Говорящая с призраками

Они шли в гостиную как приговорённые к смерти идут на эшафот. По крайней мере, Рейлинн, несмотря на заверения Клауса в том, что достанется в основном ему, чувствовала себя именно так. Все трое сидели на диване с одинаково мрачным видом. Кол же сидел в кресле и выглядел до того пакостно, что Рейлинн усомнилась в том, что он не добавил от себя что-нибудь в стиле: «Вы представляете, неделю на Мальдивах загорали, пока мы переживали за них!» — Ну, здравствуйте, пропавшие, — голос Хэйли прозвучал обманчиво спокойно, в то время как её глаза горели золотом. Рейлинн впервые видела этот волчий взгляд и очень надеялась больше не увидеть. По крайней мере, не обращённый к ней. Рейлинн не успела и слова сказать. Хэйли пересекла комнату быстрее, чем ведьма могла моргнуть, и влепила Клаусу звонкую пощёчину. Звук разнёсся по гостиной, заставив всех замереть. — Это за то, что ты увёз мою сестру в неизвестность и пропал на неделю, — прорычала Хэйли, кажется, с трудом сдерживаясь, чтобы не замахнуться второй раз. Клаус, как ни странно, не пришёл в ярость, даже не предпринял попытки обороняться. Просто провёл рукой по щеке, словно желая стереть боль. Рейлинн же сделала шаг вперёд сравнявшись с ним, и сказала: — Хэйли, я не маленькая девочка, сама могу за себя ответить и… — О, ты ответишь, но сначала он. — Заслуженно, — признал Клаус, но его признание растворилось в нарочито невинном пожатии плечами, словно речь шла о том, что их не было пару часов. Рейлинн вновь открыла рот, чтобы оправдать их, объяснить, что в произошедшем их вины нет, но краем глаза заметила движение. Томми, до этого сидевший на диване, резко поднялся. Рейлинн увидела, как он направляется к ним, и на мгновение ей показалось, что брат идёт к ней, чтобы обнять, чтобы убедиться, что она жива. Но Томми прошёл мимо. А затем остановился перед первородным и прежде чем кто-нибудь успел понять, что у него на уме, ударил Клауса кулаком в живот. Удар вышел до того неожиданным, что он не попытался увернуться. Клаус даже не пошатнулся от удара, разве что удивлённо вскинул брови. Чем, кажется, ещё сильнее разозлил юного ведьмака: — Ты, — выдохнул Томми и замахнулся для следующего удара, но нанести его не успел. — Томми! — Рейлинн бросилась к брату, хватая его за плечи, — Прекрати! — Он увёз тебя! — выкрикнул Томми, пытаясь вырваться, но Рейлинн держала крепко, — Вы пропали на неделю! На целую неделю, Рей! Я думал, что вы мертвы! Думал, что никогда тебя больше не увижу! — Я здесь, — Рейлинн с трудом развернула брыкающегося подростка, притянула его к себе, обнимая так крепко, как только могла, — Я здесь, Томми. Жива и здорова. Всё хорошо. Томми уткнулся лицом ей в плечо, и Рейлинн почувствовала, как он дрожит. Её брат, который всегда старался быть сильным, ведь отец учил, что когда его не станет, Томми будет единственным мужчиной и защитником Рейлинн, сейчас плакал, не стесняясь слёз. — Не делай так больше, — прошептал он, — Никогда. — Обещаю, — ответила она, хотя знала, что не может этого обещать. Не может дать слово, что больше не вляпается в неприятности. Но сейчас было не время для правды. Сейчас нужно было успокоить брата. — Ну что за драма, — раздался насмешливый голос из кресла у камина. Рейлинн подняла голову и увидела Кола. Он сидел, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу, и наблюдал за происходящим с таким видом, словно смотрел захватывающий сериал. Только попкорна в руках и не хватало. — Братец, — обратился Кол к Клаусу, — признаться, я удивлён твоему спокойствию. Неужели, в кои-то веки, признаешь, что заслужил? И не только от Томми. Меня, кстати, тоже можешь отблагодарить — я его тренировал. — Замолчи, Кол, — устало произнёс Клаус. — Что, больно? — притворно посочувствовал Кол, — А ты представь, каково нам было неделю гадать, живы вы или нет. Так что, может, добавлю и я? — Кол, — вмешался Элайджа, поднимаясь с дивана. Его голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь, заставившая всех замереть. Даже Кол притих, хотя и продолжил ухмыляться. — Дети, хватит, — сказал Элайджа, — Ты, — он посмотрел на Клауса, — садись туда. Ты, — перевёл взгляд на Рейлинн, — сядь рядом. А вы, — обвёл взглядом остальных, — сядете и будете слушать. Если вы убьёте их до того, как он успеют сказать что-нибудь в свою защиту, это это будет крайне неразумно. — А если оправдание будет так себе? — спросил Кол, но в его глазах плясали черти. — Тогда убьём после, — ответил Элайджа так спокойно, что Рейлинн не поняла, шутит он или нет. Клаус занял место на диване. Рейлинн села рядом, чувствуя, как он напряжён, несмотря на то, что ещё пару минут назад он строил беззаботный вид. Хэйли и Томми устроились напротив, на другом диване. Кол остался в кресле, наслаждаясь представлением. Элайджа встал у камина, скрестив руки на груди совсем как судья, готовящийся вынести приговор. — Рассказывайте, — обычно его тон всегда был вежливым, иногда даже мягким, но сейчас в нём было столько сдерживаемой ярости, что у Рейлинн не осталось сомнений в том, что это не просьба, а приказ. Рейлинн бросила быстрый взгляд на Клауса. Тот хоть и сверлил Элайджу недовольным взглядом, но всё же едва заметно кивнул. Они не обсуждали это заранее, но сейчас, в этот момент, кажется, поняли друг друга без слов. Каждый из них хотел умолчать о некоторых деталях. О тех, которые были слишком личными, чтобы говорить о них вслух. Рейлинн посильнее закуталась в куртку, которая из-за собственной тяжести и явно не подходящего ей размера сползла до самых предплечий, обвела взглядом всех присутствующих и наконец заговорила. Рассказ занял почти час. Они говорили по очереди — Рейлинн начинала, Клаус заканчивал, перехватывая нить повествования там, где она замолкала. Говорили спокойно, почти отстранённо, словно речь шла не о них, а о ком-то постороннем. И только иногда их взгляды встречались, и в каждом таком коротком взгляде читалось всё то, что не было сказано. Рейлинн рассказала о лесе, о странном зове, который она не могла объяснить. О том, как потеряла связь со временем и пришла в себя уже в глубине чащи, у древней индейской постройки. О том, как они с Клаусом пытались уехать, но машина не завелась, а телефоны перестали работать. Клаус рассказал о городе, который встретил их за лесом. О том, как тихо и спокойно было в этом месте. О том, что они решили переночевать и уехать утром. Рейлинн рассказала о странных людях, об их неестественных улыбках, о запахе, который никто, кроме неё, не чувствовал. О девушке, которая не знала, какой сейчас год. И, конечно же, об Анголе. Её чёрные мудрые глаза она забудет нескоро. Клаус ничего не сказал о том, как быстро город одурманил его. Как наутро он проснулся с чувством, что не хочет никуда уезжать. Он обошёлся коротким: «На меня это место повлияло сильнее». Рейлинн же ничего не сказала о том, как бежала по лесу, снова и снова выходя к одному и тому же указателю. Как упала на колени и плакала от бессилия. Она просто сказала, что поняла: сбежать невозможно, нужно разрушить заклинание изнутри. Никто из них ничего не сказал о том, как Рейлинн ударила Клауса, пытаясь привести в чувство. Как её голос сорвался на крик, а в глазах стояли слёзы. Как он стоял и смотрел, не в силах пошевелиться, потому что его тело не слушалось, а разум был затуманен. Первородный просто сказал, что очнулся, когда город начал рушиться. Естественно никому из них и в голову не пришло рассказывать о том самом ночном разговоре в гостинице. Да и о том, как они гуляли на ярмарке тоже. В конце концов, это лишь не нужные детали, они совершенно ни на что не влияли. Вовсе ни к чему забивать им головы подобной информацией. Когда они закончили, в гостиной повисла тишина. Хэйли смотрела на них с выражением, в котором смешались облегчение и гнев. Томми сидел, сжав кулаки, и Рейлинн видела, как он борется с желанием снова наброситься на Клауса. Кол откинулся в кресле и задумчиво смотрел в потолок. Элайджа же выглядел единственным, кто заметил много пробелов в их рассказе. Чёртова тысячелетняя проницательность. Он посмотрел на Клауса крайне долгим и тяжёлым взглядом, потом перевёл его на Рейлинн. Она выдержала этот взгляд, хотя внутри всё дрожало. — Что ж, — сказал Элайджа наконец, видимо не найдя того, что искал, либо наоборот, убедившись в каких-то догадках, — Вы живы. Это главное. — Живы, — повторила Хэйли, и в её голосе всё ещё звучал гнев, — Но если вы когда-нибудь… — Не будем, — перебил Клаус. — Я не договорила, — Хэйли сверкнула глазами. — Но все всё поняли, — Клаус поднялся с дивана, — Мы устали. Мы голодны. Мы провели в аду три дня, которые растянулись на неделю. Вопросы подождут. — Клаус прав, — неожиданно поддержал его Элайджа, — Им нужно отдохнуть. Хэйли хотела возразить, но Томми мягко коснулся её руки. — Потом, — попросил он, — мы ещё успеем их казнить. Они никуда не денутся. Хэйли замолчала. Рейлинн посмотрела на брата с благодарностью. Он не смотрел на неё. Всё ещё слишком зол, всё ещё обижен. Рейлинн не могла его за это судить, она заслужила. Когда Рейлинн и Клаус поднялись, намереваясь покинуть гостиную и разойтись по комнатам, неожиданно к ним подскочил Кол. Он смотрел на них с непривычной серьёзностью, и только в уголках его глаз пряталась привычная насмешка. — Ладно, — сказал он, — Вы прощены. Но в следующий раз, когда соберётесь в опасное путешествие, берите меня. Я хотя бы могу быть голосом разума. — Ты? Голос разума? — Клаус усмехнулся, — С каких это пор? — Заткнись, братец, — ответил Кол, но в его голосе не было злости. Рейлинн лишь с устало улыбнулась и покачала головой. Она была рада, что Кол окончательно сменил гнев на милость. И видеть, как расслабились плечи Клауса, когда тот понял, что больше никто бить его не собирается, а Кол удивительно легко идёт на контакт. Как она и говорила: нужные слова придут сами. Рейлинн поднялась на второй этаж, чувствуя, как с каждой ступенькой напряжение понемногу отпускает. Длинный коридор особняка Майклсонов тонул в полумраке, только бра горели у стен, отбрасывая тёплые золотистые блики на старинные картины, большинство из которых написал Клаус. Она шла по коридору и поймала себя на мысли, что сворачивает автоматически, ведь ноги сами знали дорогу. Её комната. У неё была комната в особняке первородных вампиров. Рейлинн остановилась у двери, привалившись плечом к косяку, и невесело усмехнулась своим мыслям. Ещё меньше полугода назад она работала официанткой на Бурбон-стрит, растила брата и знать не знала о магии, вампирах и оборотнях. А теперь у неё есть своя комната в доме семьи первых вампиров. И она сама оказалась главой ковена мертвецов. У жизни определённо было чувство юмора. Она толкнула дверь и вошла. В комнате было прохладно. Кто-то, Рейлинн была уверена, что Томми, он прекрасно знал, как она ненавидит духоту в помещении, предусмотрительно открыл окно, и лёгкий ветер колыхал занавески. Луна светила в окно, заливая пол серебристым светом. Рейлинн сделала несколько шагов к кровати и вдруг замерла напротив зеркала, стоящего в паре метров от неё. Только сейчас, увидев собственное отражение, она обратила внимание на то, во что одета. Кожаная куртка Клауса всё ещё была на ней. Рейлинн не знала как долго она простояла в оцепенении, уставившись на собственное отражение. Она не сильно уступала Клаусу в росте, потому по длине куртка сидела нормально, как если бы была её собственной. Но вот в плечах она была велика. Несмотря на то, что она была полностью застегнута, куртка сползала, нелепо топорщилась в плечах и предплечьях. А ещё она была тяжёлой, пахла кожей, костром и тем самым особенным запахом, который Рейлинн не могла точно назвать, но он однозначно принадлежал Клаусу: древесный, пряный и тёплым. Этот запах напоминал ей дом. Не тот, в котором они жили в Арканзасе, не квартира в Новом Орлеане, не трейлер на болотах и, конечно, не особняк Майклсонов. А домик в лесу из детства, когда мама и папа были живы, а она ещё не знала о том, что в мире существует зло. И эти воспоминания навевал запах от куртки самого большого и страшного зла в мире. — О нет, — прошептала она, хватаясь за застёжку. Она сняла куртку, и без её тяжести и тепла Рейлинн сразу стало холодно. Но сейчас это не имело значения. Рейлинн уставилась на куртку в своих руках, чувствуя подступающую панику и как бешено колотится сердце. Все видели. Её. В его куртке. Господи, что они могли подумать? Рейлинн тут же себя одëрнула. Почему её вообще это волнует? В этом ведь не было ничего такого. Она потеряла свою куртку во время уничтожения города, Клаус отдал свою. Простая вежливость. В конце концов, Элайджа в такой ситуации тоже отдал бы ей пальто. И эта мысль почему-то совершенно не волновала, как и то, что подумали бы остальные. Вот и сейчас ей не следует переживать по этому поводу. Рейлинн вновь посмотрела на куртку, потом на дверь. Она должна вернуть её. Нельзя же просто так взять и оставить себе чужую вещь, тем более если она принадлежит Клаусу Майклсону. Это как минимум дурной тон. Утром они собирались уехать обратно к стае, поэтому Рейлинн решила вернуть куртку сейчас. Едва ли Клаус успел лечь спать, тем более Элайджа, кажется, собирался поговорить с ним о чём-то наедине. По пути к его комнате коридор показался ей бесконечным. Однако, благодаря тому, что она запомнила какая картина возле какой двери висит, то без проблем нашла комнату Клауса. Рейлинн остановилась у двери и прислушалась. Тишина. Ни звука. Она тихо постучала, но ответа не последовало. Видимо, первородного не было. Эта мысль принесла облегчение. Значит, всё ещё проще, чем могло бы быть. Нужно всего лишь положить куртку и уйти. В комнате Клауса было темнее, чем в её. Единственным источником освещения, не считая скромно пробивающихся лунных лучей через плотные шторы, была настольная лампа. Но даже несмотря на приглушённый свет, Рейлинн без проблем смогла осмотреть комнату. Она оказалась не такой, как она ожидала. В ней было чисто, но несмотря на это царил творческий беспорядок. Письменный стол у окна был завален книгами и набросками. В углу стоял мольберт, прикрытый тканью. И картины. Много картин. Они висели на стенах, стояли на полу, прислонённые к стенам, лежали на столе. Рейлинн удивилась такому количеству живописи. Все-таки у Клауса был кабинет. Она думала, что и пишет он исключительно там. Видимо, ошиблась. Камилла всегда говорила, что по творчеству художника можно понять и его душу, поэтому Рейлинн хотела рассмотреть каждую картину, остаться подольше, но в последний момент передумала. Клаус наверняка скоро придёт и вряд ли будет в восторге от того, что она шарится в его комнате. Вместо этого она подошла к креслу у стола. Рейлинн решила оставить куртку на нем, чтобы Клаус сразу заметил, что она на месте. Рейлинн аккуратно сложила куртку и уже собиралась положить её на кресло, когда услышала звук. Щелчок дверной ручки. Рейлинн резко обернулась, уже готовая объяснить своё присутствие, но неожиданно открылась не дверь в комнату. А дверь в ванную. И из неё вышел Клаус. Рейлинн замерла. Замерла, глядя на Клауса Майклсона, который вышел из душа с одним только белым полотенцем на бёдрах. Полотенце сидело низко, неприлично низко. Если, конечно, можно было так сказать, учитывая, что он был в своей комнате и явно не ждал гостей. Но это не меняло факта, что из-за настолько низкой посадки, Рейлинн отчётливо видела выступающие тазовые кости, плавную линию мышц, уходящую вниз, за край махровой ткани. Влажные волосы, потемневшие из-за воды, были зачесаны назад, с них стекали капли, оставляя мокрые дорожки на коже. И этих капель было несправедливо много. Они стекали по его шее, по ключицам, по груди. Собирались в ложбинке между мышцами, задерживались на рельефе пресса, а потом медленно, очень медленно, текли дальше — вниз, по животу, исчезая за краем полотенца. Рейлинн проследила взглядом одну каплю. От шеи до ключицы. От ключицы до груди. От груди до живота. От живота до… Она резко подняла глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам с такой скоростью, что, оставалось только удивляться, благодаря какому чуду у неё до сих пор не лопнули сосуды. Клаус замер на пороге ванной, держась рукой за косяк. Его глаза, эти невероятные голубые глаза смотрели на неё с выражением, которое она была не в силах прочитать. Конечно, там было удивление. Кто бы не удивился в такой ситуации? Но было что-то ещё. Что-то, что заставило его глаза потемнеть. Рейлинн хотела сказать что-нибудь. Поздороваться, объяснить, что принесла куртку, пожелать спокойной ночи и уйти, но все слова вылетели из головы, когда Клаус сделал шаг вперёд. Всего один шаг. Но этого оказалось достаточно, чтобы Рейлинн заметила, как напряжены мышцы его плеч, как перекатываются мышцы пресса при движении, как чертово полотенце немного сползло от движения, хотя казалось, что дальше некуда. Взгляд отвести оказалось неожиданно тяжёло, несмотря на то, что она видела его тело и раньше. Когда она присматривала за ним после клинка Папы Тунде. Но тогда она едва ли обратила внимание, ведь была напугана, переживала за Ками, а потом Клаус взбесился. Сейчас же обстоятельства позволяли обратить внимание на иное. Широкие плечи, сильные руки, грудь, гладкая, практически без волос, с чёткими линиями мышц, с едва заметными прожилками вен. И татуировки. Рейлинн не знала, что у него есть татуировки. На левом плече были птицы. Скворцы, кажется. Насколько она могла судить, не будучи орнитологом. Несколько штук, будто бы парящих в воздухе. И перо. Рейлинн заворожённо смотрела на них. Скворцы. Зачем Клаусу Майклсону, первородному гибриду, тысячелетнему монстру, который пережил столько войн, смерти и предательств, татуировка с птицами? Птицы символизировали свободу. Побег. Желание улететь туда, где никто не найдёт. Может быть, это было отражением того, что он чувствовал? Желанием вырваться из клетки, которую построил для себя сам? Или которая была выстроена Майклом, а Клаус так и не смог выбраться? Из вечной борьбы за власть, из необходимости всегда быть начеку, из страха показать слабость? Рейлинн перевела взгляд на его грудь. На левой стороне, почти у самого сердца — снова птицы. Восемь штук. Они были расположены по кругу, будто бы летящие по спирали, будто бы застывшие в вечном полёте. Восемь птиц. Почему восемь? Что они означали? У неё не было ответов на эти вопросы, как и не было смелости их задать. Клаус, кажется, заметил её взгляд. Конечно, он всегда всё замечал. Его губы изогнулись в лёгкой улыбке, но в ней не было привычной насмешки. Но легче от этого не становилось. Ведь вместо смешинок в уголках губ затаилось что-то иное: тягучее и опасное. Так он смотрел в ту ночь в гостиничном номере. — Ты что-то потеряла, дорогуша? — спросил он, и его голос, низкий, чуть хриплый, вызвал табун мурашек по коже. — Я принесла куртку, — выпалила она наконец, указывая на неё в своих руках. Клаус перевёл взгляд на куртку, потом снова на неё. Его улыбка стала шире. — Моя куртка, — сказал он медленно, словно пробуя слова на вкус, — А я-то уж подумал, что ты решила оставить её себе. — Нет, — ответила она слишком быстро, — Я просто забыла о ней в этой суматохе. — Разумеется, — кивнул Клаус, и в его голосе зазвучали нотки, которые она не могла распознать. Он снова сделал шаг к ней. Рейлинн почувствовала, как её сердце пропустило удар. Воздух в комнате стал густым, тягучим, как патока. Она стояла, прижимая куртку к груди, и чувствовала, как сердце бьётся чаще. Клаус не торопился. Он двигался медленно, плавно, словно наслаждаясь каждым мгновением. До тех пор, пока расстояние между ними не сократилось до пары метров. — Ты хотела что-то ещё? — спросил Клаус, в его голосе звучала лёгкость, которая только сильнее била по Рейлинн, подчёркивала её напряжение. — Нет, — ответила она, и голос прозвучал хрипло, — Только вернуть куртку. Я сейчас уйду. — Уже? — переспросил он, — А я уж подумал, что ты пришла проведать меня. Убедиться, что я в порядке. — Ты Клаус Майклсон. Ты всегда в порядке. Клаус усмехнулся. Эта усмешка была куда более знакомой, чем та тягучая ухмылка. Рейлинн даже немного расслабилась, ожидая услышать, как он сострит в ответ. Она закатит глаза, уйдёт и забудет о том, в каком виде его застала. Но все её оптимистичные размышления Клаус умудрился разрушить одним заявлением: — Ты смотришь, — услышав, сколько в его голосе удовлетворения, если не сказать, что удовольствия, Рейлинн пожалела о том, что не дала Хэйли и Томми его поколотить. — Я не смотрю, — соврала она, отводя глаза. — Как скажешь, — снисходительно улыбнулся Клаус, — Ты хотела сказать что-то ещё? — спросил он, и его голос стал тише, интимнее. — Нет, — ответила она, — Я просто… Она не закончила, потому что Клаус сделал последний шаг. Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки. Рейлинн чувствовала исходящее от него тепло, чувствовала его запах, тот самый, который был на куртке: древесный, пряный, тёплый. А ещё мыло, кажется, кедровое. Она смотрела на его грудь. На то, как она поднимается и опускается при дыхании. На то, как играют мышцы под кожей. На то, как блестят капли воды в свете лунных лучей, под которыми он так удачно, как будто специально, встал. Рейлинн поймала себя на неожиданной, неприемлемой мысли: она хотела коснуться его. Но вместо этого она вытянула руки вперёд, едва не ударив его курткой в живот. — Куртка. Возьми. — Можешь положить на кровать. Рейлинн не стала спорить. Она хотела уже как можно скорее оставить куртку и сбежать. Этим она и занялась. Прошла мимо Клауса к его постели. Положила аккуратно сложенную куртку поверх покрывала и наконец позволила себе выдохнуть. Рейлинн развернулась, чтобы покинуть комнату, но к своему удивлению, врезалась во что-то твёрдое, влажное и горячее, словно печка. — Упс. Она не слышала ничего. Ни скрипа половиц, ни шелеста ткани, ни дыхания. Клаус подкрался совершенно бесшумно. Ладони машинально вылетели вперёд, ударившись об его грудную клетку. Почувствовав, как пальцы утонули в капельках воды на разгорячённой коже, Рейлинн дёрнулась назад, убегая от прикосновения, но потеряла равновесие — пятка зацепилась за ножку кровати, и мир накренился. Рука Клауса резко, но без грубости обхватила её за талию. Пальцы впились в ткань футболки, удерживая её на месте. Рейлинн замерла в опасном наклоне, в паре сантиметров от его груди, и подняла голову. Клаус смотрел на неё сверху вниз. — Осторожнее, — произнёс он, помогая ей принять ровное положение, — Мне говорили, что я сногшибателен, но мне всегда казалось это преувеличением. Она отошла на шаг, поправляя футболку, которая теперь неприятно липла к телу и холодила кожу. Как ни странно, это немного помогло прийти в себя. Чёртов Клаус Майклсон, он же просто издевался над ней. — Я ведь уже говорила тебе не использовать внушение, — Рейлинн фыркнула, скрещивая руки на груди, — Бедные люди тебе и не такое наговорят. Клаус замер. На какое-то мгновение он действительно выглядел удивлённым. А потом он улыбнулся. Не лениво и нагло, а настоящей, широкой и искренней улыбкой, с теми самыми ямочками на щеках, которые сводили её с ума. — Дорогуша, — произнёс он, и его голос был низким, почти мурлыкающим, — если бы я использовал внушение, то… –… Ничего бы не изменилось. Ведьмам нельзя внушить, — Рейлинн прошла мимо Клауса и направилась к двери, — Доброй ночи. — А как же благодарность? Рейлинн обернулась, вскинув бровь. Клаус смотрел на неё своими невозможными наглыми глазами, замерев в ожидании. — Прости? — Благодарность, — повторил он, наклоняя голову. Капля сорвалась с подбородка и упала ему на ключицу. Рейлинн проследила за ней. Прокляла себя. Снова подняла глаза. Рейлинн показалось, что у неё дёрнулся глаз. Конечно, с какой-то стороны, он был прав, но до чего же нагло он звучал. Хорошо хоть не сказал что-нибудь в стиле:"Я тебя согрел. Ты не замёрзла по дороге. Разве это не заслуживает хотя бы «спасибо»?» Рейлинн не удивилась бы, услышав от него подобное. Наконец она выдавила из себя: — Спасибо. — Пожалуйста. Рейлинн сделала ещё шаг назад, хотя между ними и так было уже приличное расстояние. — Я пойду, — сказала она, указывая на дверь, — Утром рано вставать, мы с Томми и Хэйли уезжаем на болото, — Рейлинн мысленно стукнула себя по лбу. Вот и зачем ему эта информация? — Томми, — повторил Клаус, и в его голосе зазвучала насмешка, — Твой брат, который, кстати, выглядел так, будто готов меня прикончить голыми руками. И, судя по силе удара, тренировки с Колом не прошли даром. — Он испугался, — тихо сказала Рейлинн, чувствуя, как внутри кольнула вина и желание отстоять брата, — Мы пропали на неделю. Он имел право злиться. — Я и не спорю, — Клаус пожал плечами и, к её удивлению, отвернулся. Он сделал это так естественно, будто это в порядке вещей. Будто он не был полуголым, с полотенцем, висящим на бёдрах так низко, что это граничило с издевательством. Клаус направился к шкафу, стоявшему у противоположной стены. Рейлинн смотрела ему в спину — широкие плечи, сужающаяся талия, длинные ноги. Капли воды всё ещё блестели на его коже, собираясь в ложбинке позвоночника, стекая по лопаткам, исчезая за краем полотенца. Он открыл дверцу шкафа и принялся перебирать вешалки, не спеша, словно у него была целая вечность. И продолжал говорить, даже не оборачиваясь: — Досталось, кстати, только мне. Ты заметила? Хэйли ударила меня. Томми ударил меня. Теперь и от тебя прилетело. — Сам виноват, — возразила она, — Нечего было подкрадываться. — Конечно, — протянул Клаус, вытаскивая из шкафа тёмную футболку и притворно вздыхая, — опять я во всём виноват. Рейлинн особо и не обратила внимания на его слова. Слишком была поглощена открывшимся зрелищем. Он стоял к ней вполоборота, и она видела его профиль: линию челюсти, скулу, пряди влажных волос, с которых всё ещё капала вода. Видела, как его пальцы развязывают полотенце. Она должна была отвернуться. Она знала, что должна отвернуться. Но её тело не слушалось. Она стояла и смотрела, как ткань скользит вниз, открывая его бёдра, его… Рейлинн резко отвернулась к стене. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. Она слышала только собственное прерывистое дыхание, которое было слишком громким в тишине комнаты. И шорох ткани. Видимо, он надевал что-то. Джинсы, наверное. Или штаны. — Интересно, — раздался его голос, спокойный и ровный, — почему ты всегда отворачиваешься в самый неподходящий момент? Рейлинн замерла. — Что? — Что? — переспросил Клаус, и она услышала усмешку в его голосе, — Неважно. Я почти закончил. Рейлинн стоило бы уйти. Но сначала она остановилась из-за того, что он продолжил разговор, а теперь не могла выйти, ведь тогда придётся пройти мимо Клауса и она увидит всё то, что видеть явно не должна. Оставалось только ждать, когда Клаус закончит, и после этого наконец уйти в свою комнату. Шорох ткани прекратился. А затем Клаус вновь заговорил: — Ты можешь повернуться, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, — Я уже одет. Более или менее. Рейлинн рискнула повернуть голову. Клаус стоял у шкафа, в расстегнутых джинсах с низкой посадкой, с ремнём, болтающимся в петлях. Футболка всё ещё была в его руках. Он не спешил её надевать. Убедившись, что он одет, по крайней мере, наполовину, Рейлинн направилась к выходу, когда Клаус как-то обиженно протянул: — А как же благодарность? Рейлинн твёрдо для себя решила, что с завтрашнего дня она начнёт работать над созданием заклинания, превращающего зазнавшихся гибридов в жаб. — Я уже сказала спасибо, — терпеливо напомнила она. Клаус рассмеялся. Рейлинн переждала этот внезапный приступ веселья, несмотря на то, что Клаус начал её порядком раздражать. Одного оголённого торса было маловато для того, чтобы терпеть его наглость. — Рейлинн, — наконец отсмеявшись, заговорил Клаус, — Я не просил тебя благодарить меня. Она моргнула. — Что? — Я говорил о своей благодарности, — пояснил Клаус, делая шаг к ней, — Ты вернула мне куртку. Принесла лично, несмотря на поздний час. Разве я не должен сказать тебе спасибо? Рейлинн открыла рот. Закрыла. — Я думала… — начала она и замолчала. — Ты думала, что я прошу тебя меня отблагодарить, — закончил за неё Клаус. И улыбнулся мягко, почти ласково, но в уголках его глаз заплясали чёртики, — Это не по-джентльменски, не находишь? — Ты сам сказал «а как же благодарность»! — вспыхнула Рейлинн, чувствуя стремительно растущее раздражение. Если Ребекка изобрела слово «стерва», то Клаус ответственнен за существование слова «наглость». — Я не закончил фразу, — невозмутимо ответил Клаус, — Ты меня перебила. — А ты не поправил. — Разве мог я перебить леди? — и прежде чем Рейлинн успела ответить, он продолжил, — Даже как-то обидно, что ты сразу подумала обо мне как о человеке, который ждёт награды за обычный дружеский жест. — Говорит человек, который намеренно построил предложение так, чтобы я его неправильно поняла, — Рейлинн закатила глаза, — Ты невыносимый, наглый… — И всё же, — произнёс он, — позволь мне закончить то, что я начал. — Клаус, — нарочито разочарованно протянула Рейлинн, чувствуя как смущение отступает из-за желания подразнить его в ответ, — Перебивать леди, это не по-джентльменски, не находишь? Клаус прямо-таки расцвёл в довольной улыбке, как будто она только что завалила его комплиментами. — Подловила, — он прищурился, а потом неожиданно сказал, — Прости. Рейлинн моргнула. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Я сказал «прости», — повторил Клаус, и его губы изогнулись в лёгкой улыбке, — Не заставляй меня повторять в третий раз. Это было сложно. Пользуясь её ошарашенным молчанием, он всё с той же улыбкой продолжил: — Так как я могу тебя отблагодарить, Рейлинн, за то, что ты вернула мне мою вещь? — Ничего не нужно, — сказала она, качая головой, — Правда. Это просто куртка. Я её вернула. Всё. — Ты уверена? — Абсолютно. Клаус задумался. На его лице появилось выражение, от которого у Рейлинн внутри что-то ёкнуло. Слишком спокойное. Слишком довольное. — Хорошо, — сказал он наконец, — Я сам выберу, как тебя отблагодарить. Рейлинн замерла на месте. Сердце пропустило удар. — Что? Клаус стоял на том же месте, но что-то в его позе изменилось. Он больше не выглядел расслабленным. Вся его поза кричала о том, что он что-то затеял, и ей вряд ли это понравится. А его глаза смотрели на неё с выражением, от которого у неё пересохло в горле. — Ты сказала, что ничего не нужно, — произнёс он, делая шаг к ней, — Но это не значит, что я ничего не сделаю. — Клаус, не надо… — Тише, — сказал он мягко. Слишком мягко для Клауса Майклсона, — Я просто хочу сказать спасибо. По-своему. Он подошёл ближе. Настолько близко, что она почувствовала жар его тела через тонкую ткань своей футболки. Рейлинн замерла. Не могла двинуться. Не могла дышать. Её сердце колотилось так, что Клаус должно быть слышал его и без своих вампирских способностей. Его пальцы легли на её подбородок. Тёплые, чуть шершавые, они лежали на её коже с такой осторожностью, словно он держал в руках нечто хрупкое, драгоценное, и боялся разбить. Клаус склонил голову, и Рейлинн вдруг поняла, что смотрит на него в замедленной съёмке. Смотрит на то, как его ресницы опускаются, как уголки губ приподнимаются в мягкой полуулыбке, как он наклоняется к её щеке. Ничего страшного. Всего лишь поцелуй в щеку. Дружеский. Шутливый. Тот, после которого он отстранится, подмигнёт своей наглой манерой, и она закатит глаза, чувствуя, как щёки предательски розовеют. Но в тот момент, когда его губы коснулись её кожи, Рейлинн почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Потому что в этом простом, почти невинном жесте не было ничего от Клауса Майклсона. По крайней мере того, которого знала она. В нём было другое. То, что Рейлинн надеялась забыть и порой у неё даже получалось. А теперь, когда она даже толком не видела его лица в полумраке и излишней близости, и легко могла представить того, кого следовало бы давно позабыть, всё рухнуло. Она не видела лица Клауса. Только чувствовала его губы на своей коже, слышала его дыхание, ощущала его пальцы на своём лице. И на одно мгновение, одно короткое, болезненное, отвратительное мгновение, ей показалось, что это не он. Чьи-то другие губы. Чьи-то другие пальцы. Чьё-то другое дыхание. Чужое. Рейлинн почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Холодная, липкая волна страха поднялась из желудка, сжала внутренности, перехватила дыхание. Её сердце, которое ещё секунду назад колотилось от смущения, сейчас замерло. А потом забилось снова: быстро, хаотично, панически. Она стояла, превратившись в статую, и смотрела куда-то в пустоту, в стену, в темноту за спиной Клауса, в никуда, потому что если бы она посмотрела на него, то увидела бы не его. А того, другого. Того, кого она отчаянно пыталась забыть и отпустить, и во всём этом сверхъестественном круговороте событий у неё почти получилось. Того, чьë имя не хотелось произносить даже в собственных мыслях. Нет. Его здесь нет. Рейлинн прикрыла глаза, отгоняя отравляющие мысли. Здесь только Клаус. Всего лишь самый жестокий и кровожадный гибрид, который наверняка заметил, как она на него пялилась, и решил игриво над ней поиздеваться. Сейчас она откроет глаза и скажет что-нибудь, чтобы задеть его непомерное эго. Безобидно, в шутку. Потому что с недавних пор это стало их новой нормой вместо настороженности и проверок на прочность. Клаус отстранился. Клаус стоял перед ней с улыбкой на губах и ждал реакции. Ждал, когда она смутится, закатит глаза, скажет что-нибудь колкое. Ждал того же самого, что и она сама. Видимо, ему тоже нравится их нынешняя манера общения. Рейлинн заставила себя улыбнуться. Уголки губ поднялись ровно настолько, чтобы улыбка выглядела естественной. Не слишком широкой, не слишком натянутой. Просто обычной, будничной улыбкой человека, которого только что поцеловали в щеку и который не знает, как на это реагировать. — Так это и была благодарность великого Клауса Майклсона? — недоуменно протянула Рейлинн, надеясь, что её раздасованный вид выглядит достаточно наигранным. — Ты разочарована? — спросил он, и в его голосе зазвучали привычные насмешливые нотки, — Понимаю, обычно женщины после моего поцелуя жаждут продолжения. Рейлинн фыркнула. Естественно, без усилий, потому что эта фраза была настолько в духе Клауса, что она почти рассмеялась. — Может, они просто слишком вежливые, чтобы сказать тебе правду, — парировала она, скрещивая руки на груди. — Правду? — Клаус приподнял бровь, — И какую же? — Что ты, возможно, не так хорош, как думаешь. Он коротко рассмеялся, и Рейлинн поймала себя на том, что теперь искренне улыбается, а не с натяжкой. — Дорогуша, — произнёс он, наклоняя голову, — если бы я не был так хорош, как думаю, ты бы не стояла сейчас здесь и не спорила со мной. Ты бы ушла десять минут назад. — Ты — самый самоуверенный человек из всех, кого я знаю. И это с учётом того, что я знакома с Колом. — Кол — это другое, — отмахнулся Клаус, — У него самоуверенность от отсутствия здравого смысла. А у меня — от осознания собственного превосходства, — он скрестил руки на груди, отчего мышцы на его торсе напряглись, обозначившись чёткими линиями под гладкой кожей. Рейлинн снова, в который уже раз за вечер, поймала себя на том, что её взгляд скользит по его телу. По широким плечам, по ключицам, на которых ещё блестели капли воды. По груди, по животу, где мышцы собирались в рельефные кубики, исчезающие за низко посаженными джинсами. Чёрт. Он был красив. Это был просто факт, объективная реальность, с которой она давно смирилась. Ещё при первой встрече, когда он пытался её убить, она успела отметить, что у него приятное лицо. А теперь, после душа, с влажными, потемневшими от воды волосами, зачёсанными назад, и расслабленной позой человека, который чувствует себя в своей тарелке, он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала. Того, который она никогда бы не купила, но пролистала бы в супермаркете, ожидая своей очереди на кассе, украдкой разглядывая картинки. Она резко подняла глаза, не желая вновь так открыто пялиться, чтобы потом не выслушивать его насмешки. Он скорее всего уже с сотню придумал. У неё давно не было мужчины. Очень давно. С тех пор как она переехала в Новый Орлеан, вернее сбежала, чтобы начать новую жизнь. Но в ней больше не было места для отношений. Так вышло само собой. Конечно, к ней часто проявляли интерес, особенно на работе, но она просто не могла. Не после того, что случилось. Не после того, как узнала, что нежность может быть маскировкой, а обещания жестокой ловушкой. Она боялась. Боялась подпустить кого-то слишком близко. Боялась, что за мягкостью снова последует боль. Боялась, потому что после того случая, так и не склеила сердце по кусочкам. По крайней мере, не до конца. Поэтому и пялилась на первого попавшегося симпатичного мужчину. На месте Клауса сейчас мог бы оказаться любой. И дело было бы не в какой-то там симпатии, а из-за того, что она здоровая молодая женщина с определёнными неудовлетворёнными потребностями. Вот и всё. Физиология. Молчание явно затянулось, но Рейлинн поняла, что и не хочет продолжать разговор. Слишком устала, а завтра рано вставать. Она сделала ещё один шаг назад, потом второй. К двери. — Мне пора, — сказала она, — Завтра рано вставать. — Конечно, — кивнул Клаус, — Спокойной ночи, Рейлинн. — Спокойной ночи, Клаус. Прощание вышло скомканным, но ей было на это всё равно. Сейчас хотелось лишь дойти до своей постели и завалиться спать часов на десять. И снова задвинуть воспоминания о том, кто померещился ей в полумраке комнаты, в самый дальний угол своего сознания.