Учитель мой

На следующее утро они получили свои задания. Анакин отправлялся с 501-м легионом на проверку последних разведданных о Дуку, Оби-Вану же полагалось с магистром Винду отвоевать верфи Анаксиса у флота адмирала Тренча. — Нет, — сказал Анакин. Винду сузил глаза. — Что, простите? — рявкнул он. — Это не просьба была, генерал Скайуокер. Не успел Анакин высказать Винду, что он о нём думает, как Оби-Ван ласково погладил его сознание своим. «Успокойся. Наверняка Дуку снова уже и след простыл, и спустя пару дней ты прилетишь к нам на Анаксис». Анакин усмирил свой гнев и принял приказ. Но когда они прощались в космопорте, пришлось подавить неистовое желание схватить Оби-Вана и затащить на свой корабль, где он и должен быть, ситх побери. Но Винду, следивший за ними ястребом, не дал бы ему это сделать. Оби-Ван, пожалуй, тоже не оценил бы этот порыв. — Скоро увидимся, — грубовато пообещал Анакин, прижавшись к нему лбом. Оби-Ван залился краской — явно смутился от такого откровенного проявления чувств при свидетелях, но Анакин плевать хотел на мнение Винду. — Обещай, что будешь осторожен, — попросил он, обволакивая Оби-Вана своим отражением в Силе. «Береги себя». Оби-Ван вздохнул. — Я же не какой-то там неопытный падаван. Перестань дёргаться. Казалось, самого его ничего не волновало, а чужое беспокойство даже раздражало, но Анакина эта нарочитость не обманула ни на секунду. Он чувствовал, насколько Оби-Вану не по себе при мысли о разлуке с ним — чувство, которое Анакин разделял в полной мере. За последние месяцы они разлучались всего лишь на пару дней, и учитывая хрупкую неопределённость их отношений после разговора прошлой ночью, не стоило им сейчас направляться в разные части галактики. — Пообещай, — потребовал Анакин. «Обещаю, учитель», — пришла мысль через связь. У Анакина перехватило дыхание. Оби-Ван отстранился, слегка поморщившись. Он покраснел, не в силах посмотреть Анакину в глаза. И откашлялся, скрестив руки на груди. — Ты же обычно ведёшь себя безрассудно, а не я, — сухо сказал он. Анакин подыграл ему, возвращаясь к привычным пикировкам, но сам внимательно следил за лицом Оби-Вана. Он видел в нём обе его личности, и это по-прежнему выбивало из колеи. Держался Оби-Ван — да и говорил тоже — в манере мастера Кеноби, но выражения его лица больше напоминали мини-Оби-Вана. Когда он надувал умилительно губы и хмурил брови, сердце Анакина сжималось от облегчения и восторга. Падаван его и впрямь никуда не исчез. Теперь он просто стал частью учителя. Что здорово выносило мозг. Сказать, что он чувствовал себя не в своей тарелке — значит ничего не сказать. Ужасно хотелось дёрнуть Оби-Вана на себя и жадно поцеловать, но приходилось сдерживаться, напоминая себе, что он будет целовать и человека, который практически заменил ему отца. Не то чтобы он не радовался возвращению учителя — радовался, конечно. Он и не сознавал, как сильно соскучился, пока не вернул его. Но Сила, как же ему хотелось, чтобы существовало два Оби-Вана — учитель и падаван — а не две его ипостаси в одном теле. Тогда не пришлось бы беспокоиться о том, как бы не оскорбить учителя нежными чувствами, и можно было поцеловать Оби-Вана, не испытывая неловкость и вину. — Магистр Винду ждёт, — сказал Оби-Ван, взглянув на коруна. — Мне пора, Анакин. Да пребудет с тобой Сила. Невзирая на всё показное самообладание, отражение его в Силе так и льнуло к отражению Анакина. Руки Анакина дёрнулись к нему, искушение схватить его и потянуть к своему кораблю стало почти непреодолимым. — Да пребудет она и с тобой, Оби-Ван, — сказал он и быстро ушёл, пока ещё мог. Ситх его раздери, оставалось только надеяться, что Оби-Ван не ошибся, и Анакин правда вскоре прилетит к ним на Анаксис. Хотя, быть может, время, проведённое в разлуке, пойдёт им только на пользу. Быть может, он тогда поймёт, как же спрятать это неуместное, мучительное желание. *** Поиски Дуку оказались бесплодными, как и предсказывал Оби-Ван. К концу месяца Анакин был настолько на взводе, что хотелось начистить кому-нибудь морду, предпочтительно магистру Винду. Вдобавок он почти не спал, скучая по Оби-Вану так, как если бы лишился руки или ноги. Хотя утраченную конечность легко заменить, а вот Оби-Вана… С мыслью о нём Анакин просыпался и засыпал, если вообще удавалось заснуть. Вдруг Оби-Вану что-нибудь угрожает? Вдруг его ранят, пока Анакина нет рядом? Вдруг он нарушит своё обещание и будет отстранённым и сдержанным, когда Анакин снова его увидит? Внутри всё завязалось в болезненный узел. Стало чуть легче, лишь когда он подумал о том объятии, которым наградил его учитель. Никакие иные мысли так его не успокаивали. Странно так. Анакин обнимал своего падавана множество раз и думал, что уже привык. Но объятие учителя вызвало отчего-то… другие ощущения, хотя их тела подходили друг к другу в точности так же, как и прежде. Эйфория, которая его охватила, возможно, и была схожа, но вызвали её разные переживания, разные чувства. Он так сильно любил своего падавана — быть может, даже слишком — но вовсе не той болезненной, противоречивой, односторонней любовью, которую питал к учителю вот уже более десяти лет. Любовь к мини-Оби-Вану горела всепоглощающим огнём и обожанием. Любовь к учителю, словно яд, разъедала изнутри уже много лет. Он вечно жаждал от учителя привязанности и любви, хоть и знал, что не стоит, хоть ему и говорили, что у джедая не должно быть привязанностей. Он ненавидел отчуждённость между ними — разве сам Оби-Ван не считал его семьёй в ответ? Обида толкнула Анакина к другим людям, Падме и канцлеру, которые открыто его поддерживали и любили, в отличие от Оби-Вана, который не подпускал его к себе. И когда вечно сдержанный учитель заключил его в объятия, то вызвал в нём такую радость, что та грозила задушить изнутри. Неужели учитель его всё же любил? Беда была в том, что Анакин не знал наверняка, насколько его падаван влиял на действия взрослого Оби-Вана. Он понятия не имел, как всё устроено: уживались ли в Оби-Ване две отдельные личности или они загадочным образом слились воедино? В последнем случае никак не проверить, что чувства падавана не просочились и в учителя. Сила, ну и неразбериха. Мысли эти преследовали Анакина постоянно, и он почти не спал, думая об одном и том же по кругу, точно одержимый. Даже когда удавалось поспать пару часов, кошмары о смерти Падме отравляли их тоже. Он не знал, что и думать. Что это — видения? Прежнюю уверенность Анакин уже растерял. Вдали от Корусанта кошмары утратили былую яркость, стали более искажёнными и расплывчатыми. Будь видения истинными, неужели бы они изменились настолько? Почему они так искажены? Истинные или нет, беспокоили они по-прежнему, усиливая тревогу. Сила, как же он стосковался по Оби-Вану. Хотелось уткнуться лицом ему в шею, вдохнуть его сладкий, родной аромат и забыть обо всём. Забыть о кошмарах, бракоразводных документах, присланных Падме; забыть о тревоге за Асоку, разочаровании в Совете и своих извращённых, двойственных чувствах к учителю и падавану. Он хотел Оби-Вана, желал его так, как ещё никогда никого не желал, даже Падме. Когда наконец разрешили оставить это бессмысленное задание и прилететь к Оби-Вану и Винду на Анаксис, в голове у него царил полный хаос. Собственные солдаты его избегали, глядя на него, как на бомбу замедленного действия, и если честно, винить их Анакин не мог: он и сам чувствовал, что может взорваться из-за малейшего пустяка. Он пересёк лагерь, направляясь прямо к знакомой палатке. Он вошёл в неё и застыл, когда увидел Оби-Вана. Тот склонился над картами, задумчиво их изучая, но резко вскинул голову, когда Анакин шагнул в палатку. Они уставились друг на друга. Анакин провёл по губам языком, чувствуя себя умирающим от жажды человеком в пустыне, который видит воду, но глотнуть её не может. — Выглядишь по-другому, — услышал он собственный голос. Оби-Ван слегка пожал плечами и промолчал, в лице его читалась некая настороженность… И кое-что ещё. Анакин приблизился. — Как же они так быстро отросли? — спросил он, глядя на рыжеватые пряди, обрамляющие лицо Оби-Вана. Волосы были почти той же длины, что и до Войн Клонов. — Я попросил о ещё одной процедуре, — пояснил Оби-Ван и не сразу остановил на Анакине взгляд, сперва обвёл им палатку. Похоже, ему с трудом удавалось смотреть прямо в глаза. — Не получалось восстановить звание генерала, пока я числился несовершеннолетним. Проще всего обойтись без бумажной волокиты можно было через процедуру. — Он немного смущённо коснулся волос. — Я просто не удосужился потом подстричься. Анакин кивнул, по-прежнему не отрывая взгляда от его волос. Оби-Ван скрестил руки на груди. — Это же просто волосы, Анакин, — сказал он. Анакин нахмурился и пристально посмотрел на него. Хотя говорил Оби-Ван беззаботно, через связь ощущалось: что-то не так. — Ясное дело. Но мне нравится — мне всегда нравилась твоя стрижка до Войн Клонов. «Нравилась» это ещё слабо сказано. Ему всегда казалось, что учитель выглядел чарующе с волосами подлиннее, будто сошёл со старых полотен прекрасных богов, неприкосновенных и совершенных: можно было смотреть, но не трогать. Никогда. Оби-Ван всмотрелся в него со странным выражением лица, а потом отвёл взгляд. — Ну, это не совсем та же стрижка, — сказал он и коснулся… Падаванской косички. Анакин уставился на неё. — Ты её так и не отрезал, — сказал он. Сердце его забилось чаще, и он заглянул Оби-Вану в глаза. — Почему? На высоких скулах Оби-Вана выступили два красных пятна, на лице отразилась неловкость. Он опустил глаза, длинные рыже-золотые ресницы почти коснулись светлых щёк. У Анакина пересохло во рту. Крифф. Он-то думал, что это порочное влечение, это желание пропадут, как только он попривыкнет к тому, что учитель вернулся, но пока ему не везло. Только ещё испорченнее себя чувствовал, раз хотел проникнуть в рот своему псевдоотцу. Оборвав эти мысли — что с ним творится вообще? — Анакин внимательно вгляделся в Оби-Вана. И нежно коснулся его разума своим. «В чём дело?» — спросил он через связь, стараясь не потеряться в упоительном соприкосновении. Да и как тут не потеряться, когда Оби-Ван казался своим молодым двойником, и Анакину становилось всё труднее не забывать, что перед ним не его падаван, а учитель. Который не питал к нему таких чувств и не одобрял привязанности. «Скажи, — попросил он через связь, зная, что при мысленном обращении Оби-Вану будет труднее солгать. — Можешь поделиться со мной всем». Оби-Ван вздохнул, излучая нерешительность. Он так и не заговорил, но отправил через связь воспоминание. Оби-Ван чуть постарше смотрит на себя в зеркале с ужасающе отрешённым выражением лица, и глаза его блестят от непролитых слëз, пока он отрезает падаванскую косичку. Воспоминание исчезло так же быстро, как и появилось, связь переполнили неловкость и стыд. «Ясно», — подумал Анакин, и у него сжалось сердце. Он не знал, кто отрезал Оби-Вану косичку после смерти Квай-Гона. Отчего-то он решил, что эту обязанность взяли на себя Йода или Винду; он и не догадывался, что это сделал сам Оби-Ван. Ни один падаван не должен сам отрезать себе косичку. Прервав связь, Анакин посмотрел Оби-Вану в глаза. — Хочешь, я её отрежу? На лице Оби-Вана промелькнул ураган взаимоисключающих чувств. — Нелогично было бы, — сказал он, избегая смотреть в глаза. — Я ведь больше не падаван. Стал рыцарем уже много лет назад. Это просто косичка. — Оби-Ван, — позвал Анакин. — Посмотри на меня. Оби-Ван взглянул на него с несколько настороженным выражением лица. — Твой первый учитель не успел отрезать косичку тебе, а я в свою очередь — своему падавану, — сказал Анакин и взял косичку в руку. Он посмотрел на неё и вспомнил, как впервые заплёл её для Оби-Вана, вспомнил волнение и гордость в серо-голубых глазах. У него слегка сжалось горло. — Позволь мне сделать это для тебя, — сказал он, глядя Оби-Вану в глаза. — Пожалуйста. Мне и самому хочется. Лицо Оби-Вана смягчилось. Он слегка кивнул. Анакин зажёг световой меч, но помедлил, глядя на косичку со смешанными чувствами. Ему и правда хотелось отрезать её для Оби-Вана, хотя и оставить хотелось тоже. Без косички его мини-Оби-Ван будто и не жил никогда на свете. — Не отрезай полностью, — попросил вдруг Оби-Ван. — Оставь одну треть. Выдохнув, Анакин коротко кивнул. Он поднёс клинок к косичке и отрезал её, оставив лишь небольшую часть ненамного длиннее остальных волос. Если не присматриваться, её и не заметишь. Но косичка по-прежнему оставалась на месте. Оторвав от неё свой жадный взгляд, Анакин передал отрезанную косичку Оби-Вану, но тот покачал головой. — Оставь себе, — сказал он нарочито лёгким и небрежным тоном. — Если хочешь. Анакин посмотрел на косичку и снова взглянул Оби-Вану в глаза. — Спасибо. — Он бережно сложил косичку и убрал её в карман. И откашлялся, пытаясь избавиться от комка в горле. — Это очень много значит для меня. Лучшего падавана и желать было нельзя. Оби-Ван плотно сомкнул губы и кивнул, а потом снова опустил взгляд. Он выглядел так… В тот миг в нём было что-то почти хрупкое. Анакин нахмурился. Он-то думал, учитель будет рад избавиться от последнего напоминания о своëм сюрреалистичном ученичестве у Анакина, но Оби-Ван выглядел напряжённым. Несчастным. Руки сами дёрнулись к нему, и пришлось сцепить их за спиной, чтобы остановить себя. Он просто неправильно всё понял. Мастер-джедай Оби-Ван Кеноби не нуждается в утешении. Он же идеальный джедай. Да и вообще идеал во всём, и точка. — Как продвигается кампания? — нарушил он напряжённое молчание. Оби-Ван пустился рассказывать о задании, тоном официальным и подчёркнуто бесстрастным, как если бы Анакин был Советом Джедаев, а не другом. Анакин хмыкал и кивал в нужных местах, внимательно глядя на Оби-Вана. Невзирая на все усилия, понять того не удавалось. Хотя плечи его выдавали напряжение, а язык тела говорил что-то не то, Оби-Ван закрывался изо всех сил, не позволяя почувствовать свои переживания. Анакин начал злиться. Несмотря на своё обещание не отдаляться, Оби-Ван снова взялся за старое: выстраивал стены между ними и не подпускал его близко. Как обычно, в учителе возобладал идеальный джедай, не давая признать, что и он может расстраиваться и нуждаться в утешении. Оби-Ван явно вернулся к своей грёбаной мантре «переживаний нет». Недосягаемый. Сдержанный. Образцовый джедай. Кое-что всё-таки не меняется. «Мы с ним один и тот же человек, учитель». Всплывшие в памяти слова падавана рассеяли гневную дымку, которая начала заволакивать разум. «Я тебя не бросаю. Мы с ним один и тот же человек, учитель». Анакин нахмурился, не зная, верит ли этому. Хоть он и любил их обоих, думать о них, как об одном человеке, не получалось. Падавана он прямо-таки обожал, любил его тепло, доброту, лицо, выдававшее все движения души, и нежные улыбки. Любил, как сильно тот нуждался в нём, и смотрел, будто Анакин был для него всем, а ещё никогда не осуждал за несовершенство. Хотелось преподнести мини-Оби-Вану весь мир, уберечь, осчастливить и сделать своим. Любовь к учителю была… другой. Более досадной, горькой, тяжёлой. Ядовитой жаждой, которую Анакин старался подавить вот уже более десяти лет, зная, что она нежеланна и порицаема. Он и любил учителя, и ненавидел за природное совершенство и доброту, боготворил и досадовал на него, хотел занять в его сердце важное место и обижался на него, хотел владеть им, внушить к себе любовь. Два этих чувства отличались кардинально, так что неудивительно, что он продолжал думать о двух Оби-Ванах как о разных людях. Но так ли это на самом деле? Так ли это? Анакин несмело положил ладонь Оби-Вану на плечо, прервав его на полуслове. Тот застыл, глядя на него с непроницаемым выражением лица. Да пошло оно всё. Если он неправ, ему просто прочтут лекцию о привязанностях и о том, что джедаи так себя не ведут; не в первый раз уже. Анакин притянул Оби-Вана к себе. Он думал, тот будет сопротивляться. Будет вести себя скованно. И не думал, что Оби-Ван растает в его руках. Анакин только того и ждал, чтобы стиснуть его в медвежьих объятиях. Оби-Ван тихо охнул и вскинул руки, чтобы обнять его в ответ. Они отчаянно цеплялись друг за друга, так, что и волосок между ними не протащишь, и связь их безумствовала от радости. — Сила, как же я соскучился, — выдохнул Анакин, зарывшись лицом в шелковистые волосы, и задышал наконец полной грудью впервые за много, много дней. Оби-Ван промолчал, но слов от него Анакин и не ждал. Язык тела высказал всё: как он прильнул к нему в ответ, как из его отражения в Силе рекой полилось облегчение, жажда и радость. — Ты как будто похудел, — сказал Анакин, проводя ладонями вверх и вниз по его спине. Оби-Ван задрожал, но молчание не нарушил. Анакин нахмурился, тревога сжала ему сердце. — Расскажи, что с тобой, — мягко попросил он, прижавшись к уху Оби-Вана носом и вдыхая родной опьяняющий аромат. — Что тебе нужно, учитель? — Пожалуйста, не зови меня так. Нахмурившись, Анакин отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. — Почему? Оби-Ван вздохнул, меж бровей у него залегла глубокая морщина. Выскользнув из объятий, он подошёл к кровати и сел. Опустив взгляд на руки, он тихо сказал: — Мне всё ещё трудно приспособиться к двум наборам воспоминаний и убеждений. Обращение «учитель» сбивает с толку, когда мне кажется, что ты для меня не только бывший падаван, но и учитель тоже. — Он провёл рукой по лицу и снова вздохнул. Вдруг бросилась в глаза его ужасная усталость и тёмные круги у него под глазами. Встревоженный, Анакин подошёл и упал перед ним на колени. Взяв ладони Оби-Вана в свои, он посмотрел ему в глаза. — Это ведь ещё не всё, да? Оби-Ван покачал головой, крепко стиснув зубы. — Я ловлю себя на том, что во всём сомневаюсь: во всех своих принципах, во всех убеждениях. Месяцы жизни у тебя в учениках изменили меня, пошатнули веру в Кодекс и Совет: то, во что я всегда так твёрдо верил. Часть меня, что была твоим падаваном, не может не замечать лицемерие Совета, на что я бы раньше закрыл глаза. Меня… раздирают противоречия, Анакин. Я перестал понимать, кто я и во что верю. — Оби-Ван смежил веки, и Анакин ощутил, как он попытался отпустить переживания в Силу — но тщетно. Такого промаха учитель при нём ещё не допускал. Ни разу в жизни. И от этого стало очевиднее некуда, как же трудно сейчас приходилось Оби-Вану. — Должно быть, и правда сбивает с толку, — сочувственно произнёс Анакин, поглаживая Оби-Вану пальцы. Он собрался с силами и выдавил: — Хочешь… чтобы я ушёл? — Хотя ему претила одна только мысль о разлуке теперь, когда они наконец-то снова сблизились, душевное состояние Оби-Вана важнее. Анакин для него, пожалуй, крупнейший источник внутреннего конфликта: любовь к нему молодого двойника — чуждая, странная для учителя привязанность — выводила того из душевного равновесия и, может быть, даже вызывала в нём отвращение. Оби-Ван открыл глаза и долго смотрел на него. — Нет, — ответил он наконец. У него дёрнулось адамово яблоко. — С тобой всегда лучше, чем без тебя. Тут никогда ничего не менялось, сколько бы лет мне ни было. Сердце Анакина прыгнуло к горлу, по венам пробежал восторг. Так близко к тому, чтобы признать свою привязанность, учитель ещё не подбирался. Он поднёс ладони Оби-Вана к губам и благоговейно поцеловал их. И ощутил, как задрожали под губами пальцы. — Скажи мне, что тебе нужно, — попросил Анакин, пристально глядя на Оби-Вана. — Я всё для тебя сделаю. Оби-Ван какое-то время просто смотрел на него. — Кого ты видишь, когда смотришь на меня, Анакин? Анакин помедлил, не зная, как ответить. Вопрос как будто был с подвохом. — Я вижу Оби-Вана, — сказал он, надеясь, что угодил. Оби-Ван покачал головой с кривоватой улыбкой на губах. — Представь, что я не был твоим падаваном, — сказал он. — Ты бы не стал целовать так мне руки. Анакин нахмурился, чувствуя вину и досаду — чего же Оби-Ван от него хочет? Эти его скачки настроения начинали надоедать. И как только удавалось сперва так страстно желать любви, а потом вдруг — спустя всего лишь секунду! — упрекать его за то, что он эту любовь проявил? — Прости, — скованно выдавил он, отпуская ладони Оби-Вана. — Я больше не буду к тебе прикасаться, если это тебя задевает. — Он встал и отвернулся, но рука на запястье его остановила. — Анакин. Анакин стиснул зубы. Он повернулся — и гнев его стих, когда он увидел, какое у Оби-Вана уязвимое, потерянное выражение лица. Таким беззащитным он не видел учителя никогда. Оби-Ван опустил взгляд, длинные ресницы почти коснулись щёк. — Не уходи, — попросил он, глядя куда угодно, только не на Анакина. — Останься со мной на ночь. У Анакина ёкнуло сердце. Облизав губы, он смотрел на Оби-Вана во все глаза, смущённый, обрадованный и раздосадованный в равной степени. «Какого криффа тебе от меня надо, Оби-Ван?» У Оби-Вана слегка порозовели щёки. — У меня проблемы со сном, — произнёс он натянуто, почти обиженно. — Я не спал уже три дня… Анакин перебил его: — Хорошо. У Оби-Вана немного ослабло напряжение в плечах. Он стянул бежевую тунику и потянулся к поясу. Анакин оторвал от него взгляд и начал раздеваться сам, стараясь успокоить бешено стучащее сердце. Ждать тут нечего. Это же его учитель, а не падаван — по крайней мере, не только. Учитель желания к нему не испытывал. Да и сам Анакин к нему — тоже. Это было бы гадко и неправильно. Боковым зрением Анакин видел, что Оби-Ван смотрит на него. Серо-голубые глаза следили за его пальцами, пока он расстёгивал рубашку. У Анакина поджались мышцы живота, когда взгляд Оби-Вана сместился на них, а потом скользнул ниже, ему на ширинку. К своей досаде и растерянности, Анакин ощутил, что начинает возбуждаться. Крифф, да он просто запутался, вот и всё. Повернувшись к Оби-Вану спиной, он расстегнул ширинку и снял штаны, и остался лишь в чёрном нижнем белье. Когда он повернулся, Оби-Ван уже был в постели. Он лежал на боку в майке кремового цвета и нижнем белье. Анакин уставился на уязвимый изгиб его плеча. У него пересохло во рту. Сглотнув, он лëг на кровать. Мгновение он в нерешительности просто скользил по напряжённой спине Оби-Вана взглядом. Его щедрое предложение ещё ничего не значит. Но Оби-Ван же сам попросил его остаться и помочь ему уснуть. А уснуть падавану помогало раньше только одно: когда Анакин держал его в своих объятиях. Если его падаван и учитель и впрямь один и тот же человек, объятия снова должны помочь. Вот только Анакин сомневался, что сможет обнимать Оби-Вана в своём нынешнем состоянии. После того, как он перестал отрицать собственные чувства, постель они с падаваном больше не делили, так что кто знает, хватит ли у него сил держать руки при себе. Сдерживаться он никогда не умел, и тело его отчего-то ни в какую не желало понимать, что перед ним учитель, а вовсе не падаван. Ладно, не стоит сейчас паниковать. Следовало ожидать, что он не сразу привыкнет к возвращению учителя. Со временем проблема наверняка рассосётся сама собой. — Чего же ты ждёшь, Анакин? — спросил Оби-Ван насмешливо. Анакин глубоко вздохнул, усмиряя возбуждение. Усилия увенчались успехом, когда он представил, как Йода занимается сексом с Винду. Когда он уверился, что более или менее держит желание в узде, он прижался к Оби-Вану со спины и закинул руку ему на талию. Оби-Ван вздохнул и снова прильнул к нему, мышцы его расслабились. Они по-прежнему подходили друг к другу, как два кусочка паззла. Через несколько секунд дыхание Оби-Вана стало ровным, будто тело его только этого и ждало — ждало его, Анакина — чтобы можно было расслабиться и заснуть. Сердце Анакина переполнилось неистовым желанием защитить и странным, нездоровым удовлетворением. Надо было послать Винду куда подальше. И прилететь сюда уже давным-давно. Он же явно нужен Оби-Вану, что бы тот ни говорил — по крайней мере, той его части, которая была падаваном Анакина. Он нужен Оби-Вану. И правда нужен. Мысль походила на мощный наркотик. По всему телу Анакина прокатилась волна жара, член снова затвердел. Пытаясь избавиться от неуместного возбуждения, он зарылся лицом Оби-Вану в затылок. Сила, зря он согласился. Упоительный аромат поразил его чувства, и Анакин задрожал от желания. Он уткнулся носом Оби-Вану в шею и глубоко вдохнул этот запах, не в силах насытиться. Погрузился в сон он ещё очень нескоро. *** Анакин терялся в догадках, как очутился в своей комнате в Храме Джедаев. Он помнил только, как заснул в палатке Оби-Вана. Комната выглядела привычно, но в ней было что-то странное, сюрреалистичное. Да это же сон, осознал вдруг Анакин. Но всё казалось слишком ярким для обычного сна. — Учитель! Анакин резко обернулся, и глаза его округлились, когда он увидел Оби-Вана, сидящего на кровати. Это был его падаван. Анакин сразу это понял по тому, как Оби-Ван держался, по мягкому, нежному выражению глаз, по взгляду, открытому и доверчивому. «Как? Почему? А где же...?» Пока мысли в растерянности обгоняли друг друга, тело уже двигалось. Анакин упал перед Оби-Ваном на колени, взял в ладони любимое лицо. — Оби-Ван? — прошептал он ломким голосом. Оби-Ван криво улыбнулся. — Я же сказал, что не брошу тебя, учитель. Прерывисто дыша, Анакин коснулся его лба своим. — Ничего не понимаю, — сказал он, стискивая Оби-Вана в объятиях. Радость распространилась по всему его существу. — Как? Это сон? — И да, и нет, — прошептал Оби-Ван, ероша пальцами его волосы. Он прижался к щеке Анакина своей и едва ли не замурлыкал от счастья. — Я использую нашу связь. Моя взрослая ипостась спит, и мне легче общаться, когда его мысли и чувства не затуманивают мои. Мне хотелось поговорить с тобой так, чтобы он этого не заметил. Мне нужна твоя помощь, учитель. Или, вернее, она нужна нам обоим. Анакин постарался это обдумать, но без труда он мог сосредоточиться только на Оби-Ване. Он сел на кровать, усадил Оби-Вана к себе на колени и заключил его в кольцо рук. Сила, как ни обнимай, всё равно будет мало. По-прежнему чего-то недоставало, ведь он понимал, что всё происходит не на самом деле. Он не чувствовал запаха Оби-Вана. Он ощущал его в своих объятиях, но словно в какой-то фантасмагории. — Я думал, что потерял тебя. Думал, что больше никогда тебя не увижу. Оби-Ван вздохнул. — Не говори глупостей. Ты же счастлив, что он вернулся. — Ты же знаешь, что это не то же самое, — сказал Анакин. — Я люблю его, но… вот бы мне вас обоих. — Но ведь это возможно, — сказал Оби-Ван, поглаживая его по волосам. Анакин поймал нежные пальцы и поднёс их к губам. Оби-Ван судорожно вздохнул. Он кашлянул и потом только продолжил: — Мы с ним один и тот же человек. Просто разные стороны одной и той же души. На самом деле я ведь нас не разделяю — я так говорю только ради тебя. Он — это я. Мы — одно целое. Мы пытаемся приспособиться к убеждениям и чувствам друг друга, и это сложнее, чем я ожидал, но когда наши личности наконец сольются, ни один из нас не исчезнет. Мы просто придём в ещё большее равновесие, границы между нашими мыслями и чувствами пропадут. Анакин неуверенно нахмурился. — Вот эти скачки настроения — это разве равновесие? Оби-Ван будто бы немного смутился. — Это я виноват, — признал он и опустил глаза. Он пожевал нижнюю губу. — Я, наверное, слишком… на него давил, когда хотел, чтобы ты был рядом. Это его изнурило. Он устал, измучен бессонницей и раздираем противоречиями. Будь к нему добрее. Он не такой, как я. В некоторых отношениях он беззащитнее. Анакин недоверчиво фыркнул. Человека сильнее и более стойкого ещё поискать. Оби-Ван посмотрел на него немного неодобрительно. — В отличие от меня, мой взрослый двойник не вырос с уверенностью в собственной значимости. У него ведь не было учителя, который бы относился к нему, как к личному солнцу. — Щёки его окрасились румянцем, когда Анакин беззвучно произнёс: «Ты и есть моё солнце». — У него был учитель, который не хотел брать его в падаваны, и даже потом Квай-Гон по-прежнему оставался с ним холоден, подспудно ожидая, что он падёт, как и предыдущий падаван. Так что он всегда старался быть лучше, старался угодить, и ты именно поэтому считаешь его идеальным и бесстрастным, хотя он совсем не такой. Его чувство собственной значимости… исковеркано до неузнаваемости. Вдобавок ко всему, ты ведь тоже его не выбирал, он лишь стал заменой Квай-Гону. Анакин открыл уже рот, чтобы всё опровергнуть, но… отчасти так и было, по крайней мере, в первые несколько лет: в детстве его злило, что у него такой отстранённый учитель вместо мастера Квай-Гона, которому он вроде как понравился и который отнёсся к нему по-отечески дружелюбно, в отличие от Оби-Вана, который смотрел на Анакина, как на странное существо за пределами своего понимания. И Анакин знал, что не скрыл этого чувства. «Как же я жалею, что моим учителем стал ты, а не мастер Квай-Гон». Сколько раз он говорил это Оби-Вану, когда злился? Слишком много. — Ещё не поздно всё исправить, — сказал Оби-Ван, словно читая его преисполненные вины мысли. — Вот почему я тебе это говорю. Только так ты поймёшь наши нынешние затруднения — и поможешь ему. — Помогу? — переспросил Анакин. В глазах Оби-Вана мелькнуло что-то сродни нерешительности. — Только ты один и сможешь. Ты… важен для него, учитель. Не успел Анакин спросить, про что это он вообще, как Оби-Ван поспешил продолжить: — Он всегда считал, что недостаточно хорош. И падаван из него никудышный вышел, и учитель тоже. Никто никогда не ставил его на первое место. Мой же опыт благодаря тебе оказался совершенно иным. — Оби-Ван мягко улыбнулся Анакину, едва заметно, но так, что дух захватило. — Пока я рос, ты надышаться на меня не мог и старался всем обеспечить, ты поощрял меня выражать свои чувства и осыпал любовью и заботой. И всегда ставил на первое место. Анакин прижался губами к его щеке. — Ты этого заслуживал. Щека под губами Анакина вспыхнула. Оби-Ван кашлянул. — Я к тому, что наши переживания оказались совершенно разными. Пожалуй, именно поэтому наши личности не могут слиться полностью: он не может принять, что может чувствовать то же, что и я, что т… другие могут испытывать к нему такие чувства. Анакин нахмурился, внутри у него всё сжалось. Быть такого не может. Но когда Оби-Ван слегка отстранился, чтобы взглянуть ему в глаза, взгляд его был совершенно серьёзен. — Хоть он и притворяется сильным, как будто ему ничего не нужно, это не так. Не забывай об этом, пожалуйста. Мне кажется, если ты его убедишь, что он достаточно хорош таким, какой он есть, он больше не будет отвергать мои чувства и мысли и перестанет разрывать себя — нас — на части. Анакин нахмурился, не зная, что и думать. Ему по-прежнему никак не удавалось осознать, что учитель чувствует себя никчёмным и сомневается в себе. Оби-Ван Кеноби, образцовый джедай, знаменитый Переговорщик и один из самых молодых членов Совета — никчёмный? Бред какой-то. Но падаван не стал бы ему лгать. Проведя рукой по волосам, Анакин вздохнул, а потом с любопытством взглянул на Оби-Вана. — Как это вообще? Когда в одном теле две личности? Оби-Ван пожал плечами и вымучил слабую улыбку. — Надо признать, что постоянная борьба с самим собой и сомнения в каждом своём чувстве довольно утомительны. Сила, это же трындец какой-то просто. — Даже представить страшно, — сказал Анакин. Оби-Ван вздохнул. Он положил голову Анакину на плечо и по-детски прижался к нему. И промолчал, хотя в словах и не было нужды: Анакин чувствовал, как сильно он расстроился. Как устал. И нуждался в утешении. Сердце Анакина стиснуло беспокойство. — Скажи, чем помочь. Я всё для тебя сделаю. Оби-Ван отстранился и мягко ему улыбнулся. — Ты и так уже знаешь, что делать, учитель. И у тебя хорошо получается. Его потребности не так уж и сильно отличаются от моих. Анакин фыркнул. — Ага, как же. — Не такие уж мы и разные. Анакин улыбнулся и прижал к его носу большой палец. — Ты же только что сам мне сказал, что ты другой, малыш Оби-Ван. Раздосадованный взгляд, которым его наградили, показался милым до невозможности. — Я рассказал о разнице в нашем воспитании, чтобы стало понятно: различия между нами не так уж и сильны. Анакин вздохнул. Ему нужно время, чтобы всё обдумать. Даже голова разболелась. Но ведь времени у них как раз-таки и не осталось. У Анакина упало сердце, и он ещё крепче прижал Оби-Вана к себе. И коснулся его лба своим, когда вдруг пришло острое осознание, что он, быть может, видит падавана в последний раз — по крайней мере, отдельно от учителя. — Ты знаешь, о чём я, родной, — отозвался он грубовато. — Кое-что он мне дать не может. — Анакин провёл губами по гладкой щеке, взглянул на красивые губы, и сердце его забилось чаще. — Сила, я так тебя люблю, что хочу поглотить, проникнуть внутрь, да так в тебе и остаться. — Учитель, — прошептал Оби-Ван и провёл по губам своим розовым языком. Они посмотрели друг на друга с тоской, связь запульсировала от неприкрытого желания. И Анакин сорвался. Он смял губы Оби-Вана своими, и словно плотину наконец прорвало: они застонали и вцепились друг в друга, по связи разлилось желание и поглотило все прочие чувства, пока они отчаянно целовались. Они повалились на кровать, но губ при этом так и не разомкнули, и льнули друг к другу, жадно выгибались навстречу. Оби-Ван посасывал ему язык с тихими непристойными стонами, и ноги его сомкнулись у Анакина на талии. Анакин оторвался от его губ и перешёл на шею, оставляя на ней жадные засосы и стараясь освободить Оби-Вана от одежды. — Стой, — прошептал тот, задыхаясь. — Учитель, остановись. Анакин застыл, тяжело дыша. Он поднял голову и посмотрел на Оби-Вана: лицо раскраснелось, губы заалели и припухли, глаза затянуло дымкой желания. Сила, ничего прекраснее Анакин в жизни своей не видел. — Почему? — хрипло выдавил он. Оби-Ван глубоко вздохнул. — От этого будет только хуже, — сказал он со страдальческим выражением лица. — Когда это случится, ты должен видеть не только меня. Затуманенный вожделением мозг не сразу уловил, что имелось в виду. Анакин вспыхнул. — Сказал ведь уже: к учителю я желания не испытываю. Оби-Ван внимательно посмотрел на него, а потом привстал. — То есть, идея тебя отталкивает? — спросил он с любопытством. Анакин стиснул зубы, лицо его горело. — Он же мне как отец, Оби-Ван. Оби-Ван склонил голову набок. — Ты постоянно это повторяешь, но мне кажется, будто ты не совсем понимаешь, что это значит. Отца у тебя никогда не было. Откуда ты знаешь, что твоя любовь к нему — это любовь к отцу? — Ты на что это намекаешь? — запальчиво произнёс Анакин. Оби-Ван поцеловал его в щёку и обнял. — Не сердись, учитель. Ни на что я не намекаю. Просто он вызывает в тебе всегда такие… сильные чувства. Так много затаённой горечи и тоски — к отцу настолько страстные чувства обычно не испытывают, как я понимаю. Анакин поджал губы. — Конечно, у меня к нему сильные чувства. Я ведь полжизни уже люблю его. Это не значит, что мне хочется засунуть в него член. Оби-Ван усмехнулся. — Хочешь сказать, тебе противно от этой мысли? Анакин открыл было рот, чтобы сказать «да», но потом вдруг помедлил и впервые представил себе эту картину: как учитель лежит перед ним обнажённый, глаза его застилает пелена крышесносного наслаждения, которое приносит ему член Анакина. Крифф. До чего же неправильно. Ведь этот человек его вырастил. Вот только мысль принесла отнюдь не отвращение, а волну аномального возбуждения по всему телу. Он представил, как толкается в учителя, трахает его часами, пока не изгладит из памяти Оби-Вана любые слова, кроме своего имени. Представил, как кончает в глубине его тела, наполняет семенем, помечает изнутри, пятнает своими телесными жидкостями. Анакин рвано выдохнул. Оби-Ван улыбнулся ему в щёку. — Ну, это всё здорово упрощает, — пробормотал он, целуя Анакина в уголок губ. — Подумай об этом, учитель. Можно ведь получить нас обоих. *** Анакин проснулся, прерывисто дыша, и уставился широко раскрытыми глазами в потолок палатки. Член стоял так, что было почти больно. Сон. Всего лишь странный сон. Или нет? Повернув голову, он обнаружил, что учитель спокойно спит рядом с ним. Анакин посмотрел на него, внутри забурлили чувство вины и растерянность. Неужели он и впрямь так возбудился, когда представил, как трахает и пачкает спермой учителя? Человека, который его вырастил? Патологией попахивает. Крифф. Винду был прав, когда хотел его исключить: туда ему, криффову извращенцу, и дорога. Но как бы он ни старался, выкинуть слова Оби-Вана из головы ни в какую не получалось. «Подумай об этом, учитель. Можно ведь получить нас обоих». «Можно ведь получить нас обоих». «Нас обоих».