Говорящая с призраками

Рейлинн шла вперёд, не разбирая дороги, не зная, куда она собственно идёт, не чувствуя ног и твёрдой земли под ними. Каждый шаг давался с чудовищным трудом: мышцы сводило судорогой, лёгкие горели, разбитые костяшки пальцев пульсировали, а лицо щипало от пролитых на израненную кожу слез. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Должно быть именно так ощущалось отчаяние. Раньше она попросту не задумывалась об этом чувстве, как бы больно или страшно ей не было, Рейлинн всегда знала, что где-то есть выход. Его лишь нужно найти. Но сейчас она его не видела. Зомбированнные люди, невозможность сбежать или выйти на связь с внешним миром. О каком выходе может идти речь в такой ситуации? Она брела, думая лишь о том, что осталось позади, более недоступное ей. В первую очередь, конечно же, о Томми. О её милом, хоть и жутко ворчливом младшем брате, который, несмотря на свою саркастичную вредную натуру, никогда даже не пытался скрывать то, как сильно он любит старшую сестру. Наверняка, он сейчас с ума сходил из-за её отсутствия, выискивая способы найти её, но естественно, не находя их. Хэйли, с которой они столь быстро друг друга полюбили, словно их расставание длилось несколько месяцев, а не практически всю жизнь. Наверное, дело в том, что они так сильно нуждались друг в друге с самого рождения, хоть и не осознавая этого в полной мере до самого знакомства. И вот они вновь потеряли друг друга, не успев толком обрести. Ками. Милая, добрая Ками, которая всегда её слушала и умела подобрать нужные слова, чтобы успокоить её. Она была первой, кого Рейлинн встретила, приехав в город. В тот период они буквально спасли друг друга: Ками помогла ей отпустить боль и разочарование, грузом лежащие на её плечах, когда она сбежала от прошлого в Новый Орлеан, Рейлинн же помогла ей справиться с потерей брата-близнеца, самого важного, что было в её жизни. Кол, ради которого она когда-то отказалась от вечного покоя и к которому вернулась столетия спустя, который так долго и отчаянно ждал свою единственную подругу. Ждал, чтобы снова судьба снова их развела. Мысли о том, что она больше никогда их не увидит, о том, что сейчас происходит с ними, сводили с ума, не давали покоя, заставляли казалось бы смирившуюся ведьму, вновь начать искать варианты. Попробовать найти ответы хотя бы на часть вопросов, которых на самом деле было столь много, что сейчас они ворочались в её разуме, словно жуки, ползающие под камнем. Она не знала, как долго шла, за своими мыслями не особо замечая сменяющиеся пейзажи, пока вновь не увидела указатель с надписью «Отель «Центральный» — 500 м» насмешливо поблёскивающий из-за лучей заходящего солнца. День за бесконечной дорогой прошёл незаметно. Рейлинн остановилась, глядя на него. Хотелось закричать, завыть в голос, броситься на этот чёртов указатель и разнести его в щепки голыми руками. Но сил не осталось. Совсем. Она просто стояла и смотрела, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Жуткое место, правда? Голос раздался так неожиданно, что Рейлинн вздрогнула и резко обернулась. Ангола стояла в тени деревьев, прислонившись плечом к стволу старого дуба. В её руках была зажата кружка, от которой поднимался лёгкий пар. Рейлинн показалось, что она так крепко её держит, чтобы скрыть дрожащие руки. Но получалось плохо. — Вы, — выдохнула Рейлинн. Голос от пролитых слëз охрип, — Вы здесь. — Я всегда здесь, — Ангола перестала изображать одно из многочисленных деревьев и сделала шаг вперёд, — Наблюдаю, как очередная птица залетает в клетку. Однако, впервые вижу, чтобы она билась о её прутья. — Вы знали, — Рейлинн шагнула к ней, и в этом движении впервые с момента неудачного побега появилась хоть какая-то энергия, а не печаль и глухое отчаяние, — Вы знали, что мы не сможем уйти. Знали с самого начала. И ничего не сказали. — А ты бы мне поверила? — Ангола говорила спокойно, без тени оправдания в голосе, — Не увидев всего своими глазами, ты бы поверила женщине, которая говорит, что город, в котором ты оказалась, отныне твоя тюрьма? К тому же, — продолжила она, увидев явное намерение Рейлинн возразить, — я не была уверена, что не ошиблась в твоей сущности. — Моей сущности? — Ты — ведьма. Теперь я ясно это вижу. — И что это меняет? — Рейлинн развела руками, смотря на Анголу всё с той же смесью беспомощной злости и отчаяния. — Ты держишься лучше остальных. — И что это значит? Какое-то время Ангола молчала. Они с Рейлинн рассматривали друг друга, каждая смотрела так, словно перед ней музейный экспонат. Хотя ведьма сейчас скорее всего больше походила на бомбу замедленного действия. — Пойдём, — наконец предложила Ангола, — в городе есть одно место. Тихий бар, где можно поговорить. Ты заслуживаешь знать правду. Она развернулась и направилась в город, видимо, в тот самый бар. Рейлинн ничего не оставалось кроме как последовать за ней. Нагнав Анголу, она спросила: — А как же Клаус? Ангола остановилась, обернулась через плечо. — С ним всё будет хорошо. Он пока без сознания, но это даже к лучшему. То, что я расскажу, предназначено только для твоих ушей. — Почему? Ангола оставила её вопрос без ответа. Даже не обернувшись, шла вперёд, видимо ни минуты не сомневаясь, что Рейлинн пойдёт за ней. Впрочем, путь оказался коротким. Бар оказался тёмным и пустым. Рейлинн и Ангола были единственными посетителями. Ведьма осмотрела скромное убранство: несколько столиков, тусклый свет от керосиновых ламп, длинная деревянная стойка, за которой никого не было. Пахло деревом, табаком и спиртом. — Садись, — женщина указала на столик в углу, у окна, выходящего на пустую улицу, — Я принесу тебе воды. Или чего-нибудь покрепче. Рейлинн опустилась на стул, чувствуя, как тело наконец позволяет себе расслабиться. Мышцы дрожали от перенапряжения, голова гудела, в висках пульсировала боль. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и уставилась перед собой в ожидании. Ангола вернулась через пару минут с подносом. На нём красовались бутылка с какой-то мутной жидкостью, пара бокалов и обещанный стакан воды. — Пей, — сказала она, поставив поднос на стол, — Вода для тела, самогон для души. — Звучит как тост, — вяло откликнулась Рейлинн, залпом осушив стакан воды. Ко второму бокалу она не притронулась. Ангола села напротив, сложив руки на столе. Её тёмные, почти чёрные, глаза смотрели прямо, в них не было ни капли той безмятежности и жизнерадостности, которые Рейлинн видела в глазах остальных жителей городка. — Ты, наверное, хочешь знать, что это за место, — начала она без предисловий, — Почему вы не можете уйти. Почему твой друг… изменился. — Да. Ангола помолчала несколько долгих секунд, собираясь с мыслями. Когда она заговорила, голос её звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом, словно правда о происходящем лежала на её плечах, как небосвод на плечах Атланта. — Кроатон, — сказала она, — Ты видела это слово на столбе, верно? — Рейлинн кивнула, — Ты знаешь историю исчезнувшей колонии? — ещё один кивок, — Но ты не знаешь всей правды. Рейлинн молчала, боясь прервать. — Когда Джон Уайт уплыл в Англию за припасами, он оставил на острове Роанок сто семнадцать человек. Мужчин, женщин, детей. Они были одни, без защиты, без достаточного количества еды. И когда условия стали невыносимыми, они приняли решение. Не ждать, а искать помощи у местных племён. — У племени Кроатон, — догадалась Рейлинн. — Да, — кивнула Ангола, — Племя, которое жило на соседнем острове, было дружественным. Они говорили на языке, который колонисты худо-бедно понимали благодаря Мантейо — индейцу, который жил с ними и служил переводчиком. И когда поселенцы пришли к ним за помощью, вождь племени принял решение. — Какое? — Спрятать их. Создать убежище, где они будут в безопасности, пока не вернётся экспедиция из Англии. Место, которое никто не найдёт. Место, скрытое от мира. Ангола сделала паузу, и эта пауза для Рейлинн длилась вечность, она практически физически ощущала приближение чего-то ужасающего и тёмного. Теребя край рукава дрожащими пальцами, женщина нашла в себе силы продолжить: — Шаманы племени были сильны. Они наложили на выбранное место мощнейшее заклинание сокрытия. Город стал невидимым для внешнего мира. Пройти в него мог только тот, кто знал дорогу. А выйти мог любой. Ворота были открыты. — Были, — эхом повторила Рейлинн, — А потом? — А потом они совершили ошибку. Одну-единственную ошибку, которая превратила убежище в тюрьму. Заклинание такой силы требовало жертвы, и в жертву принесли несколько членов воинственного племени, которых удалось захватить в плен после их набега. Они настолько ненавидели белых людей, что их души восстали против, и убежище превратилось в тюрьму. Рейлинн молчала, боясь сделать лишний вдох, словно сам воздух в Кроатоне был ядовит. Томми на её месте, даже несмотря на весь этот кошмар, пришёл бы в восторг от одной только мысли, что смог узнать правду о нераскрытой загадки истории. Увы, она была слишком парализована от ужаса. — Колонисты не заметили этого. Они были благодарны за защиту, за безопасность, за возможность жить. Они строили дома, растили детей, им нравился Кроатон. А потом выяснилось, что они и не хотят покидать это место, не хотят возвращаться в Англию. Они очарованы. — Никто из них не хочет уезжать, — прошептала Рейлинн. — Верно. Кроатон существует уже больше четырёхсот лет, девочка. За это время сюда попало много людей. Кто-то забредал случайно, кто-то искал убежища, кто-то просто сбивался с пути. Но всех их объединяло одно. — Что? — Они искали покоя. Даже если сами себе в этом не признавались. Ангола наконец перевела взгляд на Рейлинн, и в её глазах была бесконечная, многовековая усталость. — Заклинание, которое создало Кроатон, работает как ловушка для душ. Оно притягивает тех, кто устал. Кто измотан жизнью, борьбой, болью. Кто подсознательно хочет остановиться, спрятаться, перестать бежать. Оно чувствует эту жажду покоя и затягивает. — Но я не хотела покоя! — возразила Рейлинн, — Я хотела уехать! Я пыталась! — Ты хотела уехать, — согласилась Ангола, — Но ты также устала. Ты измотана. Твоя жизнь в последнее время была адом, я ведь вижу это по твоим глазам. Ты не хотела признаваться себе в том, что мечтаешь об остановке, но твоя душа кричала об этом. Кроатон услышал и забрал тебя. Как и всех остальных, — она прищурилась, рассматривая Рейлинн, — Впрочем, в твоём случае, это лишь одна из причин. Об иной поговорим позже. Рейлинн хотела возразить, сказать, что это неправда. Но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко внутри, в самой тёмной и постыдной части души, она знала, что Ангола права. Она устала. Она так чертовски устала. — А Клаус? — спросила она вместо возражений, — Он тоже по-вашему устал? На него это не похоже. — Тысяча лет, — повторила Ангола, — Тысяча лет борьбы, интриг, потерь. Думаешь, он не устал? Думаешь, пройдя такой длинный путь, где-то в глубине души он не мечтает о покое? Рейлинн вспомнила его лицо сегодня утром. Спокойное, расслабленное, без привычного напряжения. Вспомнила, как он улыбался, глядя на ярмарку, как говорил, что ему здесь хорошо. Она уверена, что Клаус никогда бы не признал этого, и любому, кто посмел предположить о нём подобное, снёс бы голову, но увы, прежнего Клауса сейчас нет. — Он не заметил, как это случилось, — продолжила Ангола, — Никто не замечает. Процесс необратим после того, как человек заснёт. Просто на следующий день ты понимаешь, что тебе здесь нравится. Что не хочется уходить. Что всё, что было снаружи — проблемы, тревоги, враги осталось где-то далеко и больше не имеет значения. Они не забывают. Просто это место становится для них раем на земле, который не хочется покидать, и неважно, что или кто остался позади. — Вы не стали одной из них, — возразила Рейлинн, — И я тоже. Ангола горько усмехнулась. — Потому что я из племени, которое создало эту тюрьму. Мы — надзиратели, обречённые вечно сторожить то, что сами же и построили. Мы помним всё, и это наше бремя. Мы живём ближе к лесу, подальше от остальных. Слишком тяжёло смотреть в лица тех, кто забыл, что такое тоска по настоящему дому. Хотя время от времени мы приходим посмотреть на новичков. Узнать, что происходит в мире, ведь они приносят с собой знания. Последние рассказывали о таких технологиях как «телефон» и «кинотеатр». Рейлинн не особо вслушивалась в её размышления о технологиях. Вместо этого она увязла в одной единственной мысли: каково же Анголе и остальным членам племени? По доброте душевной они решили помочь и оказались в ловушке, из которой нет выхода. Ей сложно было представить участь более ужасную, чем у них. Она мотнула головой, возвращаясь в реальность и вникая в рассказ Анголы. —…не можем, — эхом отозвалась Ангола, — Заклинание держит и нас. Все, кто внутри, остаются внутри навсегда. Рейлинн почувствовала, как к горлу подступает тошнота. — Навсегда, — повторила она, — Значит, выхода нет. — Выхода нет, — подтвердила Ангола, — За четыреста лет никто не нашёл способа сломать заклинание. Мы пробовали всё. Ритуалы, жертвы, молитвы. Магия племени бессильна против ошибки, которую мы же и совершили. — Но постройка в лесу, — Рейлинн подалась вперёд, — Та, мимо которой мы проезжали. Она была частью заклинания? Ангола покачала головой. — Не совсем. Это колонисты оставили знак. Он должен был служить указателем. — Так это не постройка меня звала? — Нет, никто тебя не звал. Ты сама почувствовала их. — Кого? — Мёртвых. Это как раз вторая причина, почему ты здесь. Ты же ведьма ковена мертвецов. Ты чувствуешь мёртвых. Вот и сейчас почувствовала, — ведьма не успела отойти от шока, как Ангола беспощадно продолжила, — Прошло четыреста лет, Рейлинн. Люди столько не живут. Мы все мертвы. Но наши души не могут уйти. Заклинание не отпускает никого. Рейлинн казалось, что её голова взорвётся от переизбытка информации. Однако, в словах Анголы звучало явное противоречие тому, что она говорила ей ещё в их первую встречу прошлым вечером. — Вы говорите, что я шла то ли за мёртвыми, то ли за покоем, но ведь вчера вы сами говорили совершенно иное, что меня здесь и быть-то не должно? — Хоть тебя и тянуло к мёртвым душам, но твоя сущность защищала тебя от попадания в этот город. Если бы твой друг не вёл тебя с собой за руку, ты никогда бы не вошла в этот город. Рейлинн почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она сидела на стуле, но внутри неё всё рухнуло, провалилось в бездонную чёрную яму. Она схватилась за край стола так сильно, что побелели костяшки. Дерево жалобно скрипнуло. — Боже, — выдохнула Рейлинн, — Но какой толк от того, что я их почувствовала, от того, что почувствовала нарушение равновесия, что души не отправились на покой или перерождение, если я не могу им помочь, — прошептала она, — Я даже себе не могу помочь. — Верно, — согласилась она, — Вопрос лишь во времени. Рейлинн смотрела на неё, не моргая. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки, которые теперь неприятно стягивали кожу. — Во времени? — переспросила она чужим, безжизненным голосом, — Что вы имеете в виду? — Я ведь сразу сказала, что ты держишься лучше остальных, потому что ведьма. И не просто ведьма, а та, чья природа связана с миром мёртвых. Заклинание Кроатона воздействует на живых, на их желания, на их усталость, на их волю. Но ты отчасти принадлежишь тому, что по ту сторону. Это позволяет продержаться тебе дольше, однако, не обманывайся: скоро и ты будешь считать нелепицей одну лишь мысль о том, чтобы покинуть столь дивный городок. Рейлинн горько рассмеялась, и смех этот прозвучал как предсмертный хрип. Те страшные вещи, о которых так спокойно говорила Ангола, словно вбивая гвоздь в крышку гроба, кажется, окончательно довели ведьму. Ангола молча наблюдала за истерикой девушки, пока наконец смех не прервался. Рейлинн медленно покачала головой. — Нет. Я не забуду. Я не могу забыть. У меня есть Томми, Хэйли, Ками, Кол… — Ты не забудешь, просто не захочешь уезжать, как и все, — перебила Ангола, — Может, не сегодня. Может, не завтра. Но Кроатон никуда не торопится. Он подождёт. — Нет, — повторила Рейлинн, но в голосе уже не было уверенности. Только страх. Глухой, животный страх перед тем, что она в скором времени почувствует в самой глубине своего существа перед тем, как воспоминания о доме начнут казаться чуть менее яркими. Перед тем, как лица Томми, Хэйли, Ками, Кола начнут расплываться, пока не станут чем-то неважным, — Должен быть способ. Хоть что-нибудь. Но надежда на это разрушилась о печальные глаза Анголы. Та покачала головой и, видимо не выдержав взгляда Рейлинн, принялась разглядывать гладкую поверхность стола. — Как… — голос сорвался. Она сглотнула, попыталась снова, — Как это происходит? Перехватив недоуменный взгляд Анголы, Рейлинн пояснила: — Я перестану помнить, как Томми морщит нос, когда делает вид, что злится? — слова вырывались из неё, хриплые, ломающиеся, каждый слог причинял боль, будто она выдирала их из собственной плоти, — Я забуду, как он обнимает меня перед сном, хотя ему уже давно не пять лет и он терпеть не может выглядеть «сентиментальным»? Я забуду смех Хэйли? Я забуду Ками? Кола? Ангола медленно покачала головой. — Нет. Забвение — это милость, которой Кроатон не дарит. Ты не забудешь их лица. Ты забудешь, что они значат для тебя. — Это одно и то же! — Нет, — голос Анголы стал твёрже, — Ты будешь смотреть на их образы в своей памяти и не чувствовать ничего. Они станут картинками. Чужими лицами. Ты будешь знать, что это Томми, но не будешь помнить, почему твоё сердце должно сжиматься при мысли о нём. Ты будешь знать, что это Ками, но не вспомнишь, почему когда-то хотела к ней вернуться.Просто город будет значить для тебя больше, чем все они вместе взятые. В горле встал ком, такой огромный, что она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она чувствовала, как паника поднимается из желудка, сжимает внутренности, лишает остатков самообладания. — Единственный способ отсрочить неизбежное — это принять его. — Это не принятие, — прошептала Рейлинн, и в этом шёпоте было столько горечи, что, казалось, она могла бы отравить всё вокруг, — Это капитуляция. — Иногда это одно и то же. — Сколько у меня времени? — Не знаю, — честно ответила Ангола, — До тебя здесь была одна ведьма. Она продержалась две недели. Возможно, ты продержишься дольше. Месяцы. Годы. А может, всё случится завтра. Я не знаю, как работает твоя природа. Я знаю только, что она не делает тебя неуязвимой. Только замедляет неизбежное. — Если выхода нет, зачем вы рассказываете мне всё это? Ангола посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Рейлинн было уже подумала, что ответа не дождётся, когда неожиданно она призналась: — Раньше мы рассказывали всем. — И что? — Они сходили с ума. Впадали в панику, совершали попытки бежать, проводили бессонные ночи за истериками, боясь заснуть. Некоторые вели дневники — исписывали страницы бесполезными размышлениями о природе этого места, теориями о способах побега. Но в конце концов, все засыпали, а после менялись. Рейлинн молчала. — Дневник переходил к следующему, — продолжила Ангола, — Потом к следующему. Каждый верил, что он справится. Что способ есть. И каждый ошибался. Знание не помогало. Оно только добавляло боли в последние часы ясности. Потом неизбежное настигало их. Дневники же теперь пылятся в библиотеке. — Поэтому вы молчали. — Да. Мы поняли: незнание — это милосердие. — Тогда почему говорите мне? — Потому что ты ведьма, — Ангола посмотрела ей прямо в глаза, — Ты продержишься дольше. Может, недели. Может, месяцы. Возможно, даже годы. Ты сохранишь рассудок достаточно долго, чтобы… — Чтобы что? Ангола покачала головой. — Ничего. Выхода нет. Я не даю тебе надежды, Рейлинн. За четыреста лет никто не нашёл способа сломать заклинание. Я рассказываю тебе правду не потому, что ты сможешь что-то изменить. А потому, что ты, в отличие от остальных, будешь в себе ещё долго. И ты заслуживаешь знать, что с тобой происходит. Знать, что ты не сошла с ума. Вот и всё. Рейлинн смотрела на неё, не моргая. — Значит, я просто буду ждать. — Да, — Ангола поднялась из-за стола, — Ты будешь ждать. А потом, как и все, перестанешь желать покинуть этот город, — её рука сжала плечо Рейлинн в утешительном жесте, но едва ли это хоть сколько-нибудь облегчило её муки, — Я оставлю тебя. Этот бар всегда пустует. Можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Если захочешь поговорить — ты знаешь, где меня найти. Дверь за ней закрылась бесшумно. Рейлинн осталась одна в баре, среди керосиновых ламп и деревянных столов, в городе, который не отпускает, среди живых мертвецов, которые не помнят, что они мертвы. Она не знала, сколько просидела так. Минуты? Часы? Время в Кроатоне текло иначе — вязко, тягуче, как смола, и Рейлинн впервые почувствовала это всеми фибрами измученной души. Она провела ладонью по лицу, стирая остатки слёз, и заставила себя сделать глубокий вдох. Грудная клетка ходуном ходила, лёгкие горели, но кислород, наконец, достиг мозга, и мысли начали проясняться. Она смотрела на свои руки, всё ещё грязные после неудачного побега, с разбитыми костяшками, засохшей кровью, и впервые за последние часы почувствовала не отчаяние, а что-то другое. Злость. Злость на несправедливость, из-за которой она и сотни, а может и тысячи людей застряли здесь, обречённые встретить здесь смерть и даже не заметить этого. Иррациональную злость на Клауса, который сейчас совершенно не мог ей помочь. В конце концов, злость на саму себя за то, что теряла драгоценные часы, утопая в жалости к себе вместо того, чтобы пытаться найти выход. Вдруг у неё на счету не годы, а часы? Помощь не придёт, надо с этим смириться. Впервые в жизни, она совсем одна в своей беде. Ни Кол, но Хэйли, ни Ками, ни Томми, ни первородные не придут на помощь. И если она сама не сделает всё возможное для того, чтобы выбраться, никто этого не сделает. Даже если не получится, то она ничего не потеряет от попытки. Она будет знать, что боролась до конца. Столько, сколько была способна. Рейлинн глубоко вздохнула и заставила себя думать логически. Истерика — роскошь, которую она не может себе позволить. Паника — верный путь к поражению. Если она хочет выбраться, нужно рассуждать холодно, отбросив эмоции, как и положено Верховной Жрице Ковена Мертвецов. Что ей было известно? Первое: город — ловушка, созданная магией индейского племени. Второе: в заклинание вкралась ошибка, превратившая убежище в тюрьму. Третье: за четыреста лет никто не нашёл способ выбраться. Четвёртое: Ангола сказала, что они перепробовали всё. — Значит, они перепробовали всё, что знало их племя, — пробормотала Рейлинн, начиная медленно идти по пустой улице, оставив бар позади, — Но не мой ковен. Она остановилась, вглядываясь в старые дома. Где искать ответы? Ангола рассказывала о дневнике, в котором делали записи люди до неё. Что если они не такие уж и бесполезные, как она о них отзывалась? Ей нужна была библиотека. Улицы были пусты. Все жители по-прежнему находились на ярмарке — Рейлинн слышала приглушённую музыку, доносящуюся с площади. Хорошо. Значит, никто не спросит, что она делает и не будет ей мешать. Библиотека оказалась старым двухэтажным зданием из тёмного кирпича, с высокими узкими окнами и тяжёлой дубовой дверью. Рейлинн толкнула её — дверь поддалась с протяжным скрипом, заставив её поморщиться. До чего же омерзительный звук. Им явно не помешало бы смазать петли. Внутри пахло пылью, старыми книгами и, как ни странно, нафталиновыми шариками. Непривычный запах для библиотеки. Само помещение бвло маленьким, в нём было всего пять стеллажей. Видимо, книги никто из местных не писал, поэтому здесь были только книги, оказавшиеся у попавших сюда людей. Рейлинн прошла между стеллажей, вглядываясь в корешки книг. В основном художественная литература: классика, детективы, любовные романы. Все издания были старыми. Некоторые настолько, что их было страшно взять в руки — того глядишь рассыпятся. Впрочем, они всё равно были бесполезные в её ситуации. Она прошла мимо стеллажей и обнаружила читальный зал с тяжёлыми деревянными столами и зелёными лампами. И небольшой шкафчик с табличкой «Краеведческий отдел. Архив». Рейлинн подошла к шкафчику. Стекло было пыльным, но сквозь него она разглядела — дневники. Множество дневников, датированных концом шестнадцатого — началом семнадцатого века. Она дёрнула дверцу. Заперто. Что ж, придётся устроить им небольшой беспорядок. Рейлинн положила ладонь на замок и закрыла глаза. Она чувствовала, как металл под её пальцами ржавеет, ломается, теряет прочность. Пока наконец замок не хрустнул и не развалился на две половинки. Рейлинн открыла дверцу и взяла верхний дневник. Кожаный переплёт, выцветшие размытые чернила, хрупкие страницы. Она надеялась, что сможет хоть что-нибудь разобрать. Она опустилась на пол, прислонившись спиной к стеллажу, и начала читать. Дневник оказался тяжёлым. Не столько физически, сколько морально из-за того, что от его страниц исходила чужая боль, отчаяние и, что самое страшное, надеждой, которая так и не привела ни к чему, кроме забвения. Она открыла первую страницу. «15 мая 1723 года. Меня зовут Сайлас Блэквуд. Я был капитаном торгового судна, пока моя команда не взбунтовалась и не высадила меня на берег с одним пистолетом и флягой рома. Я шёл вдоль побережья три дня, пока не наткнулся на эту чёртову дорогу. А потом на этот город. Я не верю ни единому слову этой индейской женщины, Анголы. Она говорит о магии, о заклинаниях, о проклятиях. Чушь. Всё это — чушь. Должно быть иное объяснение. Какое-то свойство почвы, воздуха, воды. Что-то, что влияет на разум людей, заставляя их терять волю. Я свою не потеряю. Я пробовал уйти. Дважды. Оба раза выходил на ту же самую дорогу, которая привела меня сюда. Город не отпускает. Но это не магия. Это ловушка. Физическая ловушка. Пространство здесь искривлено. Возможно, из-за магнитных аномалий. Завтра я пойду к тому столбу, о котором все говорят. Если здесь и есть разгадка, то она там.» Следующая запись была сделана на следующий день. Почерк резко изменился — стал более неровным, словно Сайлас писал в сильном волнении. «16 мая 1723 года. Столб. Боже правый, этот столб. Я коснулся его, и меня словно ударило молнией. Я понял. Это не аномалия. Это не свойства почвы. Это магия. Самая настоящая, чёртова магия, которую я отрицал всю свою жизнь. Столб — это не просто место казни. Это центр. Сердце города. Всё заклинание держится на нём. Если я смогу его разрушить — сжечь, выкорчевать, уничтожить, — возможно, чары спадут.» Рейлинн нахмурилась. Место казни? Ангола упоминала, что они приносили в жертву членов враждебного племени, но она ни словом не обмолвилась о том, что всё произошло у этого самого столба. Столба, который был центром города и который служил подсказкой для Джона Уайта много лет назад. Рейлинн перевернула страницу. Но к сожалению, обнаружила лишь пустые страницы. Кем бы не был этот Сайлас Блэквуд, у него ничего не получилось. Она отложила дневник и взяла следующий. «12 октября 1819 год. Я не спал уже вторые сутки. Глаза горят. Руки трясутся. Но если я усну, то это конец. Я видел, что стало с другими. Они улыбаются. Говорят, что здесь рай. Я не хочу закончить также, дома ждут дети. Господи помоги. Третья ночь. Не выдержал. Дремал стоя, прислонившись к стене. И мне приснился столб. Проклятый столб — он центр всего, главное напоминание об их ошибке. Он словно заноза впивается внутрь, а зараза, источаемая им, пускает корни внутрь.» «1 марта 1912 год. Меня зовут Уолтер. Я не должен был сюда приходить. Сошёл с поезда в тумане. Увидел город, затем в самом центре столб. «Кроатон». И всё. Город не отпускает. Ангола сказала, что я не покину это место. После первой бессонной ночи за раздумьями, я решил сходить к столбу. С топором. Рубил. Но на проклятом дереве не осталось ни царапины. Сбежать тоже не получилось. Все дороги ведут в Кроатон.» " 23 декабря 1955 год. Меня зовут Грейс Мартин. Вместо того, чтобы праздновать приближающееся Рождество с семьёй, я застряла в аду. Нет, хуже. Я в месте, которое притворяется раем. Я читала дневники в библиотеке. Все они думали, что сильнее. Все они уснули. Я не усну. Я буду пить кофе. Колоть себе адреналин, у меня есть с собой и я знаю, как это делать правильно, ведь я медсестра. Я буду делать что угодно. Но я не закрою глаза. Сегодня третий день моего прибытия здесь. Два дня я потратила на бесполезные дневники и на попытки побега. Ноги в кровавых мозолях, болят. А выхода всё также нет. Я сожгу это чертово место и начну со столба, с помощью которого они заварили эту кашу. День четвёртый. У меня ожоги 2 степени, а столб стоит как новенький. Единственный результат — боль и сгоревший сарай мистера Доусона. Глаза слипаются, настала пора прощаться.» Она закрыла дневник и поднялась на ноги. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо. Перед глазами всё ещё стояли строки из дневников. Поначалу ей казалось, что единственное, что их объединяет, — это отчаяние. Но она ошиблась. Так или иначе, каждый из прибывших обращал внимание на столб в центре города. Рейлинн заинтересовало то, что оказывается он был использован для магии, сотворившей эту тюрьму, к тому же, не давал себе навредить. Значит, именно он — то, с чего ей необходимо начать. Убрав обратно все дневники, она вышла из библиотеки и направилась к центру города. По пути она проходила мимо ярмарки. Музыка играла всё так же весело, люди смеялись, дети бегали между палатками. Рейлинн остановилась на краю площади и всмотрелась в их лица. Карл сидел на скамейке с гитарой, перебирал струны и улыбался чему-то своему. Кенни продавал сладкую вату, его глаза всё так же блаженно сияли. Мэри кружилась в танце с каким-то парнем, её платье развевалось на ветру. Они не знали о происходящем, не в состоянии были понять. Жили здесь десятилетиями, не замечая, что время не движется, что они не стареют, что они давно мертвы. Город дал им иллюзию жизни — и они приняли её, потому что иного выбора им даже не дали. Она должна не просто сбежать вместе с Клаусом. Она должна освободить все эти души. Это её право и её обязанность. Она отвернулась и направилась к столбу, надеясь по пути не встретить Клауса, где бы он сейчас не был. К сожалению, в своём нынешнем состоянии, он будет лишь помехой. А что-то ей подсказывало, что даже сейчас, помеха из него получится внушительная. Она остановилась у зловещего столба. На город опустились сумерки, но все жители города, кроме, разумеется, индейского племени, гуляли на ярмарке. Рейлинн была один на один с одним из самых сильных магических объектов, которые ей приходилось встречать. Стоя в нескольких метрах от него, ведьма, неожиданно для самой себя, рассмеялась. — Знаете, если я смогу всё это остановить, то должна буду сказать вам спасибо, — она не знала, к кому точно обращалась, к самой магии, а может к душам тех, кого принесли в жертву. Рейлинн предполагала, что они могут слышать и чувствовать происходящее. А если она и ошибается, то здесь всё равно некому обвинять её в безумии. — Я не боюсь смерти, — продолжила она, — Мне кажется, я никогда её не боялась. Я боялась жизни. Боялась ответственности. Боялась быть главой ковена. Боялась принять свою силу. Признавать свои страхи, пусть и самой себе, было тяжело. Она впервые позволила сказать вслух не только о своём страхе перед ведьмами и опасностью сверхъестественного мира, но и о том, что она боится себя. Рейлинн видела, как сила и могущество ослепляют, пробуждают тёмные стороны. Она боялась потерять себя. И не только. — Я всё это время надеялась, что кто-то придёт и спасёт меня. Что Томми и Кол найдут способ. Что Хэйли и Элайджа придумают план. Что Клаус очнётся и всё исправит. Что кто-то другой возьмёт на себя эту ношу. Она рассмеялась сквозь слёзы — горько, надрывно, казалось, этот смех раздирает горло. — Но никто не придёт. Никто не спасёт меня. Потому что я здесь одна. Потому что это моя битва. Я должна, нет, обязана, справиться самостоятельно. Она шагнула к столбу. — Я — Верховная Жрица Ковена Мертвецов. Если ваши души тоже ещё здесь, то у меня для вас плохие новости: я сильнее. Мёртвые подчиняются мне, а не наоборот. Рейлинн сделала последний шаг и остановилась перед столбом. Пришла время проверить её теорию. Она протянула ладони к старой, грубо вырезанной надписи, и прикоснулась к ней. И в тот же миг почувствовала это — прикосновение смерти. Холод пробежал по коже, проник в кости, сжал сердце ледяной рукой. Столб защищал себя. Никому не позволял навредить. Но Рейлинн не отшатнулась. Холод усилился. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось неровно, с перебоями, словно готовое остановиться в любой момент. — Я не боюсь вас, — прошептала она, и голос прозвучал едва слышно, как дуновение ветра, но те, к кому она обращалась, несомненно слышали её, — Покажитесь мне. И мир вокруг неё изменился. Воздух стал плотным и ледяным, словно она под водой, на самой её глубине. Краски поблекли, уступив место серым, призрачным тонам. Ярмарка исчезла. Дома исчезли. Остался только столб: огромный, уходящий корнями в самую бездну, и пространство вокруг него, наполненное тенями. Тени сгущались, обретали форму. Рейлинн увидела их. Шестеро. Мужчины в грубой одежде, с раскрашенными лицами и чёрными провалами глаз. Их тела были изранены. Рейлинн отчётливо видела следы борьбы, насилия, смерти, которая не стала для них освобождением. Они встали в круг, окружая её, закрывая любые пути отхода, если бы Рейлинн вдруг захотела сбежать. От них исходила такая волна ненависти, что ей физически стало от неё плохо. Они молчали. Но она слышала их. Голоса звучали в её сознании, чужие и одновременно пугающе знакомые. И пускай они говорили на разных языках, их объединял язык магии, позволяя понять друг друга. «Белый человек. Убийца. Ты такая же, как те, кто пришёл на нашу землю.» — Я не убивала вас, — Рейлинн возразила, всё также крепко сжимая столб, — Я здесь не для того, чтобы причинять вам боль. Я здесь, чтобы отпустить вас. «Ложь. Все они лгут. Обещают свободу, а сами забирают жизнь. Ты заберёшь нашу ненависть? Нашу силу?» — Ваша ненависть держит вас здесь уже четыреста лет. Вы умерли, но не ушли. Ваша злоба стала клеткой. Для вас. Для всех, кто пришёл после. Я освобожу вас и ваших жертв. Видимо, услышанное им не понравилось. Круг сомкнулся, они стали ближе. Первый из теней шагнул к ней. Его рука, полупрозрачная, сотканная из дыма и тьмы, потянулась к её горлу. — Не смей, — голос Рейлинн прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. Она не отступила. Вместо этого она подняла руку и перехватила его запястье — призрачное, ледяное, пульсирующее вековой яростью. — Я — Верховная Жрица Ковена Мертвецов, — сказала она, и её голос громом разнёсся в мёртвой тишине, — Я приказываю тебе. Остановись. Тень замерла. Рейлинн чувствовала его ярость, его желание разорвать её на части, его боль, которая не утихала столетиями. Но она также чувствовала, как её магия обволакивает его, сковывает, подчиняет. У него не было права нападать на неё. — Вы не враги мне, — Рейлинн посмотрела в чёрные провалы его глаз, — Вы — жертвы. Такие же, как те, кого вы заточили здесь. И я отпущу вас. Всех. Тени расступились. Конечно, не потому, что захотели. Их ненависть была слишком сильна даже при жизни, а после смерти она и вовсе была единственным, что осталось от них. Многовековая, ядовитая и очень сильная. Однако, Рейлинн оказалась сильнее. Она приказала, и им пришлось подчиниться. — Я не боюсь смерти, — прошептала Рейлинн, — А вы боитесь. Вы боялись её тогда, боитесь и сейчас. Потому что знаете: если я отпущу вас, вас больше не будет. Не будет этой ненависти, этой силы, этой жизни, какой бы призрачной она ни была. Она крепче сжала столб. Тени за её спиной зашевелились, зашумели, словно листва на ветру. «Не делай этого. Не забирай нас.» — Я не забираю. Я отпускаю. Рейлинн закрыла глаза, и всё вокруг оборвалось. Это было похоже на падение в бездну. Она чувствовала каждую нить магии, опутывающую город. Их были сотни, тысячи, сплетённых в узел такой сложности, что распутать его казалось невозможным. Но она не собиралась распутывать. Она собиралась сжечь. Магия хлынула из неё единым потоком, разливаясь по всему Кроатону, пронизывая каждую заблудшую душу, каждый элемент магии, удерживающий их здесь, словно в капкане. Тени закричали. Они кричали от боли, от уходящей ненависти, ведь кроме неё, у них ничего не было. Они таяли, не оставляя за собой ни следа. А за ними и весь этот город обращался в пыль. — Идите, — приказала она, и в голосе её звучала сила, которой она никогда раньше не слышала, — Идите на покой. Вы сделали достаточно. Вы страдали достаточно. Вы свободны. А потом они окончательно исчезли. Все шестеро — одновременно, словно их и не было. Словно сама реальность выдохнула, избавившись от вековой тяжести. А следом за ними мир рухнул. Земля под ногами Рейлинн дрогнула. Столб треснул, покрылся множеством мелких трещин, напоминающих порезы. Из трещин хлынул свет — ослепительный, белый, невыносимо яркий. Столб застонал, заскрипел, и дерево его начало чернеть, рассыпаться в труху, не выдерживая того, что творилось внутри. А под ним разверзлась земля. Рейлинн отшатнулась от столба, но было поздно. Образовавшаяся под ним воронка разрасталась. Она росла с каждым мгновением, засасывая землю, камни, обломки дерева. Заклинание сокрытия рухнуло. Город, который не должен был существовать, таял на глазах. Рейлинн попыталась бежать, но ноги не слушались. Магия, которую она только что выпустила, забрала слишком много сил. Она пятилась, пока не упала, с ужасом смотря на то, как воронка затягивала в себя всё, что было вокруг. Сносило дома, фонарные столбы, шатры, плитку под ногами и, конечно же, души. Рейлинн понадеялась, что это конец, что сейчас всё уйдёт туда, где ему и место, останется лишь тихий лес, из которого она и Клаус без проблем выберутся. Однако, вскоре она почувствовала, как внутрь затягивает и её. Магия стремилась уничтожить всё и всех внутри Кроатона. — Нет, нет, нет… Она уже чувствовала, как земля уходит из-под ног, как её затягивает вниз, в темноту, из которой нет возврата. Цеплялась за травинки, вырывая их с корнем, она с новой силой хваталась за землю, ломая ногти и не обращая на боль никакого внимания. Вновь соскользнула рука. Больше её ничего не держало, ведьму стремительно потянуло в воронку. Но стоило ей подумать о том, что это конец, как сильные руки схватили её и рванули назад, прочь от края воронки, прочь от смерти, которая уже почти сомкнулась вокруг неё. Клаус. Он был бледен, глаза напряжённые, если бы Рейлинн не знала его, то даже бы предположила, что там был страх. Он держал её так крепко, словно боялся, что она рассыплется у него в руках. Может, так оно и было. Он не стал тратить время на расспросы о происходящем. Вместо этого Клаус подхватил её так легко, словно она и вовсе ничего не весила, и побежал, унося её все дальше и дальше от развернувшегося кошмара. В его теле ощущалась сила, позволяющая уйти от опасности, которая сжирала всё вокруг. Он мчался по улицам, обходя горящие обломки и разлетающиеся осколки. Рейлинн чувствовала, как её тело становится тяжелым. Магия, что охватила её, постепенно исчезала, уносимая ветром и движением Клауса. Время замедлялось вместе с ударами сердца, и всё, что она могла — это ощущать тепло его рук, крепко прижимающих её к груди. И вот, наконец, всё исчезло. Осталась только тишина и покой. В руках Клауса она потеряла сознание, погружаясь в долгий сон без сновидений. Сон, не грозящий забвением.