Учитель мой

Палпатин ему обрадовался — как, впрочем, и всегда. Анакин слегка приободрился — хоть кто-то по-прежнему рад его видеть. Но всегда наблюдательный канцлер, разумеется, сразу заметил, что с ним не всё ладно. — Что-то случилось? — спросил он, обеспокоенно сдвинув брови. Анакин вздохнул, плюхнулся на своё привычное место и посмотрел на восходящее солнце. Поспать накануне ему так и не удалось, и расположение духа недосып уж точно не улучшил. — Падме хочет развестись, — безучастно ответил он. — Что? Почему? — Заявление явно ошарашило Палпатина, и когда Анакин посмотрел на него, то обнаружил на лице у друга обескураженное выражение. Нечасто Верховного Канцлера Республики настолько заметно застигали врасплох. Анакин невесело улыбнулся. — Да я и сам не понял, — отозвался он. — Я-то думал, мы были счастливы, но… Она сказала, что брак у нас фиктивный. Что она ощущает себя посторонней. — Понятно. А всё потому, что ты джедай, надо полагать? Анакин коротко кивнул. Канцлер уж слишком всё упростил, но говорить с ним о падаване не очень хотелось. Он чувствовал, что было бы… неправильно обсуждать задетые чувства Оби-Вана без его разрешения. Это же личное. И принадлежит только им двоим. Как бы сильно он ни доверял Палпатину, обсуждать с ним чувства Оби-Вана он не мог — неудобно было. — Мне так жаль это слышать, мой мальчик, — сказал Палпатин. — Судя по твоим рассказам, только ваш брак и радовал тебя в жизни. Анакин поморщился. Он не помнил, чтобы говорил такое, но четыре месяца назад подобное откровение и впрямь могло у него вырваться. Но правдой быть оно перестало. Хотя он, конечно, хотел вернуть Падме, теперь не только она его радовала. Он больше не думал, что только она одна и любит его, и уверенность эта сказалась на его душевном состоянии самым чудесным образом, как бы он ни был сейчас напряжён. — Она беременна, — вздохнул Анакин и провёл рукой по волосам. — Может, в этом всё дело? Возможно, гормоны мешают ей рассуждать здраво, только и всего? — Беременна! — воскликнул Палпатин. — Поздравляю, мой мальчик. Анакин улыбнулся ему через силу. Для радости не было подходящего настроения. Хотя отражение ребёнка в Силе едва улавливалось, Анакин отчётливо ощутил, как тому некомфортно в его присутствии. Наверняка причиной послужило его взбудораженное состояние, и всё же Анакина жгла обида, что его отверг собственный ребёнок. — Так несправедливо, что тебе нельзя открыто признать себя отцом, — сказал Палпатин. — Отцовство — это прекрасно, но я так думаю, Совет Джедаев в восторге не останется, если узнает. Анакин почти равнодушно покачал головой. В любой другой день подобная несправедливость вызвала бы в нём праведное возмущение, только не теперь. Он и без того уже чувствовал опустошение. — Возможно, твоя жена передумает, если ты отринешь путь джедая, — осторожно сказал Палпатин. — Принести мир в Республику можно не только джедаем. Анакин снова покачал головой. — Я не уйду из Ордена. Я несу ответственность перед своим падаваном. — Ах, да, юный Оби-Ван, — сказал Палпатин, и лицо его стало печальным. — Мне всё не верится в то, что случилось с мастером Кеноби. Ты, наверное, ужасно подавлен. Потерять человека, заменившего тебе отца, каким бы отстранённым и бесчувственным тот ни был, невероятно тяжело. А теперь приходится учить пришедшего ему на смену мальчика, даже притом, что на самом деле заменить он его никогда не сможет. Меня восхищает твоё великодушие, Анакин. Кто угодно бы ненавидел самозванца… — В этом не Оби-Ван виноват, — раздражённо бросил Анакин. Палпатин растерянно моргнул. — А я не это имел в виду, — сказал он спустя мгновение, внимательно глядя на Анакина. — Просто не могу не отметить, что со стороны Совета Джедаев было несправедливо взвалить на тебя помимо войны ещё и такое бремя… — Оби-Ван для меня не бремя, — отрезал Анакин и поднялся на ноги. — Простите, канцлер, я только что вспомнил, что меня ждут в другом месте. То была вопиющая ложь, и Палпатина она едва ли обманула, но попрощался он всё же любезным, хоть и отчасти натянутым тоном. Анакин немного устыдился, что огрызнулся на старика, но не настолько, чтобы остаться. Он понимал, что у канцлера добрые намерения, но тот не знал Оби-Вана, а у Анакина не было ни малейшего настроения выслушивать, как ещё один близкий человек плохо отзывается об Оби-Ване. Он покинул здание Сената в ещё более дурном настроении, чем прибыл. Ситхова мерзость, такое чувство, будто вся его жизнь разваливалась на куски: мало того, что он в разладе с Оби-Ваном и Падме, так теперь и со старым другом тоже. По крайней мере, у него остались его солдаты. Эта мысль слегка улучшила его настроение, и Анакин направился к космодрому. Хотя бы солдаты ему обрадуются и вряд ли будут поносить Оби-Вана. Вот только когда он взошёл на борт корабля, обрадовались клоны не так чтобы сильно: всё бросали на него настороженные взгляды и старались не попадаться ему на пути. Когда он спросил у Рекса, что со всеми творится, капитан поёжился. — При всём уважении, генерал, но ребят тревожит ваше убийственное выражение лица, особенно после случая с Кувалдой. Может, вам поспать немного? Анакин поморщился, коротко кивнул и направился к каюте, которую раньше делил с Оби-Ваном. Там он разделся и залез в их общую кровать. Подушка хорошо пахла, и Анакин зарылся в неё лицом, жадно вбирая родной запах. И хотя он вжимался сейчас не в самого падавана, отчего тоска лишь стала ещё острее, ощущение помогло ему обмануть свой разум и поверить, что всё у них будет хорошо. — Я тебя верну, — пробормотал он, когда сон наконец овладел им. Ему снится вой: мужчин, женщин, детей. Он убивает их всех и от ярости и горя остаётся глух к их крикам ужаса. Ему всё равно, что они напуганы. Они и должны бояться. Его одежда всё ещё липкая от крови матери. Он по-прежнему чувствует запах возбуждения там, где её жестоко насиловали. Они умрут, все до единого. Меньшего эти животные не заслуживают. Наконец вопли стихают. Он остаётся один, окружённый трупами, которым нет числа. — Ты подвёл меня, Анакин. Я так и думал, что подведёшь. Он поворачивается и видит учителя, который смотрит на него с печальным, бесконечно разочарованным выражением лица. Часть души узнаёт в этом сне тот, который снится ему так часто. Он знает, чем всё закончится: учитель уйдёт и оставит его навсегда одного. Но учитель не уходит, не в этот раз. Он приближается, и с каждым шагом годы исчезают с его лица, пока Анакин не смотрит на своего падавана. Анакин жадно впивается в него взглядом с чувством, что тосковал по нему целую вечность. Он смотрит и всё наглядеться не может: на гладкое лицо, ямочку на подбородке и добрые глаза, падаванскую косичку, слегка надутые губы. Само совершенство. Анакин тянет к нему руки, которые так и дрожат от желания прикоснуться, но Оби-Ван отступает. — У вас руки в крови, учитель, — говорит он, осуждающе нахмурив брови. — Я их вымою, — говорит Анакин, подходя ближе. Оби-Ван грустно смотрит на него и становится так похож на себя прежнего, что Анакин чувствует себя не в своей тарелке. — Боль, которую вы причинили другим, так просто не смыть, учитель. Анакин сглатывает. — Прости, что сделал тебе больно. Вернись ко мне. Я скучаю. Оби-Ван качает головой и отворачивается. — Оби-Ван, прошу тебя. — Анакин хватает его за плечи и прижимает к груди. Зарывается лицом Оби-Вану в затылок, вдыхает и… не чувствует запаха. Не ощущает прикосновения. Совсем. Он держит Оби-Вана в объятиях, но будто бы не по-настоящему. Жажда и тоска так и живут в нём, по-прежнему неутолённые. — Нет, — говорит Анакин, ничего не понимая, и отчаянно тыкается носом Оби-Вану в шею — без особого успеха. Почему он его не чувствует? — Я больше не люблю тебя, учитель. Анакин замирает. — Лжёшь, — шепчет он. — Лжёшь ведь, я знаю. Оби-Ван оборачивается, и Анакин видит уже не падавана. А взрослого Оби-Вана с бесстрастным выражением лица и отстранённым взглядом. — Я никогда тебя не любил. — Лжёшь, — повторяет Анакин, но уже не так уверенно. Учитель снисходительно смотрит на него. — Джедаи любви не испытывают, Анакин. Я проникся к тебе нежностью, не скрою, но выбирай я падавана сам, на тебя мой выбор не пал бы. Анакин прожигает его взглядом и отводит глаза, горло неприятно сдавливает. Когда он снова смотрит на Оби-Вана, то видит опять своего ученика. — Сделать выбор очень важно, учитель, — говорит Оби-Ван. Его красивые серо-голубые глаза блестят от непролитых слёз. — Вам придётся выбрать. Нельзя быть хорошим джедаем и вместе с тем хорошим мужем. Нельзя иметь и её любовь, и мою. Не жадничайте. Отпустите меня. Оставьте Орден. Ваше место с вашей семьёй. — Не могу, — хрипло отвечает Анакин, бережно обнимая лицо Оби-Вана руками. Он прижимается к его лбу своим. — У меня крыша едет без тебя, хороший мой. — Он судорожно вдыхает, но родного запаха по-прежнему не чувствует. — И нет такого закона, который запрещал бы любить двоих. Любовь принимает разные формы. Можно любить кого-то романтически, а можно — как брата. Губы Оби-Вана слегка кривятся. Он отстраняется и бросает на Анакина выразительный взгляд. — То есть, меня вы любите как брата, учитель? Анакин сглатывает, сердце его убыстряет свой стук. — Ну конечно. Оби-Ван склоняет голову набок и поджимает губы будто в раздумье. Анакин жадно наблюдает за ним. Он обожает смотреть, как Оби-Ван размышляет. Да и вообще обожает за ним наблюдать. Оби-Ван медленно говорит: — Так вы не будете возражать, если я полюблю кого-то романтически, пока вас я люблю как брата? Анакин хмурится. Одна только мысль… беспокоит донельзя. Сперва хотелось крикнуть, что Оби-Вану позволено любить только его одного, но с его стороны это было бы… чистой воды лицемерием. — Ты слишком молод для отношений, — подыскивает он иную причину. Достаточно вескую. Братскую. Лицо Оби-Вана снова становится взрослым. Он поднимает брови. — Я застал тебя с падаваном Дейрой, когда тебе было пятнадцать, Анакин, — сухо говорит он. Анакин краснеет и бросает на него сердитый взгляд. Как же бесит, что совесть принимает облик бывшего учителя. — Уходи, учитель. Ты же всё равно ненастоящий. Тебя больше нет. Ты умер, — на последнем слове, как ни обидно, голос его срывается. — Уходи. Дай поговорить с моим Оби-Ваном. Тем, кто меня и правда любит. Учитель бросает на него осуждающий взгляд. — Твой Оби-Ван? Такая жажда обладания джедаю не к лицу. Да и с чего бы мне позволять тебе говорить с моим двойником? Чтобы ты снова разбил ему сердце? — Ничего я ему не разобью. Я люблю его. — Как брата, — насмешливо добавляет учитель. Анакин бросает на него испепеляющий взгляд. Он уже и забыл почти, как учитель умел выводить из себя одними словами. — Да, как брата. Учитель задумчиво поглаживает бороду. В глазах его светится огонёк понимания. И под этим понимающим взглядом Анакину ужасно неуютно: будто все его чувства видны как на ладони. — Ты всегда отлично лгал самому себе, — говорит учитель. А потом его лицо снова сменяется лицом падавана. — Перестаньте себе лгать, учитель, — мягко просит Оби-Ван. — Я не лгу, — отвечает Анакин. Он гладит Оби-Вана по гладкой щеке. Сила, как же он по нему соскучился. Он наклоняется и вжимается носом Оби-Вану в щёку, жалея, что нельзя ни вдохнуть его запах, ни ощутить его прикосновение — жалея, что всё происходит не на самом деле. Оби-Ван вплетает пальцы ему в волосы и шепчет: — Хочешь сказать, что когда целовал моё лицо, никогда не хотел проскользнуть языком мне в рот? Анакин замирает. Оби-Ван шепчет ему на ухо: — Никогда не хотел, чтобы между нами не было одежды, когда мы обнимались? Никогда не имел непристойных мыслей, когда прижимал меня к себе? И когда проникал своим разумом в мой, никогда не хотел овладеть мной и в том самом смысле тоже? Анакин резко открыл глаза, тяжело дыша. Лицо его горело — да и всё тело тоже. Всё ещё в полудрёме, Анакин скользнул ладонью вниз и обхватил ноющий член. Он застонал и перевернулся на живот. Вдыхая запах, что остался на подушке, он толкался в матрас сильными и быстрыми толчками и не думал ни о чём, нуждаясь только в разрядке. Он не думал про Оби-Вана и вовсе не обнимал его мысленно обнажённым. И уж точно не проникал в сладкий рот языком или слышал звуки, которые падаван издавал бы, посасывая ему язык. И, уж конечно, он не думал о том, как бы засунул в падавана член и жёстко оттрахал бы, а Оби-Ван извивался бы под ним, и его красивый рот раскрывался бы от наслаждения. «Учитель», — простонал бы Оби-Ван, насаживаясь на член… Застонав в подушку, Анакин кончил и излился себе в руку. Долгое время он лежал неподвижно, тяжело дыша, пока наслаждение и удовлетворение не сменились стыдом и виной. Оби-Ван же его падаван. Которому всего семнадцать. И за которого он несёт ответственность. За мальчика, который некогда заменил ему отца. Подобные чувства испытывать нельзя. Нельзя по ряду стольких причин, что захотелось направить в себя собственный меч. Что же, ситх его дери, с ним не так? Узнай об этом учитель, проникся бы к нему глубочайшим отвращением. От одной только мысли Анакин съёжился и со стоном уткнулся лицом в подушку. Он практически видел покоробленное, осуждающее лицо учителя. «Это же ненормально, Анакин, — сказал бы он. — Ведь он по-прежнему остаётся мной. А я тебя вырастил. И ни один хороший джедай не вожделеет собственного падавана». Криффову ж мать, а. Падме оказалась абсолютно права, что захотела с ним развестись. Она заслуживает большего, а вовсе не такого извращенца, как он.