Учитель мой

Оби-Ван смотрел на своё отражение в зеркале и находил его и знакомым, и странным в одно и то же время, что ужасно сбивало с толку. Он выглядел слишком молодо. Да нет, в самый раз. Он скучал по бороде. Да какая ему борода, он слишком молод для неё. Оби-Ван вздохнул и проделал несколько мысленных упражнений в надежде обрести равновесие, но потерпел поражение, в который уже раз. Прошёл уже день, как вернулись воспоминания, а он всё пытался отделить свои мысли и чувства от переживаний молодого двойника. Мастер Че глубоко заблуждалась: воспоминания и чувства юной ипостаси отнюдь не казались менее реальными, чем его собственные. По крайней мере, личность Оби-Вана, похоже, возобладала, что стало… облегчением. Это помогло ему обмануть магистров Йоду и Винду, заставив поверить, что он остался всё тем же Оби-Ваном, которого они и хотели вернуть, и что его ничуть не запятнали переживания падавана Кеноби. Он нахмурился и заметил вдруг в зеркале, какой у него надутый вид. Просто обескураживало, насколько меньше он теперь контролировал выражение лица. Оби-Ван не припоминал за собой в юности такой эмоциональности. Но потом, может быть, это всё влияние Анакина. Анакин. Оби-Ван стиснул зубы и глубоко вздохнул, сражаясь с волной страстного стремления оказаться к Анакину поближе. Чувство это тревожило больше всего. Как бы часто он ни медитировал, ему всё никак не удавалось затолкнуть эту тоску в воображаемую коробку, в которой хранились все нежелательные переживания. Хотя бы связь они так и не разблокировали, отчего стало легче — в какой-то степени. Что делать со связью, Оби-Ван так и не придумал. Он понимал, что магистр Йода прав: связь беспокоила. Уж очень сильно она окрепла. Уз такой силы между учителем и падаваном обычно не бывает. Их нынешняя связь оставила прежнюю далеко позади. Хотя Оби-Ван и сказал магистру Йоде, что разорвет её, он вдруг поймал себя на том, что медлит. Он боялся за Анакина. Его душевное состояние оставляло желать лучшего, и разрыв последней связи с близким человеком почти наверняка скажется разрушительно. «Ты не только поэтому не хочешь её разрывать. Хватит лгать себе, Кеноби». Оби-Ван скривился и провёл рукой по волосам. По своим коротким, как у падавана, волосам. Взгляд его упал на падаванскую косичку. Оби-Ван посмотрел на неё со смешанными чувствами. Надо её отрезать. Он же не падаван. А мастер-джедай и член Совета. Надо было сразу отрезать косичку — привязываться к ней нелогично. Оби-Ван вздохнул. Что бы ни говорил ему разум, убедить себя не получалось. В глубине души по-прежнему жила нелогичная привязанность к этой косичке, и казалось, что отрезать её было бы неправильно. «Это должен сделать учитель». Оби-Ван стиснул зубы, досадуя на себя. Нет у него никакого учителя. Анакин ему не учитель. А лишь бывший падаван, соратник и друг. Только и всего. «Я люблю тебя, мой падаван». Оби-Ван закрыл глаза и вздохнул, пытаясь изгнать воспоминание из сознания. К губам прижались горячие губы, и дыхание Анакина сорвалось, когда он — отчаянно и жадно — проник языком Оби-Вану в рот... Оби-Ван открыл глаза и бросил испепеляющий взгляд на своё отражение. Раз уж он так решительно настроен перебрать в памяти малозначимые воспоминания, возможно, следовало припомнить самое важное из них. «Я не его хочу. А тебя. Мне нужен ты, а не он». Сжалось горло. Обида на то, что его отвергли, резкой болью отозвалась в груди, но он ей почти обрадовался. Хорошее напоминание, что надо бы забыть случившееся с ним, пока он ходил у Анакина в учениках. Сам же Анакин уже не видел в нём мальчика, который столь сильно его очаровал. А лишь «сдержанного человека, заменившего ему отца», не более того. Сам он Анакину не нужен, тот никогда его не хотел и никогда уже не захочет. Ему нужен эмоциональный, ласковый мальчик, которым Оби-Ван быть перестал. Губы его скривились в невесёлой улыбке. Ему, конечно, не привыкать уже считать себя никчёмным, но надо признать: чувствовать себя ущербным в сравнении с самим собой — так низко он ещё не падал. *** Оби-Ван знал: бегать от Анакина вечно он не сможет. Да они и не виделись уже несколько дней только потому, что Анакин тоже его избегал. Он чувствовал, что Анакин в Храме: не из-за связи — ту так и не разблокировали — а потому что знал отражение своего падавана в Силе лучше всего на свете. И отражение это ещё никогда не казалось настолько тёмным, как сейчас. К концу третьего дня тревога перевесила смущение и нелогичную обиду, и Оби-Ван отправился на поиски. К его удивлению, Анакин оказался у себя. Оби-Ван замер в нерешительности у двери, но потом всё же вошёл. Он чувствовал себя неловко, будто грабить Анакина собрался. Он ведь так и не получил доступ к его покоям до передряги с омоложением. Хотя Анакин предложил ему доступ после посвящения в рыцари, Оби-Ван отказался, твёрдо решив держаться на расстоянии, чтобы избавиться от неуместной привязанности к бывшему падавану. Учитывая тревожную созависимость между молодым двойником и Анакином, решение он тогда принял, безусловно, верное. Вот только сейчас ему так не казалось, ведь теперь он узнал, каково это: когда Анакин любит безоговорочно и безгранично. Отогнав эту мысль, Оби-Ван пересёк гостиную и остановился на пороге спальни. И нахмурился. Полностью одетый, Анакин растянулся на кровати. Но не спал. Глаз он не закрыл и вперил невидящий взгляд в потолок, лицо его абсолютно ничего не выражало. Сердце Оби-Вана ёкнуло от страха, но затем он осознал всю нелепость своих опасений: если уж он чувствовал отражение Анакина в Силе, значит, тот жив. Но лежать вот так неподвижно… Для Анакина это совершенно ненормально. — Уходи, — хрипло сказал тот, не глядя на него. Оби-Ван глубоко вздохнул, борясь с нахлынувшей тоской. Учитель. Ему нужен его учитель. Прошло ведь уже так много времени… Оби-Ван стиснул зубы и выпустил чувства в Силу. — В самое сердце ранил, падаван, — легкомысленным тоном произнёс он. Анакин вздрогнул от этого слова, будто его ударили. На Оби-Вана он по-прежнему упорно не смотрел. — Йода и Винду всё тебе рассказали? — спросил он. — Да, — отозвался Оби-Ван. После секундного колебания он скованно добавил: — Но я и сам помню. Анакин заметно напрягся, но взгляда от потолка он так и не оторвал. — Как много? Оби-Ван снова помедлил. Не хотелось признавать, насколько яркими остались воспоминания — и чувства. Ложь во спасение ничего не изменит. — Помнится довольно расплывчато, — сказал он. — Будто случилось во сне. Но мне кажется, я помню всё. Анакин напрягся ещё сильнее, хотя, казалось бы, — куда уж сильней? — Тогда зачем ты пришёл? — спросил он жёстко. — Читать нотации, что брак недопустим? Что нельзя вырезать стаю диких животных, убивших мою мать? Оби-Ван скривился и провёл рукой по лицу. Что на это ответить? Он размышлял над этим и медитировал далеко не один день, и, как ни стыдно признаться, чувства его ни на йоту не поменялись: невзирая на тревогу и разочарование, выяснилось, что он мог простить Анакину многое. Именно поэтому джедаям и запрещались привязанности. Не дождавшись ответа, Анакин усмехнулся. — Или ты здесь, чтобы сказать мне, как я омерзителен, раз полюбил своего падавана, которому нет ещё восемнадцати? Можешь не утруждаться, учитель. Оби-Ван смотрел прямо перед собой. Он невольно сравнил прежнее обращение Анакина к нему — ласковое и преисполненное тепла — и это холодное, резко брошенное «учитель». Хотя между ними не всё было гладко, особенно после фиаско с Рако Хардином, Оби-Вану ни разу ещё не казалось, что Анакин его ненавидит. А теперь вдруг показалось. Глаза защипало, и заговорил он не сразу, пришлось сперва пару раз сглотнуть. — Я пришёл сказать, что волнуюсь за тебя. Не знаю, что с тобой, но… Анакин рассмеялся, смехом резким и неприятным. Когда он остановился, внезапная тишина ударила по нервам ещё сильнее. — Знаешь, что со мной, учитель? — выдавил Анакин наконец. — У меня же совсем никого не осталось. Всех любимых людей у меня забрали. Мать жестоко убили. Первый падаван меня оставил. Жена хочет развода. Ребёнок вырастет без отца. А мой… — голос его задрожал. Он закрыл глаза и вздохнул. И когда заговорил снова, голос звучал уже не столь враждебно, но невероятно напряжённо: — Прошлой ночью мне сон приснился — даже больше на видение похоже — будто Падме умерла при родах. — Голос стал до того монотонным, что показался совсем безжизненным. — Месяц назад такое видение свело бы меня с ума. Я бы из кожи вон вылез, только бы оно не сбылось, но теперь… теперь я умнее. Как ни старайся, тебя бросят всё равно, так зачем напрягаться? Остановить их я не могу, сил нет. И не будет. Оби-Ван обеспокоенно нахмурился. Такое подавленное состояние было для Анакина столь нехарактерно. Таким он не видел его никогда. — Но ведь это же нездорово. У тебя депрессия. — Депрессия, — повторил Анакин, глядя в потолок всё тем же тревожно отрешённым взглядом. — Может быть. Я будто река без воды. Будто в груди чёрная дыра, которая сжирает меня изнутри. Когда она со мной разделается, не останется больше ничего. У Оби-Вана сжалось сердце. — Не говори так, учитель. Анакин застыл. Спустя мгновение Оби-Ван осознал, что именно произнёс, и покраснел. — Я… — попробовал он спасти положение, но рядом уже пришли в движение. В мгновение ока Анакин вторгся с отчаянием в глазах в его личное пространство, обшаривая пристальным и жадным взглядом. — Оби-Ван? — схватив его за плечи, хрипло позвал он. — Отпусти меня, Анакин, — спокойно попросил Оби-Ван, хотя сердце его так и прыгало в груди, а связь пульсировала острой тоской. Оби-Ван попытался отпустить чувства в Силу. Он же мастер-джедай. Он выше этого. — Я не он. Пытливый взгляд Анакина стал ещё пристальнее, растерянность и досада только лишь возросли. — Я вроде и вижу его в тебе, а вроде бы и нет, — сказал он. Он вперил в Оби-Вана взгляд, в котором причудливо сочетались и требование, и мольба. — Учитель, не лги мне. Он исчез навсегда? Оби-Ван сглотнул. Хотелось сказать «да». Точнее, надо бы так сказать. — Твоя привязанность к моему молодому двойнику нездорова, Анакин, — попытался воззвать он к здравому смыслу. — Нужно её отпустить. «Лицемер», — сказал голос на задворках сознания. — От ответа уходишь, — заметил Анакин, сузив глаза. Взгляд его сместился на косичку, да так на ней и остался. Анакин обхватил её, в лице проявилось что-то жадное. Страстное желание обладать. У Оби-Вана дрогнуло всё внутри. — Почему она всё ещё у тебя? — спросил Анакин, благоговейно поглаживая косичку. — Много дней ведь уже прошло. Уж конечно, ты мог найти время, чтобы её отрезать. Оби-Ван опустил взгляд, не зная, что сказать. Оправдания у него не было. Нелегко объяснить, почему он так и не расстался с ненужной уже косичкой. — Ты назвал меня учителем, — сказал Анакин. У Оби-Вана загорелись уши. — Оговорился, — скованно отозвался он. — Я тебе не верю, — сказал Анакин. Его руки скользнули с плеч Оби-Вана на шею, а потом бережно взяли его лицо в ладони. И потянули вверх, заставив взглянуть ему в глаза. — Ты дрожишь, — сказал Анакин, зачарованно глядя на него. Оби-Ван окинул его возмущённым взглядом. — Убери руки, Анакин, — с трудом выговорил он. — Я понимаю, с падаваном ты позабыл о том, что такое личное пространство, но я не он. Хоть и выгляжу молодо, твоим учителем я быть не перестал. Анакин пристально смотрел на него странным, безотрывным взглядом. — Это я знаю. И во сне бы узнал этот поучающий, снисходительный тон. — Анакин стиснул зубы, блуждая по лицу Оби-Вана почти страдальческим взглядом. — Так странно. Я знаю, что ты меня вырастил, и всё-таки вижу в тебе своего Оби-Вана. Крифф знает что в голове творится. — Нет никакого твоего Оби-Вана, — отрывисто бросил Оби-Ван. — И не должно было быть никогда. О чём ты только думал, Анакин? Взрастить такую привязанность в падаване, которому нет ещё и восемнадцати? Ещё немного, и ваши отношения можно было бы назвать нездоровыми. Пронзительный, напряжённый взгляд Анакина не дрогнул. Похоже, он вообще ничего не услышал. Он смотрел на Оби-Вана во все глаза и взглядом задержался у него на губах. — И правда крифф знает что в голове творится, — сдвинув брови, проговорил он. Оби-Ван снова негодующе глянул на него. — Отпусти меня, Анакин, — попросил он, облизывая пересохшие губы. Анакин зачарованно проследил за движением его языка. Дышал Оби-Ван неглубоко, и сердце его колотилось столь часто, что почти кружилась голова. Или, быть может, она закружилась от запаха Анакина, до боли родного и приятного. Он скучал по учителю. Так скучал. — Не надо, — выдавил он, когда Анакин начал наклоняться. — Я же не он. «Не только». Анакин остановился и посмотрел ему в глаза. — У тебя зрачки расширены. — Он погладил Оби-Вана по нижней губе. — Ты весь дрожишь. Не от того разве, что мой Оби-Ван стал теперь частью тебя? Залившись краской, Оби-Ван сглотнул. Всей правды ведь не расскажешь: что Анакин пробудил в нём неподобающие чувства ещё до своего совершеннолетия. — Я понимаю, учитель, — почти участливо сказал Анакин. — Тебе эти досадные чувства и желания кажутся, наверное, странными и ужасными. Оби-Ван едва не рассмеялся — или рассмеялся бы, если бы его не притиснули к стене и не прижались носом к щеке. Вот оно. Ощущение твёрдого, мускулистого тела вплотную со своим было до боли знакомым — то, что нужно после стольких дней. Глаза у него закрылись, тело стало податливым. Как будто его тренировали для этого. По щеке скользнули приоткрытые губы, прерывистое дыхание обжигало. — Ты не исчез, — шепнул Анакин, осыпая его лицо пылкими, восторженными поцелуями. Колени подогнулись настолько, что он бы упал, если бы Анакин его не поддерживал, и при каждом касании родных губ у Оби-Вана срывалось дыхание. — Хороший мой, — хрипло прошептал Анакин, касаясь его губ своими. — Приоткрой для меня рот. Оби-Ван велел себе оттолкнуть его. Но тело уже словно принадлежало не ему, от нежного обращения внутри всё растаяло. Дрожащие губы его приоткрылись, и оба они застонали, когда Анакин скользнул языком ему в рот. «Как же мне это нужно, нужен ты и нужен очень». Анакин рванулся вперёд, пришпиливая его к стене, и жадно поцеловал — обжигающе, властно и требовательно. Потрясённый Оби-Ван мог лишь только поддаться такому натиску, и с губ его срывались тихие стоны, пока Анакин ласкал их. Оби-Вана оставила способность рассуждать. Каждое касание языка будто срывало с него опасения и сомнения, оставляя лишь только одно основание: необузданную жажду и желание. Вновь открылась связь, крепкая и плотная, и Анакин застонал, погружаясь в него, наполняя связь вожделением и восторгом, отчего у Оби-Вана закружилась голова. «Да, да, ещё. Люблю тебя, люблю, ты так мне нужен». Оби-Вана била дрожь, всё тело его покалывало, пока Анакин проникал и в рот ему, и в разум и обнимал отражением в Силе — подавляюще сильным, но вызывающим привыкание. Анакин скользнул в него ещё глубже, и тела их потёрлись друг о друга, а губы сомкнулись в голодном поцелуе. То была утончённая пытка, потому что и этого отчего-то не хватало. Всё тело пылало, соски вдруг стали чрезмерно чувствительными, а член изнывал, пока Анакин целовал его, будто хотел поглотить. Это желание разделял и Оби-Ван. Он посасывал учителю язык, отчаянно желая, чтобы тот проник в него ещё глубже, и душой, и телом. Анакин зарычал — наверное, ухватил эту мысль. Тотчас сознание Оби-Вана наполнили грязные, непристойные образы. Голова Анакина у него между ног, а язык его глубоко внутри, пока он низводит дрожащего Оби-Вана до полного сумбура в голове глубоким проникновением жадного языка. Оби-Ван и не понял даже, чья это мысль: Анакина, молодого двойника или его собственная. Как ни стыдно это признавать, он представлял себе этот сценарий не раз и не два в уединении своих комнат, отчаянно поглаживая себя и представляя, как падаван сосёт ему член, а потом обводит чувствительную дырку языком, после чего проникает внутрь. Испугавшись, что Анакин уловит эту мысль и всё узнает, Оби-Ван резко вывернулся. — Зря мы это, — выдавил он, раскрасневшись и по-прежнему тяжело дыша. И о чём он только думал? Анакин смотрел на него странным, неотрывным взглядом. Зрачки у него расширились, а заалевшие губы заблестели. — Ты солгал. Сказал, что помнишь всё расплывчато, но я чувствовал его, когда целовал тебя. Он всё ещё часть тебя. Оби-Ван отвёл взгляд. — Послушай, — сказал Анакин. На лице его играли желваки, в выражении явно читалась досада. — Я понимаю, все эти чувства не твои, и сам ты их никогда не хотел, они сбивают тебя с толку и, может быть, даже вызывают отвращение. Но… — Анакин снова взял его лицо в ладони, с отчаянием заглядывая ему в глаза. — Не забирай это у меня. Пожалуйста. Ты мне нужен. Я и сам понимаю, что это не очень здорово — желать так много, но… — Он сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Мне казалось, у меня едет крыша, но теперь, когда я знаю, что мой падаван по-прежнему живёт в тебе… — Анакин улыбнулся, немного надломленной, но по большей части счастливой улыбкой. — Я снова чувствую себя целым. Не отнимай это у меня. Пожалуйста. Если я хоть немного тебе небезразличен. Оби-Ван смотрел на него, не зная, смеяться ему или плакать. До испытания с омоложением он понятия не имел, что Анакин и впрямь даже не догадывается, насколько дорог ему. Оби-Вану всегда казалось, что привязанность его бросается в глаза, но, судя по всему, он здорово ошибся. Анакин не умел читать между строк. Ему нужны были слова. И физическое доказательство любви. Что и подарил ему молодой двойник. Оби-Ван же не дал ему ни того, ни другого. Будь он более достойным человеком, Оби-Ван бы признался, что знает, каково это: питать к падавану неподобающие чувства. Будь он более достойным джедаем, Оби-Ван бы ответил отказом. Согласие неминуемо привело бы к катастрофе: Анакин испытывал чувства к мальчику, который был лишь частью Оби-Вана и который будет существовать только лишь в том случае, если Оби-Ван ему позволит. Но, как видно, ни джедая, ни человека достойнее из него не вышло. Он не мог отказать Анакину ни в чём, пока тот смотрел на него, как утопающий на протянутую соломинку. Но и признаться Анакину в… нежных чувствах он тоже не мог. Он ведь так до конца и не принял свою неуместную привязанность к падавану. И всегда её тщательно подавлял. Разве можно признать свои чувства вслух, особенно если на них не отвечают? А на них ведь не отвечают, не совсем. — Ты же это не серьёзно, Анакин, — тихо сказал он, сжимая руки в кулаки, чтобы те не пригладили растрёпанные пряди. Падаваном он приобрёл такую привычку. — Тебе нужно научиться отпускать, а не цепляться за привязанность, которая… — Не выходит, учитель, — хрипло сказал Анакин. — По крайней мере, пока. Прости. Конечно, это несправедливо — вынуждать иметь дело с чуждыми чувствами, которых ты не просил, да и вовсе не одобряешь… — Так и быть, — сказал Оби-Ван, прервав его, пока им не завладело чувство вины. Анакин пытливо вглядывался в него широко раскрытыми глазами. — Правда? — переспросил он, и лицо его озарила улыбка. Глупое сердце Оби-Вана ёкнуло. — Сказал же вроде, — ответил он. Анакин усмехнулся и сжал его плечи руками. — Спасибо, учитель, — сказал он. Он опустил взгляд и тихо добавил: — А ведь я скучал по тебе. Оби-Ван закусил щёку изнутри. — Неужели? — спросил он беззаботно — по крайней мере, постарался. Но Анакина, похоже, его тон не обманул. Он посмотрел на Оби-Вана, сдвинув брови. — Да, скучал, — ответил он. А потом поморщился с немного смущённым видом. — Я, конечно, сказал, что мне нужен мой Оби-Ван, а не ты, но я совсем не это… это совсем не значит… — Да ладно, — сказал Оби-Ван с улыбкой, от которой слегка заболело лицо. — Я и не сомневаюсь, что тебе больше нравилось, когда рядом крутился мой молодой двойник, впечатлить которого было куда проще. Он удивился, когда Анакин не проглотил наживку, а по-прежнему хмуро смотрел на него. А, ну да. Связь. Вот что, наверное, выдало, каким уязвимым он себя сейчас чувствовал. — Я люблю тебя не так, как своего падавана, но всё же люблю, — сказал Анакин, глядя ему в глаза. Казалось, что он чувствовал себя немного не в своей тарелке, будто бы не мог сказать наверняка, воспримут ли заявление благосклонно. Оби-Ван ощутил к нему прилив всепоглощающей нежности, пусть даже часть его сердца и разбилась. — Я знаю, Анакин, — ответил он с улыбкой. — Мои воспоминания остались в целости и сохранности. И я помню, как ты говорил моему молодому двойнику, что я практически заменил тебе отца. Анакин скривился, лицо его отразило смутное отвращение. — Обязательно напоминать, насколько это неправильно? — сказал он, глядя куда угодно, только не на Оби-Вана. Невольно развеселившись, Оби-Ван приподнял брови. — У тебя весьма загадочные представления о том, что правильно и неправильно, — сказал он. — Ты больше терзаешься от недопустимого поведения с человеком, который тебя воспитал, чем со своим несовершеннолетним падаваном. Первое — всего лишь вопрос морали. Второе карается изгнанием из Ордена, а иногда даже тюремным заключением. Анакин усмехнулся, на лице его застыло смущённое, слегка напряжённое выражение. — Ты же меня знаешь, учитель. Мной больше движут чувства, чем какие-то там правила. То есть, я знал, конечно, что это неправильно — хотеть своего семнадцатилетнего падавана, человека, за которого я нёс ответственность, но отчего-то неправильным это не казалось. Ты же... Тебя я любил с самого детства, и кажется неправильным тебя… Оби-Ван поднял брови. Анакин покраснел, запустил руку в волосы. — Да, я только что тебя поцеловал, но… Это трудно объяснить. Иногда я смотрю на тебя, и ты так похож на моего падавана — и на вид точь-в-точь, и по ощущениям — и всё кажется таким правильным. — Он мельком взглянул Оби-Вану на губы и облизал свои. А затем с видимым усилием вновь посмотрел Оби-Вану в глаза. — А потом вдруг я вижу в тебе только учителя, как бы молодо ты сейчас ни выглядел, и всё кажется… странным и неправильным, и мне становится стыдно, что я жду от тебя того, чего ждать не следует — чего сам ты на самом деле не хочешь. Оби-Ван ощутил укол вины. Он скрестил руки на груди. — Признаюсь, я немного сбит с толку. Чего ты хочешь от меня, Анакин? Придётся разъяснить, чтобы избежать недоразумений. На лице Анакина промелькнула досада. — Обещаю, что постараюсь не просить слишком многого, — сказал он. — Просто дай мне хоть что-нибудь, учитель. Не отдаляйся от меня. Я не прошу делать то, что тебе неприятно. Только не разрывай связь. Дай мне чувствовать тебя. И если ты… хотя бы иногда позволишь мне прикасаться и обнимать себя, этого должно хватить. У Оби-Вана сжалось сердце. О, Анакин. «Он не обнял меня ни разу». Оби-Ван и не догадывался, насколько беспокоил Анакина тем, что никогда не дотрагивался первым. Возможно, пора это изменить. С бешено колотящимся сердцем Оби-Ван шагнул вперёд и осторожно обнял Анакина. Тот застыл, мышцы его напряглись. У Оби-Вана возникло сильное чувство дежавю, и в памяти всплыло, как он падаваном обнял Анакина впервые. Отчего-то теперь ему было страшнее. Его импульсивную юную ипостась не сдерживали десятилетия джедайских наставлений. Двойник поступал, как подсказывало сердце, без чувства вины или стыда. У самого Оби-Вана так вряд ли получится. Спустя мгновение Анакин стиснул его в объятиях, да так сильно, что заболели рёбра, и уткнулся лицом ему в ухо. — Спасибо, учитель, — хрипло сказал он. — Я так тебя люблю. Оби-Ван улыбнулся, сердце его преисполнилось нежностью и надеждой, хоть он и не знал наверняка, какие отношения будут у них в дальнейшем. Он надеялся, что дружеские — истинно дружеские, без секретов и лжи — но кто знает, насколько это возможно, когда в глубине души Анакин явно хотел большего, а Оби-Ван по-прежнему ему лгал — отчасти. Не говоря уж о том, что и сам Оби-Ван в глубине души жаждал вернуть их созависимые отношения, жаждал стать для Анакина предметом любви, защиты и заботы, чтобы тот его тискал, обнимал, целовал. — Но больше никаких поцелуев, — сказал Оби-Ван, стараясь говорить твёрдо. — Хорошо, — отозвался Анакин, касаясь губами мочки его уха. Оби-Ван досадливо прикрыл глаза. В душе вновь зародилось нехорошее предчувствие.