли поразвлечься со мной. А Тревор ему как выдаст, положив руку мне на плечо: «Вон там, на сцене — девки, а это женщина». Впрочем, Л.Д. всё равно заглядывается на меня и пытается приставать, когда мы наедине.  — Весело у вас, походу.  — Не, это не самое весёлое. Вот самый прикол — это как мы втроём в Веспуччи-бич ездили проституток снимать. Тревор, значится, на «Бетти», Лошара-Дебил где-то спорткар раздобыл, а я, как дура, на байке. Едем, болтаем. Подъезжаем к кварталу, это через два дома от бара «Мускулистый Персик». Дамы как-то притихли, некоторые так вообще ушли. Подхожу к одной, рыженькой такой, длинноногой. А она отшила! Другая говорит что-то про заказ. У товарищей та же история поначалу. Ламар перед одной мелким бесом рассыпается, начинает ей заливать, что он потомок индейского вождя, иллюминат, масон, член Мирового Правительства. Рассказывает, какой у него пентхаус в Чумаше, сколько там тачек стоит, что по вечерам он пьёт шампанское, которому двести лет, а она ему дать не хочет. Я тоже пыталась ещё какой-то красотке что-то промямлить, а она мне тут же «Нет!» железобетонное. Тут, короче, Тревор к одной так подошёл вальяжно, окинул её презрительным взглядом и пригрозил звонком маман. Тут-то нас стали жаловать, как знаменитостей на ковровой дорожке! То, сё, скидки на услуги, голоса нежные, как у сирен, руки ласковые так под футболку и лезут. А до этого пафосные стояли, точно королевы какие. И что мы им тут услуги оказывать будем. Ламар остался, а нам так, короче, впадлу стало что-то! Мистер Филипс потом сказал, что перехотел. Мне тоже не захотелось: не хочу заразиться, да и вообще изменять — плохо. Но боги, как этот чувак на букву «н» распинался! Хоть на диктофон записывай! Цицерон нового времени, ё-моё.  — Слова имеют силу, так что пусть цицеронит. Ещё что-нибудь интересное было?  — Ах, да, совсем забыла! Вот буквально на прошлой неделе сижу я в офисе. Тревора нет. Тут слышу: тачки подъезжают.А из них выходят мужики в фиолетовом. У меня сердце в пятки. Девки попрятались, посетители тихо сидят. Не знаю, что и делать, а звонить боюсь. Выбегаю в центр зала, оглядываюсь. Потом охранник ко мне подбежал, ну, тот вышибала у входа, Орландо зовут.       Спрашиваю, в чём дело. А он мне и говорит, что это «Баллас», они тут строят из себя хозяев района. Велел сбегать в кабинет за пушкой, там в шкафу лежал. Вижу, а это же АК-47! Нас в школе их собирать и разбирать учили, так что зарядить его и выстрелить для меня — плёвое дело.       Орландо на улице отстреливался. Тут я выбежала. Укрыться мозгов не хватило, так и стою в проходе. И целюсь. В башку сразу, чтоб для верности. А у самой руки не дрожат, но слёзы из глаз текут невольно, ноги подкашиваются. Но на курок нажимаю. Тут первый упал, за ним второй. Как меня не ранили, удивительно. Тут Орландо за какой-то мусорный контейнер отвёл, а сам их отвлёк. Тут второй фургон приехал, и я сначала в машину выстрелила. Затем встала и в водителя с товарищем. Ещё одного ранила: руки дрожали. А их там ещё четверо.       Орландо их ранил, я ещё одного задела. Ну, как задела: под ребро попала. Последнего он схватил и избил. Я этому последнему и объяснила, чей это клуб. Он товарищей подхватил и драпать.       Меня задело, само собой. В бок пуля попала, но несерьёзно. Ещё плечо царапнуло. Ещё они же с зажигательными приехали, так что мы грязные были и насквозь этой дрянью пропахшие. Эти гады мне чуть очки не разбили. Но клуб мы отстояли. Вот такая вот первая перестрелка.  — Страшно было?  — Ещё как! И за себя страшно, и за клуб, и за Орландо. Мы с тех пор дружим. Рана, конечно, кое-как зажила, но в принципе нормально. Это вот всё затянется и можно снова в бой.  — Теперь ты бесстрашная?  — Как сказать… Перестрелок не боюсь, а другие страхи у меня остались. И от мистера Филипса попало: он считает, что драки — не женское дело. Он старомоден в этом плане, и я позволяю ему быть старомодным, покуда ничему и никому не грозит опасность. В какой-то степени его старомодность мне выгодна, но она раздражает. Тем не менее, такое было наше маленькое соглашение, и я приняла его условия. По крайней мере, мне куда меньше попадает за проступки и дерзость: будь я парнем, он бы меня избил.  — Есть за ним такая фишка, — улыбнулся Майкл. — Мы вместе много дел провернули, особенно связанных с банками. Иногда заложников брать приходилось. Но знаешь, вот сколько лет мы вместе работаем, так Тревор ни разу не ударил женщину и угрожал им куда меньше, чем мужчинам.  — И что, ни разу женщина не пробовала напасть?  — Прецеденты были, но он в таких предпочитал не участвовать. Максимум — мог блокировать удар или оглушить, — мистер Таунли тяжело вздохнул и встал с дивана. Стейси явно не отвлекала от проблемы. — В самом деле, у тебя нет интересных историй из жизни, не связанных с Тревором? Я хотел бы забыть о нём.  — Рассказывать Вам про похороны деда Максима? Про то, как у нас участковый нажрался самогонки, и его машина задавила? Про свадьбу тёти Любы, где жених в ЗАГС не шёл, а полз? Про забрасывание едой в школьной столовой? Про дерматиновые куртки и рок-баллады, вырвиушно звучащие из динамика старенькой «Нокии»? Про сходки в парках и грязных подъездах с одной лампочкой на весь коридор и ярко-зелёной краской? Про получение аттестата с золотой медалью, где я наконец-то сказала всем, что и как я о них думаю? Про подделку документов? Про отъезд в Штаты? Про неделю в аэропорту Либерти-Сити? Про месяц в трущобах Карцер-Сити? Про то, как прожить месяц на двести долларов и питаться хлебом с майонезом? Моя жизнь была тем ещё дерьмом до встречи с Трейси и знакомством с Тревором, — Стейси взглянула на него с такой тоской, точно всё это в одно мгновение пронеслось перед её глазами.  — Ладно-ладно, не буду бередить твои раны.  — Может, трахнем ещё по стаканчику, и я пойду?  — Чтоб я тебя ночью хромую отпустил? Ни за что!  — Окей. Без вопросов.       Они выпили ещё. Разговор оживился, как и сами говорящие. Вдруг глаза женщины странно сверкнули, и она хрипло протянула:  — Вот знаете, мистер Таунли, я тут смотрела фильм, а там говорят… Говорят, что долгом человека только вяжут, и одна лишь любовь вправе побуждать. Что Вы об этом думаете?  — Ложь. Это наглая ложь. Если бы не было долга, не было обязательств, то мир превратился бы в анархию в худшем проявлении этого слова. Любовь — штука чересчур эфемерная, чтобы на ней что-то строить. Я уже в этом убедился. Влюбился без памяти в женщину, думал, что забрав её из стрип-клуба, спасу её, сделаю её лучше в глазах общества. Не получилось: она продолжала спать с кем попало. У нас родились дети, и мне пришлось заботиться о них: Аманда мало ими занималась. Мне эта возня тоже удовольствия не приносила. Если бы не наш дорогой общий знакомый, я бы запил. Тем не менее, я воспитывал детей, заботился о жене, даже если особенно не любил их. К детям я привязался позже, а к жене пропала всякая страсть. Тем не менее, я сохранял брак ради них, да и просто ради ощущения того, что у меня есть семья. Что я не один, понимаешь? И ради них совершил то, что совершил.  — А если бы Вы не мучили себя столько лет?  — Я был бы подлецом, который не умеет держать слово. Ты ещё юная, не понимаешь. Думаешь, что всё на чувствах и держится. Ан нет! Всё держится на словах и делах, на делах особенно. Если бы всё было, как ты говоришь, то и мир бы не работал.  — Так разве любить можно только кого-то? Что-то любить тоже можно: Родину, свою работу, политическую партию, религию, деньги, культуру, спорт да мало ли что ещё. Тогда все бы при своём месте были. Некоторые вот делать что-то любят: книжки читать там, мастерить, учиться.  — А куда деваться тем, кому нечего и некого любить?  — Разве такие бывают? Все в этом мире хоть что-то или кого-то любят. Можно любить что-то не такое глобальное и ради этого жить. Фильмы там смотреть, вкусно покушать. И ради этого жить. Чем не жизнь? Только скучно это, наверное.  — Идеалистка ты наивная и глупая. Утопистка! Не понимаешь ещё, как мир устроен. Ничего, понюхаешь ещё пороху.  — Может. И не только пороху.       Они болтали ещё долго, пока Майкла не сморило. Женщина укрыла его пледом, бормоча что-то вроде:  — Pizdetz, просто pizdetz. Один, чёрт возьми — ёбаное цундэрэ, второй, мать его — идиот с высоким чувством долга и какими-то рыцарскими идеалами. А сейчас не доисторикоматериалистические времена. Взяли бы, сели рядышком да и поговорили, объяснились бы друг дружке. На развод подать — легче лёгкого, а он сидит, думает, как же он эту шалаву бросит. Только себе же сердце рвёт, себе жизнь портит. А жизнь-то одна, и сердце одно. Пришёл бы к нам в клуб, постучался бы, сказал бы «Тревор, милый, открой», ему бы открыли. Обругали бы, дали в морду, но открыли бы. И выслушали со скрипом зубов. Но он сидит себе на заднице гордый, с чувством долга. А всего-то надо проглотить эту гордыню, приехать в другой район города и поговорить. Его бы и простили. Не сразу, но простили.       Тут, конечно, своя история. Человек чувствительный, с тонкой душевной организацией, тяжело переживает, когда его чувства задевают. Но гордости-то, гонора! Тоже строит из себя что-то. То он хочет, чтобы его любили, то чуть ли не морду бить готов оттого, что его чувства обнаружили. Уходит от проблем вечно, притворяется, что их нет. А они есть! Никакой запой, никакой трип эти проблемы не решит. Надо ведь, опять же, просто поднять с дивана задницу, прийти и выслушать. Причём сесть и реально выслушать, не перебивая и не издеваясь. Перестать кичиться своими обиженными чувствами, запихнуть куда подальше свою гордыню и чувство морального превосходства. Но нет, у нас же на это сил не хватит. Вот и сидят оба гордые и обиженные.       Она ушла рано, едва тёмную синеву неба, точно картонную коробку канцелярским ножом, прорезал персикового цвета рассвет. Ушла тихо, хромая на левую ногу, совсем как Тревор в плохую погоду. Ушла, словно её и не было. А была ли женщина, в самом деле?