Говорящая с призраками

Сознание возвращалось медленно, словно нехотя. И всё же напряжение от произошедшего никак не отпускало, потому Рейлинн и не позволила себе вновь окунуться в объятия сна. Первым пришло ощущение движения — лёгкая вибрация, покачивание, ритмичный шум мотора. Кажется, она в машине. Вторым был запах. Кожа, бензин, и этот особенный, неуловимый запах, который был только у Клауса. Древесный, пряный, тёплый. И наконец вернулась боль, хоть её никто не ждал. Всё тело ломило, мышцы сводило судорогой, в висках пульсировало. Рейлинн нашла в себе силы открыть глаза. Она лежала на заднем сидении машины, укрытая кожаной, тяжёлой курткой, от которой как раз и исходил запах Клауса. Голова покоилась на чём-то мягком, кажется, на свёрнутой толстовке. Губы тронула слабая улыбка. Клаус позаботился о её комфорте, эта мысль согревала не меньше, чем его кожанка. Она приподнялась на локтях и посмотрела вперёд. Клаус сидел за рулём. Он был бледен, под глазами залегли тени, на скулах играли желваки. Но о боги, не было ни следа фальшивой счастливой гримасы, словно он снимается в рекламе майонеза. Только усталость и сосредоточенность. Настоящий Клаус, а не тот, что желал остаться в тихом мирном городке вместо того, чтобы бороться за власть в Новом Орлеане и защиту своего ребёнка. — Клаус? — она на пробу позвала его и тут же поморщилась. Голос прозвучал хрипло, едва слышно, да ещё так противно, словно скрип вилки по тарелке. Он вздрогнул. В зеркале заднего вида мелькнуло его взволнованное лицо. Погружённый в собственные мысли, он даже не заметил её копошения. Их взгляды встретились, и Рейлинн с удивлением обнаружила в его глазах облегчение. — Рейлинн, — выдохнул он, — Чёрт возьми, дорогуша. Машина вильнула, Клаус выругался сквозь зубы и прижался к обочине, останавливаясь. А потом развернулся к ней всем корпусом и спросил: — Ты в порядке? — Я… — она попыталась сесть ровнее и поморщилась от боли в спине, — Не знаю. Кажется, да. — Кажется, — повторил он с какой-то странной интонацией, — я последние несколько часов ехал с мыслью, что везу тебя на похороны. Рейлинн моргнула. — Чьи? — Твои, — он задумался и качнул головой, — Ох нет, волчата меня загрызли бы в случае твоей смерти. Получается, я ехал на наши похороны. — Волчата? — Просыпайся, дорогуша, а то я начинаю переживать, — видимо убедившись, что она не собирается умирать, он стал куда более расслабленным, — Непонимание элементарных вещей — дурной знак. Естественно, я имел ввиду Хэйли и Томми. Рейлинн закатила глаза, но настоящего раздражения не испытывала. Напротив, увидеть Клауса Майклсона таким после всего, что произошло, было для неё праздником. — И с чего это вдруг ты меня похоронил? — Ты была без сознания. Я тащил тебя на себе полтора часа, пока не вышел к нормальной дороге и не нашёл машину. Затем загрузил тебя и повёз домой. И всё это время ты не приходила в себя. Мало ли, как этот город на тебя повлиял. Рассказывая, Клаус параллельно рылся в спортивной сумке, пока наконец с победным «попалась!», не вытащил бутылку воды. Протянул Рейлинн, и та, тихо поблагодарив, за считанные секунды её осушила. С облегчением обнаружила, что горло больше не разрывает от боли так сильно, как минуту назад. — Ты помнишь, что произошло? Сам-то как? Клаус отвернулся, уставился в окно. Избегал её взгляда через зеркало, и Рейлинн показалось, что на его лице мелькнуло что-то отдалённо напоминающее стыд. Видимо, его гордость задел тот факт, древнее колдовство шаманов сразило и его. Учитывая, как он ненавидит слабость в любом её проявлении, он наверняка также был недоволен тем, что Рейлинн видела его в таком состоянии. Вроде первородный гибрид, великий стратег. Живёт столько веков, прошёл через сотни войн, интриг и угроз. А такой глупый. Неужели думает, что Рейлинн стала хуже о нём думать? Или всё гораздо страшнее, и он разочаровал самого себя? — Помню, — сказал он после долгой паузы, — Всё помню. Рейлинн ждала, когда он вновь заговорит, если, конечно, захочет этого. Торопить его, давить, видя его состояние, совершенно не хотелось. Она проследила за его взглядом, направленном на шоссе и с удивлением обнаружила, что сейчас рассвет. Наконец, Клаус нарушил тишину: — Я помню, как мы приехали в этот город. Помню мотель, уродливые картины, женщину на ресепшене. Помню, — он запнулся, бросив на неё быстрый взгляд, — наш разговор в номере. Рейлинн почувствовала, как щёки заливает краской. Она не настолько глупа, чтобы не понять, что скрывается за этим словом. Но к счастью, Клаус, кажется, был не в настроении острить на эту тему. — А потом, — продолжил Клаус, и голос его стал жёстче, — я проснулся утром. И всё было правильно. Спокойно. Хорошо. Я смотрел на этот город и думал только о том, как мне здесь нравится, как сильно я хочу там остаться. И это казалось самым естественным чувством в мире. Он сжал руль так, что костяшки побелели. — Я не понимал, что со мной происходит. Не осознавал, что это не мои мысли. Я просто плыл по течению, и мне было хорошо. Чёрт возьми, мне было хорошо, Рейлинн. Ты сходила с ума от страха, а я смотрел на тебя и думал: «Какая она нервная. Надо её успокоить». Рейлинн молчала, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Я помню, как ты кричала на меня на ярмарке. Как пыталась объяснить, что здесь что-то не так. А я слушал и не слышал. Твои слова доходили до меня, но не могли пробиться сквозь это, чем бы оно не было. Единственное, на что я был способен, — чувствовать умиротворение. Клаус бросил на неё взгляд в зеркало, и в его глазах горело что-то страшное — злость, кажется, направленная на самого себя, презрение, стыд. Все те ужасные чувства, которые он несёт в себе всю жизнь, с самого глубокого детства. Которые так и не смог отпустить, несмотря на то, чего он достиг за свою долгую жизнь. И которые, кажется, сейчас были настолько обострены, что он не нашёл в себе сил спрятать их от Рейлинн. Самые ужасные чувства, которые родители могли привить своим детям. Тяжёлый груз на всю жизнь. Рейлинн смотрела на него и видела, как ему больно. Как он разрывает себя этими воспоминаниями. Возможно, она должна была чувствовать удовлетворение от этого. Что видит великого Клауса Майклсона, сделавшего себе имя на тысячалетнем кровопролитии и ей причинившем немало боли, разбитым и униженным. Ведь плохие люди заслуживают всего плохо, а Клаус худший из них. Но почему-то Рейлинн чувствовала печаль и сочувствие. — Клаус, — сказала она тихо, — дело не в тебе. Этот город… — Я — Клаус Майклсон, — перебил он жёстко, — Я должен был почувствовать. Должен был понять. Я здесь первородный гибрид с тысячелетним опытом за плечами. Я должен был быть тем, кто защищает, а не тем, кому требуется спасение. Он горько и надрывно рассмеялся. Рейлинн и подумать не могло, что его так заденет тот факт, что она спасла его от Кроатона. Тем более учитывая, что он спас её от воронки. Грубо говоря, они ведь квиты. В конце концов, Рейлинн не выдержала. Она перегнулась через переднее сиденье и схватила его за руку. — Послушай меня, — сказала она твёрдо, — Ты не виноват. Это заклинание создавалось четыреста лет. Оно держало сотни душ. Никто не смог бы ему противостоять. И несмотря на это, даже толком не прийдя в себя после произошедшего, ты всё равно нашёл в себе силы вытащить меня из той воронки.Ты спас меня, Клаус. Он молчал несколько долгих секунд. А потом его рука накрыла её ладонь — ту, что всё ещё сжимала его предплечье. И в этом коротком жесте было больше благодарности, чем в тысячи слов. Они смотрели друг на друга в полумраке салона, освещённом лишь первыми лучами солнца, и между ними происходило нечто, чему Рейлинн не могла дать названия. Но она чувствовала, что после этого нежданного путешествия, между ними что-то изменилось. Это было чем-то новым. Чем-то, что родилось в самой гуще кошмара, где он видел её, обезумевшую от страха, а затем впервые показавшую истинную силу ведьмы ковена мертвецов. А она видела его побеждённым. Не ослабленным клинком Папы Тунды, а сломленным изнутри, утопающим в чувстве уязвимости из-за того, что он посчитал своей слабостью. И он позволил ей это увидеть. Он сидел сейчас перед ней, бледный, с тенями под глазами, и говорил о своём стыде, пусть и не напрямую, сжимая руль так, что трещала обивка. У Рейлинн было стойкое ощущение, что она должна сказать что-нибудь ещё. Но слова застряли в горле. Их было слишком много для тишины, повисшей между ними. Вместо этого она просто сжала его руку чуть крепче. И он ответил. Так же молча, не отпуская её ладони, он переплёл свои пальцы с её, и в этом жесте было столько невысказанного, что любые слова стали бы лишними, разрушающими момент. Это прикосновение стало точкой невозврата. Той самой, после которой нельзя сделать вид, что ничего не было. Старый мир, где Клаус был для неё лишь источником страха, вынужденным союзником и опасной загадкой, треснул, как ледяная корка. А из трещин пробивалось что-то новое, пугающее своей хрупкостью и неопределённостью. — Нам пора, — наконец произнёс Клаус, и его голос, хоть и звучал ровно, больше не был пустым. Он отпустил её руку, и это движение было нарочито медленным, словно ему не хотелось отпускать её, — Нужно вернуться, нас должно быть уже обыскались. Машина плавно тронулась, и Рейлинн закрыла глаза, но сон не шёл. Она думала о Томми, который наверняка уже поднял тревогу, о Хэйли, которая, должно быть, места себе не находит, и о Коле, который, скорее всего, уже готовит самую едкую речь об их безрассудстве. Домой. Скоро они будут дома. — Клаус, — тихо сказала она, не открывая глаз. — М-м-м? — отозвался он, не оборачиваясь. — Спасибо, что вернулся. Она посмотрела на него в зеркало заднего вида, но вместо привычной самоуверенной и насмешливой улыбки, она увидела совершенно иную, новую его улыбку. Усталую, но мягкую. И на какое-то мгновение её помутневший из-за пережитого разум решил, будто эта улыбка стоила того. — Всегда пожалуйста, дорогуша, — он вновь перевёл взгляд на дорогу и заговорил уже своим обычном тоном, — Нам ещё часа четыре ехать. Поспи ещё. Тебе нужно восстановиться. — Не хочу, — она покачала головой, — давай лучше где-нибудь перекусим? — Хорошая мысль, дорогуша. Остановимся по пути. Рейлинн немного поразмыслив, надела его кожанку и легла обратно, уставившись в потолок машины, чувствуя, как где-то в груди разливается странное, непривычное тепло. Она тут же мысленно одёрнула себя. Это не то тепло, о котором пишут в романах. Скорее признательность. И облегчение от того, что этот кошмар наконец-то закончился. Возможно, остатки адреналина. Вот и всё. Клаус привлекателен. Это объективный факт, с которым она смирилась ещё при первой встрече, когда он пытался её убить. У неё есть глаза, она не слепая. Однако, это по-прежнему ничего не значит. Ровно как и то, что ей понравились их безобидные колкости в адрес друг друга, когда Клаус не пытается быть устрашающим. Или то, как он заботливо укрыл её своей курткой, пока она была без сознания. Ничего из этого не отменяет того, что он Клаус Майклсон. Тысячелетний гибрид. Монстр из легенд. Человек, который душил её, ломал кости, чтобы проверить, чего она стоит. Человек, который играет с другими, как с шахматными фигурами, и ни разу за свою долгую жизнь не пожалел об этом. И всё же. Она украдкой посмотрела на него. Клаус сидел, чуть откинувшись на спинку кресла, одной рукой держась за руль, другой расслабленно лежа на подлокотнике. Его профиль на фоне разгорающегося рассвета казался высеченным из камня, как бы банально это не звучало. Он выглядел уставшим, и даже не пытался этого скрыть. Рейлинн было одновременно неловко из-за чувства, будто она подглядывает в замочную скважину и видит нечто слишком личное, и одновременно приятно, словно её подпустили ближе, чем большинство. Рейлинн поспешно отвела взгляд, чувствуя, как к щекам приливает предательское тепло. Она мысленно назвала себя дурой, но твёрдо решила, что это смущение всего лишь реакция на только что пережитое. Когда они вернутся в Новый Орлеан, всё станет на свои места. Клаус вернётся к своим интригам, а она к тренировкам, изучению гримуара и заботам о Томми и Хэйли. Они разойдутся по своим углам, и этот странный, выпавший из времени день навсегда останется в прошлом. Разве что, они будут пересекаться из-за их маленькое тайного союза. До тех пор, пока не будут готовы кольца, разумеется. Но в глубине души, она надеялась, что это не так. Потому что она видела другую его сторону. Не только чудовище, готовое идти по головам ради своей цели. И увиденное не отпускало её. Рейлинн вдруг неожиданно для себя осознала, что же за странное чувство она ощущала, держась за его руку. Это было доверие. Робкое, хрупкое, едва пробивающееся сквозь тернии прошлых обид, но оно было. И она больше не хотела его отрицать. Она повернулась на бок, лицом к спинке переднего сиденья, и улыбнулась, хотя Клаус этого не видел. Впервые за всё время их знакомства она позволила себе верить. Верить в то, что этот странный, пугающий и одновременно притягательный человек, с которым её столкнула судьба, может быть не только врагом. Верить, что они смогут не просто терпеть друг друга ради Хэйли и ребёнка, а действительно быть рядом. Как союзники. Как друзья? Она надеялась, что им больше не придётся воевать. Конечно, он будет её дразнить, будет выводить из себя своими колкими замечаниями, будет наступать на границы, чтобы проверить, насколько далеко она позволит ему зайти. Но это будет уже другая война. Не та, где ставкой была жизнь. А та, где можно будет посмеяться в ответ, закатить глаза и знать, что на самом деле за его насмешкой скрывается что-то большее. Если, конечно, на ярмарке было что-то от настоящего Клауса. Благодаря этому утру и неприкрытой уязвимости первородного, Рейлинн верила, что было. И это «что-то» стоило того, чтобы рискнуть и узнать Клауса получше. — Ты улыбаешься, — раздался его голос, тихий, чуть хрипловатый, и Рейлинн вздрогнула, пойманная с поличным. — Я… — она попыталась придать лицу серьёзное выражение, но губы ожидаемо не слушались, — Просто рада, что мы уехали. Это был не лучший отпуск. Клаус хмыкнул, и она увидела в зеркале заднего вида, как уголок его губ поднимается в привычной полуулыбке. — Согласен. В следующий раз, когда я предложу тебе «съездить за город на пару дней», напомни мне об этом. — Обязательно. Она снова закрыла глаза, чувствуя, как её накрывает долгожданное, спокойное тепло. Машина мерно покачивалась, радио тихо играло что-то из джаза, заставив Рейлинн немало удивиться, как Клаус вообще откопал эту волну среди поп-музыки. Где-то там впереди уже занимался новый день. День, в котором, как она впервые за долгое время была уверена, не будет войны. По крайней мере, между ними. Слушая тихую мелодию, включённого Клаусом радио, она наслаждалась свалившимся на неё облегчением. Всё действительно закончилось, они в безопасности. Едут домой. Эта изматывающая поездка за травами подходит к концу. О нет. Травы. Рейлинн подорвалась и вцепилась в кресло Клауса, с таким ужасом и тревогой в глазах, что, кажется, перепугала и его. Он дёрнулся, встретившись с ней взглядами в зеркале. — Клаус, травы! Мы их забыли! Он ничего не ответил, но заметно успокоился, а в уголках его губ вновь заиграла улыбка, когда он потянулся к переднему пассажирскому креслу и вытащил оттуда её сумку. Рейлинн облегчённо улыбнулась, уткнувшись лицом в спинку кресла. — Ты бы только знал, как я испугалась, что всё было зря. — Наша поездка в любом случае была бы не напрасной, — Рейлинн удивлённо на него покосилась, и первородный, словно оправдываясь, продолжил, — Я имею ввиду, ты ведьма ковена мертвецов. Тот факт, что ты спасла сотни душ, уже делает для тебя это маленькое путешествие не напрасным. Рейлинн откинулась на сиденье, переваривая услышанное. Сотни душ. Она спасла сотни душ. И почему-то эта мысль грела не меньше, чем его куртка, в которую она всё ещё была укутана. — Знаешь, — сказала она после долгого молчания, — я, наверное, должна чувствовать себя героем. — Должна, — согласился он. — А чувствую просто уставшей. Клаус усмехнулся, и в этой усмешке не было ни издёвки, ни желания задеть. — Это тоже нормально. Геройство вообще редко приносит удовольствие в моменте. Обычно оно настигает потом, когда воспоминания перестают быть такими острыми. — У тебя богатый опыт геройства? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее любопытство. Клаус помолчал несколько секунд, словно раздумывая, стоит ли отвечать. — Была пара случаев, — сказал он наконец, — Но я предпочитаю, чтобы обо мне помнили по другим причинам. — Это точно, — Рейлинн закатила глаза, но не сдержала улыбки, — Монстр из легенд, тиран и чудовище, первородный гибрид, которому лучше не переходить дорогу. — А теперь ещё и человек, который попался в ловушку маленького городка и его пришлось спасать ведьме, — он скривился, но в этом жесте было что-то почти шутливое, — Репутация летит к чертям. — Ничего, — она улыбнулась шире, — я никому не расскажу. Они остановились в придорожном кафе через час. Место было не примечательным: типичная забегаловка у шоссе с пластиковыми столиками, тусклым освещением и запахом жареного картофеля, въевшимся в стены. Оказавшись в уборной, Рейлинн очень быстро пришла к выводу, что запах картошки фри не так уж и плох. Однако, пришлось потерпеть: её видок оставлял желать лучшего, она не хотела распугивать тех редких посетителей, которые каким-то образом тоже забрели в эту забегаловку. Когда Рейлинн увидела своё отражение, то оказалось, что всё не так плохо. Костяшки пальцев были целы, на лице не единой царапины. Только размазанная кровь и грязь, как и на руках. Судя по засохшим алым разводам в уголке губ, Клаус дал ей своей крови. Рейлинн поморщилась. Слишком часто в её крови оказывалась кровь первородных. Чудо, что она до сих пор не умерла и не вернулась вампиром. Уж чего-чего, а этого она не хотела. Официантка подошла к ним быстро, пришла практически одновременно с самой Рейлинн. Девушка лет двадцати с усталыми глазами и пустой улыбкой. Клаус сделал заказ, не глядя в меню: кофе, сэндвичи, картошку фри. А когда девушка уже собралась уходить, он мягко коснулся её руки. — И ещё, — его голос изменился, стал глубже, тягучее, и Рейлинн увидела, как взгляд официантки затуманился, — мне понадобится немного твоей крови. Девушка кивнула, не моргая, и Клаус, взяв её запястье, аккуратно надкусил кожу. Рейлинн наблюдала за этим, не вмешиваясь. Той ночью она боялась, что Клаус отравится, но сейчас они были в безопасности. К тому же, он явно не собирался убивать девушку или брать больше необходимого. Напившись, он дал ей своей крови и внушил, что ничего не было. — Спасибо, — сказал он официантке, и та моргнула, возвращаясь к реальности, — вы принесёте заказ? — Да, конечно, — девушка улыбнулась своей привычной улыбкой, — через несколько минут. Заказ принесли быстро: две чашки кофе, тарелку с сэндвичами и гору картошки фри. Еда была простой, даже примитивной, но после всего пережитого казалась чуть ли не лучшей в их жизни. Должно быть со стороны они выглядели бы странно, по крайней мере для тех, кто знал, что они не какие-то помятые студенты, которые упустили все дедлайны и выживают за счёт кофе и питания в таких вот забегаловках, а первородный гибрид и Верховная Жрица. Но к счастью, свидетелей у них не было. За завтраком Рейлинн убедилась, что привычка Клауса пялиться на людей, когда они едят, обнаруженная ею на ярмарке, его не покинула. Клаус пил кофе и смотрел на неё с непривычной задумчивостью на лице. — Знаешь, — сказал он, делая очередной глоток кофе, — я думал о твоём Ковене. — О чём-то конкретном? — О том, как мало мне о нём известно. Поделишься чем-нибудь для неширокой публики? Рейлинн хмыкнула. — Например? — Как так вышло, что остались только ты и Томми? — Вроде как, это тебе известно. Несколько столетий назад на ковен охотились не только инквизиция, но и другие ведьмы. Да, последние лет триста никто ковен не трогал, но когда вы не впускаете людей, то попросту не с кем заводить семью. А следовательно, детей. — Отчего вас так ненавидят другие ведьмы? — Ты ведь знаешь, что все члены ковена — сифоны? — спросила она, Клаус кивнул, — Мы не рождаемся с собственной магией. Совсем. Мы поглощаем её из внешних источников. Обычные ведьмы считают нас паразитами. Но это не единственная причина, почему нас ненавидели. Клаус, явно заинтригованный, подался вперёд, сокращая расстояние между ними. — Знаешь, за что ковен возненавидели сильнее всего? — спросила она, и в голосе неожиданно даже для неё самой прозвучала горечь, — За умение воскрешать мёртвых. Мы умеем делать это, не нарушая равновесия. Потому что наша магия работает иначе. Мы не создаём — мы перераспределяем. Забираем у одного, отдаём другому. Берём у смерти, чтобы вернуть жизнь. Это сложно, но возможно. И всегда остаётся баланс. — А потом это знание украли, — тихо сказал Клаус, и это был не вопрос. Откуда он знал, Рейлинн не уточняла. Мало ли, кого он повстречал за свою жизнь и какую информацию из них вытаскивал. — Украли, — подтвердила она, — Другие ведьмы давно завидовали ковену. Паразитам, которые не имеют собственной магии, но обладают тем, чего нет у них. Они пытались постичь секреты ковена мертвецов веками. И в конце концов им это удалось. Они узнали, как возвращать мёртвых. — Но у них не получилось так же, как у вас. — Не получилось, — Рейлинн усмехнулась, и в этой усмешке смешались несвойственное ей чувство превосходства и печаль, — Потому что нельзя украсть то, чем ты не рождён владеть. Они научились воскрешать, но их магия была грубой.Она не перераспределяла баланс, а только ломала его. Каждое их воскрешение создавало трещину в мире и в душе воскрешённого. — Ковен мертвецов пытался исправить это? — Да. Убедить их, что нельзя так обращаться с жизнью и смертью. Что за каждое нарушение придётся платить. Но они не слушали, — Рейлинн задумчиво покрутила одно из многочисленных колец на пальцах. Некстати вспомнилось, как часто Томми дразнил её сорокой, — Конечно, далеко не все ведьмы использовали эту магию. Многие опомнились и признали это нарушением равновесия. И все-таки ущерб был нанесён. Клаус молчал, и в его молчании было что-то тяжёлое, понимающее. — Тогда ковен мертвецов обвинил их в лицемерии, — продолжила Рейлинн, — Они кричали о равновесии громче всех, а сами разрушали его ради власти. А они обвинили ковен в том, что мы вообще владеем этим знанием. Сказали, что сифонам, паразитам, не должно быть доступно то, что недоступно настоящим ведьмам. — И началась война, — тихо сказал Клаус. — Верно. Клаус смотрел на неё, и в его взгляде не было привычной холодной оценки, которую она так часто видела. Было что-то другое. Понимание? Возможно. Человек, который убегал и прятался тысячу лет должен был понимать. Человек, которого называли мерзостью природы за его сущность, которую он не выбирал. Кстати об этом. — А потом появились вы, — продолжила Рейлинн, и на её губах появилась лёгкая, почти грустная улыбка, — Первые вампиры. Семья Майклсонов. Он напрягся. Рейлинн заметила, как изменилась его поза, как пальцы сжали чашку с кофе чуть сильнее. Она видела это движение уже не раз, когда речь заходила о чём-то, что он не хотел обсуждать. Но Клаус сам попросил её рассказать, поэтому Рейлинн не собиралась останавливаться. — Ведьмы обычно ненавидят вампиров. Знаешь почему? — Потому что мы созданы тёмной магией, — сказал он, и в голосе его прозвучала усмешка. В ней не было той горечи, что у Рейлинн, скорее он насмехался над бессильным гневом ведьм, — Потому что мы нарушаем естественный порядок вещей. Потому что мы — ошибка природы, которую нужно исправить. — Именно, — она кивнула, — Вы — нарушение баланса. Живые, но не живые. Мёртвые, но не мёртвые. Питающиеся кровью живых. Вы — та самая трещина, через которую смерть просачивается в мир живых. По крайней мере, так думают другие ведьмы. — А ваш Ковен думал иначе. — Наш Ковен всегда славился даром прорицания, — Рейлинн посмотрела ему прямо в глаза, — Задолго до того, как ты родился, задолго до того, как твоя мать совершила своё заклинание, одна из Верховных Жриц увидела вас. Увидела вампиров. Клаус замер. — Она знала, что вы появитесь. Знала, что вы будете нести смерть и страдания. Знала, что вы измените мир. И она сказала: это предрешено. А значит, вы — часть равновесия. Не нарушение, а новая его грань. То, чего никогда не было, но что должно было появиться. — И поэтому ваш Ковен первым принял нас, — медленно сказал Клаус, словно до сих пор не мог поверить, что когда-то существовал целый ковен, сотни ведьм, не считающих их мерзостью природы. — Наши ведьмы первыми поняли, что вы не ошибка. Что вы — неизбежность. И что война с вами так же бессмысленна, как война с приливом или сменой сезонов. Вы просто есть. И мы должны научиться с этим жить. Она помолчала, давая ему время переварить услышанное. — Другие ведьмы не смогли принять позицию ковена мертвецов. Для них они стали предателями. Защитниками монстров. Тех, кто разрушает баланс. А они просто верили в то, что видели. И продолжали верить, даже когда их становилось всё меньше. — Два конфликта, — сказал Клаус, и в его голосе прозвучало понимание, — Воскрешение и вампиры. Две причины, почему другие ведьмы возненавидели ваш Ковен. — Две трещины, которые стали пропастью, — кивнула Рейлинн, — Сначала они украли у ковена знание и не смогли им правильно распорядиться. Они указали им на это — они их возненавидели. Потом ковен принял вас, а они сочли их предателями. Ненависть стала войной. А война уничтожила почти всех. Она отодвинула пустую чашку и посмотрела на него в упор. — А теперь? — спросил он снова, и на этот раз в его голосе было что-то, чего она не могла определить, — Что теперь будет с Ковеном? Рейлинн посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, холодные на ощупь. Руки сифона, который умеет вытягивать магию из всего, что её имеет. Руки последней Верховной Жрицы Ковена Мертвецов. — Не знаю, — призналась она честно, — Я думала, что мы просто выживем. Спрячемся. Будем жить тихо, как жили мой отец, его отец, все, кто был до них. Но теперь я не уверена. — Из-за Хэйли? — Из-за Хэйли, — кивнула она, — Из-за вашей дочери. Из-за Томми. Из-за того, что я не хочу больше прятаться. Из-за того, что если мы будем просто сидеть в тени, нас сотрут. Не ведьмы, не вампиры. Время. Мы станем легендой. Сказкой, которой пугают детей. Ведь это именно то, что уже почти произошло. Даже вы, живущие тысячу лет, едва верили в то, что ковен когда-то существовал. А я не хочу, чтобы Ковен стал сказкой. — Поэтому ты вышла из тени, — сказал Клаус, и в его голосе прозвучало понимание, — Поэтому ты заявила о себе на собрании. — Поэтому, — она вздохнула, — Я знаю, что это риск. Знаю, что ведьмы Нового Орлеана не примут меня. Знаю, что они будут пытаться избавиться от меня и Томми. Но если я буду молчать, ничего не изменится. А я хочу, чтобы изменилось. Она замолчала, чувствуя, как слова, которые она никогда не произносила вслух, наконец обретают форму. Клаус смотрел на неё, и в его взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Она чувствовала, что он понимает её. Тот, чья собственная природа была запечатана, спрятана от других. Он знал, каково это. — Ты знаешь, — сказал он, откидываясь на спинку стула, — когда я только познакомился с тобой и узнал о Ковене Мертвецов, я думал о вас как об осколках прошлого, которые доживают свои последние дни. — А теперь? — Рейлинн хотела, чтобы в её голосе прозвучала усмешка, однако, вместо этого её вопрос был искренним в своём любопытстве. Ей и правда было интересно услышать, что он думает. — А теперь я думаю, что, возможно, вы не просто доживаете, — он посмотрел на неё в упор, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение, — Возможно, вы начинаете что-то новое. Рейлинн улыбнулась. Впервые за долгое время улыбнулась легко, без надрыва, без попытки скрыть что-то за этой улыбкой. — Надеюсь, — сказала она, — Очень надеюсь. Какое-то время они просто сидели в тишине, наслаждаясь кофе. Рейлинн нравилось, что теперь есть моменты, когда присутствие первородного её нисколечки не напрягает. Однако, она прекрасно видела, что Клаус задал ещё не все интересующие его вопросы. И даже догадывалась, какие именно. — Почему ты не воскресишь Кола? Сейчас? Сегодня? Завтра? Она вздохнула, отставляя чашку. Именно этих вопросов она и ждала. По правде говоря, она была удивлена, почему никто не задал их раньше. Тот же Элайджа, например. — Потому что я не могу. Не сейчас. Не в моём возрасте. — Возраст имеет значение? — в голосе Клауса прозвучало искреннее удивление. — Имеет. И не только возраст. Воскрешение в нашем Ковене — это не просто заклинание, которое можно прочитать в любой момент. Это ритуал. И я смогу провести его только после того, как мне исполнится сорок лет. — Почему именно сорок? — Ты знаешь, откуда взялось это число? — спросила она, и Клаус покачал головой, — Сорок дней шёл дождь, когда Ной строил ковчег. Сорок дней Моисей провёл на горе Синай, получая законы. Сорок лет Израиль скитался в пустыне, прежде чем войти в землю обетованную. Сорок дней Иисус провёл в пустыне перед своим служением. Число, которое означает переход. Смерть и новое рождение. Очищение. Преображение. Наши предки понимали это. Они знали, что воскрешение — это не просто возвращение души в тело. Это нарушение естественного порядка. Чтобы сделать это правильно, не разрушая равновесие, ведьма должна достичь возраста, когда она сама прошла через символическую смерть и возрождение. Когда она готова нести ответственность за душу, которую возвращает. Клаус молчал несколько долгих секунд, переваривая услышанное. — Значит, Кола придётся подождать, — сказал он наконец, и в его голосе не было разочарования, скорее спокойное принятие. Возможно, он уже был готов услышать, что брат вернётся в мир живых не скоро, учитывая, что Рейлинн до сих пор его не воскресила. — Придётся, — она посмотрела на него, — Он не торопится. Честно говоря, я думаю, ему нравится быть призраком. Он может ходить, где хочет, подслушивать разговоры и вставлять свои пять копеек, когда никто не просит. Клаус усмехнулся, и в этой усмешке впервые за весь разговор мелькнуло что-то тёплое. — Уверяю тебя, он также вёл себя и будучи живым. Рейлинн не сдержала смешок. Она охотно могла себе это представить. Раздражать людей просто потому что он может, — это так похоже на Кола. Рейлинн хотела обсудить кое-что с Клаусом, касаемо Кола, однако, сначала нужно закончить с этим вопросом. — А ещё, — продолжила Рейлинн, — воскрешение — это не только вопрос возраста. Это вопрос согласия. — Согласия? — Клаус приподнял бровь. — В нашем Ковене воскрешение — это суд. Все члены ковена собираются вместе. Каждый имеет право голоса. И если хотя бы один скажет «нет», то всё. Ритуал не состоится. Клаус смотрел на неё с удивлением, и Рейлинн поняла, что для него, привыкшего решать всё единолично, такая система казалась немыслимой. Ох, и это она ещё не сказала о том, что нельзя запугать или принудить к необходимому ответу, ведь тогда голос не засчитается. Клаус бы подобного не выдержал. — Хотя бы один, — повторил он медленно, — То есть любой член Ковена может остановить воскрешение. — Любой, — подтвердила она, и вдруг улыбнулась, — Но теперь, когда остались только я и Томми, решение принимать будет проще, — она пожала плечами, — Когда вы брат и сестра, ваши мнения имеют свойство совпадать. — Не замечал такого, — заметил Клаус с лёгкой усмешкой, и в его голосе прозвучала тень горечи. Рейлинн промолчала, не желая затрагивать тему, которая была для него болезненной. Она знала достаточно о его отношениях с Элайджей и Ребеккой, чтобы понимать: семейное единство не то, чем Клаус Майклсон может похвастаться. Портить приятную беседу неуместными вопросами не хотелось. Клаус смотрел на неё долгим взглядом, и Рейлинн не знала, что он ищет в её лице. Но когда он заговорил, в его голосе был всё тот же интерес и любопытство. — Я слышал, что в ковене мертвецов есть две величайшие реликвии: Книга Мёртвых и Несущий Смерть. Покажешь мне? — для вопроса он прозвучал слишком требовательно, но Рейлинн решила ему это великодушно простить. Она помедлила всего секунду. Потом провела по воздуху рукой. В тот же миг нужные предметы оказались перед ними на столе. Книга была толстой, в кожаном переплёте, с потёртым корешком и едва различимым тиснением. Кинжал — тонкий, изящный, с рукоятью, на которой были вырезаны черепа, оплетённые розами. Рейлинн взяла книгу в руки и протянула Клаусу. Он принял её осторожно, как принимают что-то очень древнее и хрупкое. — Здесь описаны ритуалы, заклинания и история нашего ковена, — сказала она, наблюдая за его лицом. Клаус открыл книгу, перелистнул несколько страниц. Его пальцы, такие сильные и уверенные, сейчас казались почти нежными, будто он в самом деле опасается, что книга рассыпется в его руках. Но потом его лицо изменилось. — Дорогуша, — сказал он, поднимая на неё взгляд, который буквально кричал «ты меня дуришь», — тут просто пустые страницы. — Да, — она кивнула, — Для тебя. — Для меня? — он перелистнул ещё несколько страниц, но везде была только пожелтевшая бумага, без единого знака, — Как это возможно? — Книгу могут прочесть только члены нашего Ковена, — объяснила она, — Это защита. За века, что нас преследовали, мы научились хранить свои секреты. Даже если книга попадёт в чужие руки, никто не сможет использовать её против нас. — Никто? — переспросил Клаус, закрывая книгу. — Никто, — подтвердила она, забирая её обратно. Она протянула ему кинжал. Клаус взял его, покрутил в руках, изучая. Лезвие было тонким, почти прозрачным на свет, а рукоять тёплой, словно хранила тепло рук, которые держали её до этого. — А это ритуальный кинжал, — сказала Рейлинн, — С помощью него я могу воскресить мёртвого. И не только. — Что ещё он может сделать? — Клаус провёл пальцем по лезвию, и Рейлинн заметила, как он напрягся, когда кинжал не оставил на его коже даже царапины. Надавил посильнее, но остриё не навредило ему. — Уничтожить кого угодно, — сказала она, и её голос прозвучал спокойно, хотя сердце забилось чаще, — В том числе тебя или Кола. Клаус замер. Его пальцы сжали рукоять крепче, и Рейлинн увидела, как в его глазах мелькнуло что-то. Не страх, конечно нет, скорее инстинктивная реакция существа, которое привыкло считать себя неуязвимым. — Это невозможно, — уверенно заявил Клаус, — Меня может убить только кол из белого дуба. А Кол — призрак. Он уже мёртв. — Призрак, человек, вампир или ведьма — это неважно, — Рейлинн покачала головой, — Это худшее, чем можно убить. После смерти ты не обретёшь покой. Ты будешь в вечной тьме. Совсем один, наедине со своими демонами, самыми отвратительными мыслями. И ничто не вернёт тебя к жизни. Клаус смотрел на кинжал, и его лицо было непроницаемым. Рейлинн видела, как он взвешивает слова, как просчитывает варианты, как его разум, привыкший к интригам и предательствам, ищет подвох. — Этот кинжал работает исключительно в руках главы ковена, — добавила она, и напряжение в его плечах немного спало, — То есть в моих. — В твоих, — повторил он. — Выдыхай, — она улыбнулась, стараясь разрядить обстановку, — Тебя никто не убьёт. — Звучит всё равно жутко, — сказал Клаус, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Да, — она кивнула, — Именно поэтому его редко использовали для убийства. Наши предки предпочитали другие способы. Более милосердные. — Милосердные, — он усмехнулся, возвращая кинжал ей, — Интересное слово для Ковена, который может отправить душу в вечную тьму. — Ковен и его законы не были идеальными, — сказала Рейлинн, убирая кинжал и книгу, — Они были хранителями равновесия. А равновесие иногда требует жестокости. Клаус молчал несколько долгих секунд. Потом медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Рейлинн не могла распознать. — Ты не такая, как я думал, — сказал он, в его голосе прозвучало уважение, — Когда ты только появилась в Новом Орлеане, я видел в тебе только испуганную девчонку, которая случайно вляпалась в наш мир. — А теперь? — А теперь я вижу Верховную Жрицу Ковена Мертвецов, — он откинулся на спинку стула, и его губы тронула лёгкая усмешка, — И это гораздо интереснее. Рейлинн не знала, что ответить. Она просто смотрела на него, на этого странного, опасного, непредсказуемого человека, который за одну поездку успел напугать её до смерти, спасти ей жизнь, потерять себя, найти себя, а теперь сидел напротив и говорил такие слова, от которых у неё перехватывало дыхание. — Нам пора, — сказал Клаус, спасая её от ответа, — До дома ещё несколько часов. Рейлинн кивнула. Он был прав. Их заждались дома. Наверняка все их близкие сходили с ума. Особенно учитывая тот факт, что мобильники были уничтожены в Кроатоне. — Ты знаешь, — уже в машине продолжил Клаус. На этот раз Рейлинн разместилась на переднем сиденье, — когда ты только появилась в Новом Орлеане, я навёл справки. Хотел понять, кто ты и откуда. Что из себя представляешь. Рейлинн напряглась, но старалась не показывать этого внешне. Ведьма надеялась, что у неё это хоть сколько-нибудь получалось. Ей не нравилась выбранная Клаусом тема для разговора. Ещё при переезде в Новый Орлеан она твёрдо для себя решила, что прошлое должно оставаться в прошлом. Конечно, оно нагоняло её время от времени, но она успешно пряталась от него вновь. По крайней мере, ей хотелось бы, чтобы это было правдой. Молчание затягивалось, и это явно не играли ей на руку. Рейлинн постаралась улыбнуться как можно убедительнее, но не слишком радостно, и спросила: — И что же ты узнал? — Почти ничего, — признал Клаус, — Ты переехала сюда около полугода назад из Арканзаса. Работала в баре на Бурбон-стрит. Жила с братом. Никаких связей, никакой истории, никаких записей в архивах Нового Орлеана. Твой след обрывается на этом. — Ах, кажется, я поняла. Как главный в Новом Орлеане ты смог найти информацию. Но вот до Арканзаса твои властные ручки не дотянулись. — Именно, — Клаус посмотрел на неё в упор, и в его взгляде было что-то новое — не допрос, не попытка выведать тайны, а скорее искреннее любопытство, — Мне стало интересно, что было до Нового Орлеана. Как жила Рейлинн Ривз до того, как стала Верховной Жрицей Ковена Мертвецов. До того, как вспомнила о той силе, что принадлежит ей по праву рождения. Рейлинн смотрела в окно, наблюдая за сменяющимися пейзажами и раздумывая над ответом. Вопрос был неожиданным и слишком личным. Кол, конечно, рассказывал ей о Майклсонах — многое, чуть ли не всё. О том, как они стали вампирами, о том, как их мать превратила их, о тысячелетнем преследовании Майкла. Она знала о них намного больше, чем они о ней. И сейчас Клаус, кажется, хотел это исправить. И она даже не могла его в этом упрекнуть. — Кол, я уверен, уже рассказал тебе о нас всё, что можно и нельзя, — продолжил Клаус, словно прочитав её мысли, — О нашей матери, об отце, о том, как мы стали теми, кто мы есть. Мне вот тоже многое любопытно. Конечно, ты упомянула, что умирающая мать желала вам счастливой жизни, поэтому отец сделал что-то, что заперло вашу истинную сущность на много лет, — в его голосе зазвучали злость и отголоски старой боли, — Но что было после? Она молчала, чувствуя, как внутри закипает неприятное, липкое чувство. Он был прав. Кол действительно рассказал ей о Майклсонах. Она знала о них больше, чем они о ней. И это было нечестно. Но были вещи, о которых нет сил и желания говорить даже через время. Единственной, кто знала всё, кто вытащила её со дна, помогала с первых дней знакомства, кому Рейлинн открыла эту часть своей жизни, — была Камилла. И Рейлинн не хотела этого менять. — Кстати о Коле, — сказала она, и ей показалось, что переход вышел довольно плавным, — Ты ни разу не попросил меня о встрече с ним. Даже не спросил, как он. Почему? Клаус замер. Рейлинн видела, как его челюсть сжалась, как желваки заиграли на скулах, как он на секунду прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями. — Потому что, — он открыл глаза, и в них было что-то такое, от чего у Рейлинн перехватило дыхание, — я не знаю, что ему сказать. Мы расстались на плохой ноте. — Я думаю, что слова придут сами, — она задумалась, — Он злится на тебя, — Клаус крепче сжал руль, — и скучает. И злится, потому что скучает. Подумай об этом. Иногда старший должен сделать первый шаг. Она хотела сказать что-то ещё, но Клаус перебил её: — Это было неуклюже, — в его голосе прозвучала знакомая насмешка, и Рейлинн поняла, что тема его отношений с Колом закрыта, — Твой переход от моих вопросов к Колу. Я ценю попытку, но… Рейлинн закатила глаза. — Ладно-ладно. Что конкретно тебя интересует? Она сказала это с видом человека, который сдаётся под его натиском, но мысленно уже успела просчитать, как лучше всего рассказать так, чтобы первородный не заметил несостыковок. Все-таки то, о чем она собиралась умолчать, когда-то играло большую роль в её жизни. Клаус проницателен, но не всезнающ. Она надеялась, что он не заметит. Или не задаст неудобных вопросов. — Ты сказала, что отец стёр тебе память, — Клаус бросил на неё быстрый взгляд, — Что ты помнишь из того времени? До того, как всё стёрлось? Рейлинн задумалась. Вопрос был безопасным. Достаточно далёким, чтобы не задеть то, что она прятала глубоко внутри. — Отрывочные картинки, — сказала она, глядя на дорогу. Однако, взгляд у неё был столь задумчивый, что было ясно: ведьма смотрит куда-то вглубь себя, — Маму. Она была очень красивой. Хэйли безумно на неё похожа. Я помню, как она пела мне перед сном. Какую-то старую волчью колыбельную. Я долго не могла понять, откуда она, а потом, уже в Новом Орлеане, услышала похожую. Оборотни напевают её до сих пор. — А твой отец? Каким он был? — Он был мягким, — она тепло улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. В них Клаус отчётливо разглядел печаль и тоску, — Спокойным. Всегда знал, что сказать, чтобы утешить. Он научил меня читать, писать, готовить. Учил магии, пока не стёр память, и мы не переехали в город, чтобы жить как обычные люди. Поддерживал любые мои увлечения. Он был хорошим отцом. Насколько это вообще возможно, когда ты носишь в себе столько боли. — Боли? — Он потерял всех, — сказала Рейлинн, — Свой Ковен, свою семью, свою мать. Потом он потерял мою маму. Единственное, что у него осталось, — это мы с Томми. И он сделал всё, чтобы защитить нас. — Стерев вам память. — Стерев память мне, — поправила она, — Томми был младенцем. Он ничего не знал. Для него магия никогда не существовала. Для меня она была частью жизни. Я помнила, как бабушка учила меня собирать травы и варить из них отвары. Как отец показывал заклинания, которые я должна была выучить, когда вырасту. Как мама, уже прикованная к постели, просила меня пообещать, что я всегда буду заботиться о брате. — А потом всего этого не стало. — А потом всего этого не стало, — подтвердила она, — Я проснулась однажды утром, и всё исчезло. Мама умерла. Отец сказал, что мы переезжаем. А магия… магия стала просто одной из сказок, которые родители рассказывают детям перед сном. — Сколько тебе было? — Семь, — она посмотрела в окно, где за стеклом проплывали бесконечные поля, — Мне было семь лет, когда я перестала быть ведьмой. Забыла каково это. И следующие тринадцать лет я жила как обычный человек. Ходила в школу, участвовала в школьной стенгазете. Помогала отцу растить Томми. Потом поступила в медицинский. Пряталась от всего, что не вписывалось в эту обычную жизнь. — Это от чего же? — У меня были странности, — она поморщилась, подбирая слова, — Ночные кошмары. Иногда снились события, которые потом происходили в реальности. — А отец? — Отец говорил, что это просто сны. Что мне нужно успокоиться. Что всё будет хорошо. — в её голосе прозвучала горечь, — Я верила ему. Я очень хотела верить, что это просто сны. — Почему вы переехали в Новый Орлеан? — Отец умер, — она запрокинула голову, пытаясь сдержать слезы. Пусть она и понимала, что смерть не разлучает людей навсегда, она также знала, что встретятся они не скоро, — А после началась долгая и изнурительная война с органами опеки. Мне было девятнадцать лет, они не горели желанием отдавать мне брата. Тяжёлое было время. Поэтому мы и приняли решение… — Сбежать? — закончил за неё Клаус, и как бы Рейлинн не хотела, ей пришлось с ним согласиться. Клаус молчал, переваривая услышанное. Рейлинн видела, как его пальцы барабанят по рулю, в то время как глаза неотрывно следили за дорогой. Он крепко задумался, прежде чем задать интересующий его вопрос: — У тебя когда-нибудь появлялись мысли о том, — Клаус наконец нарушил молчание, — чтобы вернуться к обычной жизни? Ты бы хотела этого? Ты могла бы закончить медицинский. Стать врачом. Жить обычной жизнью. Рейлинн помедлила с ответом. Несмотря на то, что ей всё ещё сложно было привыкнуть к жестокости, которой был пропитан сверхъестественный мир, она поняла, что не хочет отказываться от этого мира. И дело далеко не только в Хэйли и её ребёнке. — А ты бы смог? — кажется, она перенимает его привычку отвечать вопросом на вопрос, — Прожить обычную жизнь, зная, что внутри тебя есть что-то, что ты не используешь? Что ты не тот, кем себя считаешь? Клаус замолчал. Рейлинн заметила, как его пальцы сжали руль, как напряглись плечи. Она сказала это не думая, просто выпалила, и только сейчас поняла, что, возможно, затронула что-то очень личное. Что-то, о чём он никогда не говорил, но что носил в себе всю жизнь. — Прости, — сказала она тихо, — Я не должна была… — Нет, — перебил он, и в его голосе не было злости, но было что-то другое, заставившее её замолчать, — Продолжай. Рейлинн помедлила, чувствуя, как внутри нарастает странное напряжение. Она знала эту историю. Кол рассказывал. О том, как Клаус стал вампиром, а потом, после первого же убийства, активировался ген оборотня. Раскрылась правда о том, что он не сын Майкла. Как Эстер, увидев, кем стал Клаус, запечатала его волчью сущность, чтобы скрыть то, что Майкл считал позором. Мерзостью природы. Она знала это. Но сейчас, глядя на то, какая боль плещется в его глазах, она поняла, что не знала ничего. — Я не сравниваю, — сказала она осторожно, опасаясь как бы Клауса не накрыла волна гнева, — Я просто… Я хотела сказать, что понимаю. Когда магия вернулась, я могла сделать вид, что ничего не было. Но я не смогла. Потому что это было частью меня. Частью, которую у меня украли. И когда я снова её почувствовала, я поняла, что больше не хочу прятаться. Не хочу притворяться кем-то другим. Даже если это опасно. Даже если это страшно, — она подумала перед тем, как несмело добавить, — Я понимаю, что ужасно злит одна только мысль, что такое важное решение приняли за тебя. Клаус молчал. Рейлинн видела, как он смотрит на дорогу, как его глаза сузились, как желваки играют на скулах. Она знала этот взгляд. И невольно напряглась. Ей не хотелось портить разговор, но она слишком поздно осознала, что сказала лишнего. Однако, Клаус её удивил: — Ты права, — сказал он наконец, — Я понимаю. Она ждала. Знала, что будет продолжение. Клаус был истинным оратором, ей казалось, что он не ограничится таким коротким ответом. Особенно когда тема его задевала. — Моя мать запечатала мою волчью сущность после того, как я убил в первый раз, — продолжил он, и в его голосе не было привычной насмешки, только глухая, въевшаяся в кровь ненависть, заставляющая кровь стыть в жилах. Рейлинн не хотела бы знать, каково это, так сильно ненавидеть и не хотела бы быть той, к кому такую страшную ненависть испытывают, — Она видела, кем я стал. И вместо того, чтобы помочь мне научиться это контролировать, она решила, что проще будет это убрать. Спрятать. Сделать вид, что ничего не было. Он замолчал, и Рейлинн видела, как его пальцы сжимают руль, как костяшки побелели. — Я не знал, что я оборотень, — сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, которую невозможно было описать словами, — Не знал, почему так отличаюсь, почему отец ненавидит меня. — А потом всё изменилось, — тихо сказала Рейлинн. — Потом я узнал правду, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что у неё защемило сердце, — Оказалось, что всё это время я был не тем, кем себя считал. Что внутри меня было что-то ещё. Что-то, что моя мать украла у меня, потому что испугалась. Не за меня. За себя. — Что ты имеешь в виду? — спросила Рейлинн, хотя уже догадывалась. — Она боялась, что Майкл узнает, — голос Клауса был ледяным, — Она боялась, что он убьёт меня, а потом убьёт её. Она боялась за свою шкуру. И поэтому она скрывала мою истинную сущность. Свой позор, свою ошибку и бесчестие. — Это не защита, — Рейлинн покачала головой, и в её голосе прозвучала злость, — Это предательство. Клаус посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло удивление. Словно он не ожидал, что она примет его сторону. Словно привык, что все защищают его мать, твердят ему о том, что он извращает её намерения. — Она не защищала меня, — сказал он, и в его голосе не было сомнений, — Она защищала себя. Свою идеальную семью. Свою репутацию. Свой брак с человеком, который хотел меня убить. — И ты ненавидишь её за это. Это был не вопрос. Рейлинн смотрела на него и видела ответ в каждом напряжённом мускуле его лица. — Я ненавижу её, — подтвердил Клаус, и в его голосе не было привычной маски безразличия, только голая, обжигающая правда, — Она забрала у меня часть меня, ту, что была моей по праву. Она заставила меня жить с этим тысячу лет. Растила меня с мыслью, что оборотни — мерзость и гнусть природы. А потом заставила расплачиваться за её измену, за её слабость. Он замолчал, и тишина в салоне стала тяжёлой, почти осязаемой. Рейлинн чувствовала, как его ненависть наполняет пространство, как она душит его изнутри. — Клаус, — тихо сказала Рейлинн, и в её голосе прозвучала боль, — Мне жаль. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла распознать. Не злость, не горечь. Что-то другое. Возможно, всё вместе. — Не надо меня жалеть, — сказал он, и в его голосе прозвучала привычная резкость, но Рейлинн чувствовала, что за ней скрывается что-то ещё, — Жалость для слабаков. — Мне жаль, не потому, что ты слабый. А потому, что ты прошёл через то, через что никто не должен проходить, — Рейлинн перевела задумчивый взгляд на дорогу, — Мать — Бог в глазах ребёнка. Она не должна быть той, кто первой покажет, каким небезопасным может быть мир. Не та, кто покажет, что такое предательство. Клаус замолчал. Рейлинн видела, как он смотрит на дорогу, как его глаза блестят в свете фар встречных машин. Она не знала, о чём он думает, но чувствовала, что сказала правильные слова. — Ты говорила, что твой отец стёр тебе память, — сказал он, и его голос стал ровнее, — Ты злишься на него? Рейлинн задумалась. Вопрос был неожиданным, но она понимала, почему он спросил. — Злюсь, — призналась она, — Но по-другому. Он хотел как лучше. Он хотел, чтобы у меня было нормальное детство. Он ошибался, но он ошибался из любви. Это разные вещи, — тихо сказала Рейлинн. — Разные, — согласился он. Они снова замолчали. Но тишина это была столь тяжёлой, давящей, что Рейлинн начала лихорадочно перебирать идеи, как же её прервать. В итоге, на свой страх и риск, решила сразу обозначить: — Я тебя кстати не оправдываю, — твёрдо заявила Рейлинн, — То, что она сделала, не освобождает тебя от ответственности за то, что делал ты. Но это объяснение. И ты имеешь право злиться на неё. Ты имеешь право ненавидеть её за то, что она украла у тебя выбор. Клаус смотрел на неё так долго, что если бы он не был первородным гибридом, с реакцией в сотни раз превосходящей человеческую, Рейлинн всерьёз бы забеспокоилась о их стремительно растущих шансах попасть в автомобильную аварию. Наконец Клаус вернул своё внимание на дорогу и тихо хмыкнул. — Знаешь, дорогуша, — в его голосе отчётливо звучал упрёк, — Ты порой слишком честная. Дурное качество для ведьмы, вам положено уметь плести интриги, быть коварными. — Возможно, — Рейлинн невесело усмехнулась, — однако, я в любом случае предпочту оставить это для врагов, а не союзников. А ты? Клаус ожидаемо промолчал. Впрочем, Рейлинн и не собиралась требовать ответ, особенно тот, который ей может не понравиться. Рейлинн сама не заметила, как снова задремала. Однако, когда она вновь открыла глаза, то её уже встретили знакомые улочки Нового Орлеана. Вечерний город приветствовал их тёплым, влажным воздухом, джазом, доносящимся из открытых дверей баров, и мерцанием неоновых вывесок на Бурбон-стрит. Рейлинн была рада оказаться дома. Казалось даже само прибывание в городе действовало успокаивающе, несмотря на все трудности, с которыми им приходилось здесь сталкиваться. Она бросила взгляд на Клауса: тот сидел расслабленно, если не сказать что умиротворенно. Казалось, он тоже рад вернуться. — Наконец-то, — выдохнула Рейлинн, откидываясь на спинку сиденья, — Я уж думала, мы никогда не выберемся из этой… Договорить ей не дал знакомый, пропитанный ядом голос, неожиданно раздавшийся с заднего сидения: — Ах, какие люди! И где же вы изволили пропадать целую неделю? Рейлинн подскочила на месте, едва не ударившись головой о потолок. Клаус резко крутанул руль, и машина замерла с протяжным скрипом тормозов. Они синхронно обернулись. На заднем сиденье, развалившись с таким видом, будто сидел там всю дорогу, восседал Кол. Его тёмные глаза метали молнии, а на лице застыло выражение, в котором смешались злость, облегчение и тревога. — Кол? — голос Клауса прозвучал хрипло, непривычно растерянно. Он смотрел на брата так, будто видел привидение. Впрочем, так оно и было, — Как ты… — Нашёл вас? — перебил Кол, и его голос звенел от едва сдерживаемой ярости, — С трудом. До этого не получалось. Не знаю, как вам это удалось, а главное зачем, но вы исчезли с лица земли. Надеюсь, у вас есть достойное объяснение. Он подался вперёд, и Рейлинн инстинктивно отшатнулась. Она не привыкла видеть Кола таким. Его гнев был силён, практически физически ощущался в крохотном пространстве автомобиля. — Вы хоть представляете, что здесь творилось? — продолжил Кол, сверля их поочерёдно взглядом, — Вы пропали на неделю, Клаус! Не на два дня, как планировали. На неделю! — На неделю? — переспросила Рейлинн, чувствуя, как внутри всё холодеет, — Этого не может быть. Мы отсутствовали всего два дня. Может, три. — Сегодня вечер третьего дня, — поправил Клаус, и в его голосе тоже слышалось напряжение. — Правда что-ли? — Кол рассмеялся, но в этом не было привычного веселья, — Ваша волчица чуть преждевременно не родила. А Элайджа перевернул весь Новый Орлеан с ног на голову в ваших поисках. Он замолчал, сжимая и разжимая кулаки, словно пытался успокоиться, но не получалось. Рейлинн и Клаус обменялись обеспокоенными взглядами, пытаясь переварить услышанное. — Мы не могли вас найти, — сказал Кол тише, в его шёпоте больше не было той ярости, он звучал опустошённо, — От вас не осталось ни следа. Вы просто исчезли. Как сквозь землю провалились. — Кол, — Рейлинн попыталась взять его за руку, но он отдёрнул ладонь. — Не надо, — отрезал он, — Сначала объясните, где вы были. Что произошло. И почему Томми, когда применил заклинание поиска, получил результат, что вас не существует. — Не существует? — Клаус нахмурился, — В каком смысле? — В прямом, — Кол посмотрел на него в упор, — Ни в мире живых, ни в мире мёртвых. Пустота. Как будто вас никогда не существовало. Как будто кто-то стёр вас из реальности. Повисла тяжёлая, давящая тишина. Рейлинн смотрела на свои руки, не в силах вынести взгляд Кола. Казалось, она сейчас была даже не в состоянии пошевелиться. Только думать о том, какой ужас пережили её близкие. Ещё пару часов Рейлинн думала, что попала в ад, но сейчас в полной мере осознала, что настоящий ад творился здесь. С Томми. Хэйли. Колом. Рейлинн чувствовала, как Клаус рядом напрягся, как его челюсть сжалась, а на скулах заиграли желваки. Должно быть, его преследовали те же мысли. Своей маленькой тайной договорённостью они нажили себе большие проблемы. — Это был Кроатон, — наконец сказала Рейлинн на грани слышимости, — Мы попали в Кроатон. — Куда? — Кол перевёл на неё недоумённый взгляд. — Кроатон, — повторил Клаус, — Город, которого нет на картах. Место, где застряли души пропавшей колонии Роанок. Это место ловушка. Оно затягивает, усыпляет бдительность, заставляет забыть родной дом. Кол молчал, переваривая услышанное. Его лицо постепенно менялось: злость уступала место пониманию, а понимание ужасу. — Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что вы провели неделю в городе-призраке? — они кивнули, — Как вы выбрались? — Рейлинн сняла проклятие, — ответил Клаус, в его голосе вновь прозвучала интонация, к которой Рейлинн ещё не успела привыкнуть, — уважение и признание, — Она выпустила души. Всех, кто там застрял. Сотни душ. Кол, поражая Рейлинн своей отходчивостью, взглянул на неё совершенно иначе. Не было больше былой злости, на её место пришла какая-то учительская гордость. — Сотни душ, — повторил он, — Я восхищён, ведьмочка-Лабонэир. — У меня хороший учитель. Кол хмыкнул. — Не подлизывайся, — он вновь обвёл их взглядом, но теперь в глазах были смешинки. Не сдержавшись, он прыснул, — Ох ну и достанется вам сейчас. Даже как-то ругаться на вас жаль стало. — Спасибо за поддержку. — Братец, тебе не поддержка нужна, а тот, кто займётся церемонией похорон. Как любящий младший брат, этим я и займусь. Подмигнув напоследок, Кол исчез. Видимо, отправился предупредить остальных, что они живы и здоровы. До поры до времени, зная их близких. Рейлинн разрывалась от желания примчаться как можно быстрее и отсрочить приезд ещё хоть немного. Она безумно хотела встретиться с Томми и Хэйли, но панически боялась взглянуть им в глаза после того, что им пришлось пережить из-за их отсутствия. Клаус молчал, но по его мрачному виду было несложно догадаться, что их мысли схожи. Разве что, возможно, учитывая его натуру, чувство вины перед близкими, в нём перекрывала злость: он первородный гибрид, почему он вообще должен отчитываться? Однако, Рейлинн казалось, что это лишь очередной способ защитить себя от испытываемых неприятных чувств. Машина замерла у знакомого особняка. В окнах горел свет — тёплый, золотистый, обещающий уют и безопасность. Но ни Клаус, ни Рейлинн не торопились покидать машину. Они сидели в полумраке салона, глядя на тяжёлые дубовые двери, за которыми их ждали. Ждали уже неделю, хотя для них прошло всего два дня. Эта мысль никак не укладывалась в голове. — Целая неделя, — Рейлинн сама не поняла, зачем сказала это вслух, — Томми, наверное, с ума сошёл. — Томми, Хэйли, Элайджа, — перечислил Клаус, и в его голосе проскользнуло что-то, отдалённо напоминающее вину. По крайней мере, Рейлинн хотела, чтобы это было так, — И Кол, судя по его состоянию. Он был в ярости. Но за этой яростью скрывался страх. Уж я-то знаю своего брата. Рейлинн не стала спорить. Она знала, что Клаус сейчас прав. — Он ушёл предупреждать их, — сказала она, — Чтобы они не убили нас на месте, когда мы войдём. — Или чтобы успели подготовить похоронные речи, — Клаус криво усмехнулся, — Кол всегда был практичным. — Не смешно. — А кто смеётся? — он повернулся к ней, и в глубине его зрачков плескалось беспокойство, — Я готовлюсь к неминуемой гибели. Сначала меня убьёт Хэйли. Потом я воскресну, и меня убьёт Элайджа. А затем твой братец. Сначала меня, потом тебя. — Приятно знать, что ты считаешь, будто мне достанется только от Томми. Что так? — Потому что я старше, опытнее и должен был предусмотреть подобное, — он произнёс это с такой напускной серьёзностью, что она не сдержала короткий смешок, — На меня и обрушится основной гнев. Ты же — невинная жертва обстоятельств, которую злой гибрид затащил в авантюру. — О, надо же, — она сложила руки на груди, — А я думала, ты будешь настаивать на том, что это я тебя затащила. Травы собирать. В лес, в котором нас и настигла беда. — Я должен был отговорить, — отмахнулся Клаус, — Ты просто выполняла свою ведьмовскую работу. А я, как безответственный старший товарищ, не уследил. — Ты правда думаешь, что всех собак спустят на тебя? — Разумеется, — он усмехнулся, — Это тебя не спасёт, если что. Твоя очередь тоже настанет. Но это даст тебе лишних пять минут, за которые можно много чего успеть. Например, добежать до машины и уехать. — Снова? — Рейлинн закатила глаза, — И куда на этот раз? — Есть один симпатичный городок в Неваде, — задумчиво протянул Клаус, — Говорят, там тоже пропадают люди. Но там хотя бы есть казино. — Ты неисправим. — Это ты мне только что сделала комплимент? — Мечтай дальше, — она вздохнула, но против воли улыбнулась, — Знаешь, а мне нравится твоя версия. Пусть будет так. Я — невинная жертва. Ты — злодей-похититель. — Договорились, — Клаус удовлетворённо кивнул, — Перед смертью не надышишься, дорогуша. Идём. Нас ждут.