Говорящая с призраками

Рейлинн слышала запахи, которые никогда не различала раньше. Хвоя, мох, влажная земля, далёкий запах дыма, доносящийся, кажется, с лагеря оборотней. Лес пах сыростью, прелой листвой, мхом и сгнившим деревом. А ещё был какой-то животный запах, влажной шерсти. Кол бы сказал, что воняет мокрой псиной. Но Рейлинн поняла, что это её собственный запах. Она смотрела на свои ладони, но вместо пальцев видела лапы. Крупные, сильные, с острыми когтями, блестящими в лунном свете. Она стояла на опушке, чувствуя, как лёгкий ветер треплет шерсть, слыша каждый шорох поблизости. А потом она побежала. Мир превратился в размытое пятно. Ветки хлестали по морде, но Рейлинн не чувствовала боли. Сейчас существовал только ветер, скорость и первобытный восторг от того, как мощные мышцы толкают тело вперёд, как легко она перепрыгивает через поваленные стволы, как острота зрения позволяет видеть каждый листок и травинку, встреченные ею по пути. Рейлинн резко села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, на лбу выступила холодная испарина. Она в ужасе перевела взгляд на свои пальцы. Сейчас, в свете дня, в тёплой постели, они были совершенно обычные, человеческие, без следов когтей и шерсти. Сон. Это был просто сон. Но он казался таким реальным. Она всё ещё чувствовала запах леса, всё ещё ощущала ту дикую силу, что текла по венам, всё ещё слышала бешеный стук собственного сердца. Она провела дрожащей рукой по лицу, стирая пот. В комнате было прохладно, но это не мешало ей чувствовать себя так, словно она горит. Рейлинн посмотрела на часы на тумбочке. Полдень. — Чёрт, — выдохнула она, откидывая одеяло. Она проспала почти до обеда. Томми и Хэйли должны были уехать на болота рано утром. А она даже не услышала будильника. Она торопливо приняла душ, надеясь, что горячая вода смоет остатки кошмара. Но ощущение бега по лесу не проходило. Мышцы ног помнили каждое движение, каждый прыжок, каждый мощный рывок вперёд. Словно её тело действительно участвовало в этой безумной гонке по лесам Нового Орлеана. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и быстро оделась. С сожалением отвела взгляд от юбок, к которым она привыкла куда больше, чем к брюкам, но сегодня они были не в тему. На болотах в них передвигаться будет затруднительно. Потому остановиться пришлось на джинсах и водолазке. Рейлинн спустилась вниз. Особняк встретил её тишиной, которую нарушали только её шаги и гудки в трубке. Она звонила Камилле. Решила, что было бы не плохо встретиться, переговорить о произошедшем, узнать, как неделя прошла у неё. В последние месяцы у них было ничтожно мало времени друг на друга. Вот только Ками так и не взяла трубку, даже после пятого звонка. Рейлинн прошла на кухню, про себя считая смены Камиллы. Удовлетворённо кивнула: подруга сегодня работала, должно быть поэтому и не брала телефон. После завтрака Рейлинн её навестит. В холодильнике обнаружились сэндвичи, завёрнутые в плёнку, с запиской сверху, которая гласила:"Я всё ещё злюсь, но не бойся, яда нет, слабительного тоже. Томми». Рейлинн со смешком закатила глаза. Её брат как всегда очарователен. Взяв тарелку, она закрыла дверцу холодильника и тут же подскочила от неожиданности. Рядом стоял Элайджа. — Господи, — она схватилась за сердце, — зачем так делать? — Извини, — уголок губ чуть дёрнулся в намёке на улыбку, но глаза проницательно осматривали её с ног до головы, — Доброе утро. Если оно, конечно, таковым является. — В смысле? — Выглядишь уставшей, несмотря на то, что проспала двенадцать часов. — Всё в порядке, просто кошмар приснился, — она присела за стол, наблюдая как Элайджа разливает им чай. Это был её сбор трав, она привозила его перед праздником воскресших девушек. Видимо, понравился, — Томми и Хэйли на болотах? — Верно. Джексон забрал их около четырёх часов назад, — он протянул ей кружку, и Рейлинн благодарно кивнула, — Ты крепко спала, они не хотели тебя будить, — он немного помолчал, а затем продолжил, — Томми очень переживал, Хейли тоже. Мы все переживали. — Знаю, — Рейлинн опустила взгляд в кружку, — Я не хотела, чтобы так вышло. Это всё вышло случайно. — Случайности редко бывают случайными, — Элайджа отпил чай, и на несколько секунд между ними повисла тишина, — Клаус рассказал мне не всё. Я это понял почти сразу. Он всегда недоговаривает, когда речь идёт о чём-то, что может быть использовано против него. Но ты… Он замолчал, словно подбирая слова. — Ты не похожа на него, Рейлинн. Ты не строишь интриги ради удовольствия. Поэтому я и спрашиваю: что вы там делали на самом деле? — Мы уже всё рассказали, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Кроатон, город, который держал души взаперти. Всё, что было важно. — Важно для выживания, — поправил Элайджа, — Но не для понимания. Рейлинн подняла на него глаза. Его лицо было непроницаемым, но в глубине карих глаз она увидела то, что заставило её внутренне сжаться: разочарование. Не гнев, не подозрение, а именно разочарование. Словно он ожидал от неё большего. — Элайджа, я не знаю, что ты хочешь услышать, — сказала она, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, — Мы попали в ловушку, мы выбрались. Всё остальное — не твоё дело. — Это моё дело, когда это касается моей семьи, — возразил он, — А ты теперь её часть. Вы с Хэйли сëстры. Ребёнок, которого она носит, — твоя плоть и кровь. И Никлаус… Он сделал паузу, и Рейлинн показалось, что сейчас он скажет что-то важное. Но Элайджа только покачал головой. — Никлаус всегда ищет выгоду. Даже там, где её нет. И если он втянул тебя в очередной свой план… — он намеренно сделал паузу, не закончил предложение, словно давая ей шанс сознаться самой, пока всё не всплыло наружу. Но Рейлинн им не воспользовалась. — Никто меня ни во что не втягивал. Элайджа молча смотрел на неё несколько долгих секунд. А потом тихо сказал: — Кольца, Рейлинн. Я знаю про кольца. Джексон рассказал, что Никлаус ему их предложил. У неё перехватило дыхание. Она замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как чашка в руках становится ледяной. Или это просто кровь отлила от лица? — Не знаю, о чём ты, — выдавила она. — Не надо, — Элайджа покачал головой, и в его голосе впервые проскользнула усталость, — Я не слепой. И не глупый. Никлаус последние недели вёл себя крайне подозрительно, много с кем встречался за моей спиной. Собирал ингридиенты. А ты — единственная ведьма, которой он доверяет настолько, чтобы впутать в это. — Он ничего мне не… — Рейлинн, — перебил он, и его голос стал твёрже, — я не требую от тебя признаний. Я прошу тебя подумать. Никлаус не всегда поступает правильно. Даже когда ему кажется, что он защищает семью, он может разрушить больше, чем спасти. Она молчала, чувствуя, как внутри всё горит от стыда и страха. Он знал. Он догадывался. И если он догадался, значит, рано или поздно догадаются и другие. — Я не хочу, чтобы ты оказалась между двух огней, — продолжил Элайджа, — Но если ты уже там… помни, что у тебя есть выбор. — Какой выбор? — вырвалось у неё, прежде чем она успела подумать. Элайджа посмотрел на неё долгим взглядом. — Выбор, кому доверять, — сказал он, — Никлаусу, который видит в тебе инструмент. Или тем, кто видит в тебе человека. Она резко поднялась, чувствуя, что ещё минута и она просто не выдержит. Убрав посуду в посудомойку, она бросила короткое: — Мне нужно ехать. — Рейлинн, — окликнул он её, когда она уже была у двери. Она обернулась. — Будь осторожна, — сказал Элайджа, — И не дай ему использовать тебя. Она ничего не ответила. Вышла в коридор, чувствуя, как дрожат руки, и направилась к выходу, молясь про себя, чтобы не встретить по пути никого из Майклсонов. Особенно Клауса. Сейчас ей нужна была Камилла. Дружеский разговор без интриг, без выбора сторон. Она запрыгнула в машину, всё ещё чувствуя прожигающий взгляд Элайджи. Дорога до знакомого бара тянулась бесконечно. Или это просто Рейлинн казалось, потому что мысли в её голове кружились в одном и том же порочном круге, не давая покоя. Она сжимала руль так сильно, что пальцы онемели, но не замечала этого. Перед глазами всё ещё стоял Элайджа, и его спокойное, разочарованное лицо, его слова, которые она не могла выкинуть из головы: «Никлаус видит в тебе инструмент». Инструмент. Рейлинн горько усмехнулась про себя. А разве это не правда? С самого начала, с того самого разговора на празднике воскресших девушек, когда Клаус впервые заговорил о сделке, она была для него лишь средством достижения цели. Конечно, он приправил всё красивыми словами о защите Хэйли и ребёнка. О том, что доверяет только ей. О том, что вместе они сделают мир безопаснее для её племянницы и сестры. И она купилась. Или не купилась, а просто испугалась? Сейчас, оглядываясь назад, Рейлинн уже не могла разобрать, где заканчивалось одно и начиналось другое. Кольца. Она знала, что они дадут оборотням. Контроль над трансформацией. Это не просто удобство. Это оружие. Стая, которая может обращаться в любой момент, по желанию, — это армия. Армия, которая будет обязана Клаусу своей силой. Армия, которая будет предана ему, потому что без него они снова станут заложниками полнолуния. А вампиры? Они теперь будут уязвимы, в вечной опасности: укус оборотня смертелен для вампира. И единственное противоядие — кровь Клауса. Создавая армию оборотней, которые могут контролировать свою тёмную сторону, Клаус получал не просто союзников. Он получал рычаг давления на всех вампиров города. «Вы будете вести себя хорошо — или я спущу на вас стаю». А ведьмы? Они окажутся зажатыми между двух огней. Вампиры, которые захотят защитить свои территории. Оборотни, которые захотят отвоевать то, что считают своим по праву. И в центре всего этого — Клаус, который будет дёргать за ниточки, получая удовольствие от развязанной войны и собственной власти. Рейлинн передёрнуло. Клаус не врал, когда говорил, что может ей доверять, что доверяет ей. Потому что он действительно со стопроцентной вероятностью был уверен в ней. И он был прав. Эта мысль ударила больнее, чем любое обвинение Элайджи. Потому что Рейлинн ненавидела себя за то, что не могла сказать «нет». Не могла развернуть машину, влететь в особняк и выложить всё Элайдже. Не могла предупредить стаю о том, во что они ввязываются. Она боялась. Боялась не абстрактной войны или гнева вампиров. Она боялась Клауса. Конкретного, осязаемого, страшного в своей ярости Клауса Майклсона. Она не хотела себя обманывать. Их совместный уик-энд ничего не изменил. Клаус Майклсон пусть больше и не нападал на неё при встрече, но оставался всё тем же страшным чудовищем из легенд. Рейлинн видела, каким он может быть, когда его предают. Она слышала истории от Кола. Клаус не прощал. Он выжидал, выстраивал планы, находил самую уязвимую точку и бил так, что враг не просто проигрывал — он исчезал. Стирался с лица земли так основательно, словно его и не было. И Рейлинн была уверена: если она предаст его, то окажется именно в этой категории. Никакие связи с Хэйли, никакая кровь не спасут её. Клаус сделает так, что она пожалеет о самом дне своего рождения. И, возможно, не только она — Томми тоже. Эта мысль леденила кровь сильнее, чем любой страх за собственную шкуру. Она не могла рисковать братом. И всё же несмотря на это, какая-то маленькая часть её воспротивилась. Не иначе как дьявол на её плече нашептывал о том, что она ошибается, что это всё было до. До Кроатона, до того разговора в машине, который значил для неё больше, чем хотелось бы признавать. А для Клауса? Мозг упрямо подкидывал другой вариант. Клаус не злится, не мстит. Он разочарован. Он вложил ей в руки все необходимые ресурсы и знания, и она использовала их, выкинув его из плана. Его плана. О каком доверии тогда будет идти речь? Он скорее всего больше даже не заговорит с ней. Не будет больше этих ухмылок, взаимных подшучиваний. Зато вернётся тот холод, с которым он смотрел на неё при знакомстве. Или даже хуже, ведь тогда он её просто не знал. Этот вариант пугал почему-то больше, чем гнев и месть. Рейлинн пыталась, но не могла найти причину. Зато она прекрасна знала ещё одну причину, по которой она ввязалась во всё это. Рейлинн закусила губу, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от собственной трусости. Потому что если быть до конца честной с собой, то дело было не только в страхе. Он дал ей заклинание. Не какое-то там простенькое колдовство, а настоящее, древнее, созданное их матерью — той самой, чья магия была сильнее всего, что знал современный мир. Заклинание, которое до неё знала только первородная семья. Клаус мог бы обратиться к любой ведьме, мог бы пытать, угрожать, подкупать — но он пришёл к ней. Доверил то, что хранил веками. Рейлинн понимала, конечно, что это не доверие в высоком смысле. Это был расчёт. Он знал, что она не сможет отказаться. Знал, что её магия подходит для этого лучше любой другой. Знал, что она испугается, если он пригрозит обратиться к другой ведьме — неизвестной, непредсказуемой, которая могла навредить. И всё равно. Он собирал все ингредиенты. Осталось лишь добыть камни. Ей нужно будет просто прочитать слова, когда он добудет последнее. И она не могла отрицать того, что когда он предложил ей участие, она впервые за долгое время почувствовала себя не беспомощной. Не жертвой обстоятельств. А кем-то, кто действительно может что-то изменить. Глупо. По-детски глупо — привязываться к тому, кто дал тебе иллюзию силы. Но Рейлинн не могла отрицать: между ней и Клаусом теперь было что-то, что она не могла разорвать одним лишь решением. Сделка. Доверие. Или, может быть, просто привычка быть на одной стороне с тем, кого все боятся. Рейлинн смотрела на дорогу и думала о том, что Элайджа, возможно, прав. Война. Сопротивление. Кровь. Всё это будет, если кольца увидят свет. Но другой стороны у неё не было. Только иллюзия выбора. Между двух огней. Она выбрала того, кто держал спички. Бар на Бурбон-стрит встретил Рейлинн привычным полумраком и запахом виски, въевшимся в деревянные стены за много лет. Рейлинн выбрала столик в углу, откуда было прекрасно видно весь зал, а также вход, к которому она не захотела поворачиваться спиной. Кажется, она становится параноиком. Вот ведь правильно говорят: с кем поведёшься, от того и наберёшься. Ками не было. Вместо неё через пару минут к ней подошёл Ларри. Бармен, сменщик Камиллы. По обычному графику она всегда работала с Ками, но и с ним Рейлинн работала несколько раз, когда брала дополнительные смены. Он был таким, каким полагается бармену: добродушный, хорошо разбирающийся в людях, всегда готовый выслушать и дать совет. Рейлинн невольно отметила, что за то время, что они не виделись, он обзавёлся сединой на висках. Неудивительно, ему ведь уже пятьдесят три года. Однако, это даже ему шло. — Рей, давно тебя не видел, — он поставил перед ней чашку свежего кофе, Рейлинн тихо поблагодарила, — Ками сегодня не работает. Взяла отгул. — Отгул? — Рейлинн нахмурилась, — Она не говорила. — Сказала, дядя плох, — Ларри пожал плечами, — Болезнь какая-то странная, уже несколько недель мучается. Ками часто к нему ездит, а сегодня сказала, что совсем плохо, останется с ним. Рейлинн почувствовала, как внутри всё сжалось. Конечно. Отец Киран. По их легенде, он всё ещё умирал от проклятия ведьм. Даже Клаус не знал правды. Не знал о том, что они с Ками вывезли его из города, что он жив и прячется в безопасном месте, что проклятие снято. Для всех, особенно для ведьм французского квартала, отец Киран сейчас мучительно долго умирал. И Ками прекрасно играла свою роль — убитая горем племянница, которая день за днём наблюдает за угасанием последнего родственника. Больно было осозновать, что играла она так хорошо не от того, что талантливая актриса, а потому что слишком хорошо знакома с этими чувствами. — Передавай ей привет, если увидишь, — сказал Ларри, отходя к стойке. Рейлинн кивнула, чувствуя, как тяжесть на плечах становится ещё больше. Ещё одна ложь. Ещё один секрет. Она уже сбилась со счёту, скольким людям она врала в последнее время. Элайдже о сделке с Клаусом. Хейли о том, что всё под контролем. Томми о том, что она не в опасности. Ками о том, что она справляется. А теперь ещё и Ками врала всему городу о смерти дяди. Ложь порождала ложь. И Рейлинн начала забывать, какой была правда. Отец учил её не этому. Он всегда говорил, что сила в правде, а самый достойный человек — это самый честный. И она старалась так жить. Но больше не получалось. Она зажмурилась, чувствуя, как голова начинает раскалываться. Слишком многое навалилось, накипело, разрывало её на части. Рейлинн подумала о том, что было бы неплохо уехать в свою старую квартиру. Посидеть в тишине, наедине с собой. Иначе она неприменно взорвётся, и этот взрыв заденет того, кто окажется поблизости. И в этот момент дверь бара распахнулась. Клаус вошёл неспешно, со старым добрым выражением человека, который ищет не столько выпивку, сколько покоя. Его взгляд скользнул по залу, в нём не было особого интереса, скорее он по привычке оценивал обстановку. А потом его глаза встретились с её. Рейлинн внутренне напряглась. Ей хотелось, чтобы он прошёл мимо, занял столик в другом конце, сделал вид, что не заметил. Но Клаус Майклсон никогда не делал вид, что не замечает того, что его заинтересовало. А она, кажется, его интересовала. — Рейлинн, — он направился к её столику, и в его голосе не было удивления, скорее лёгкое удовлетворение, — Вот уж кого не ожидал здесь встретить. — Клаус, — она кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Ты что здесь делаешь? — Пью, — он поднял пустой стакан, который прихватил с собой от стойки, — Одинокий денёк, скука, ты же знаешь. А ты? — Искала Ками, но её нет. — Я в курсе, — он опустился на стул напротив, даже не дожидаясь приглашения, — Ухаживает за дядей. Когда Киран умрёт, совсем одна останется. Знаешь, я восхищаюсь её стойкостью, — он скользнул по ней взглядом, — Впрочем, я ошибся. У неё есть ты. Это хорошо. Рейлинн промолчала. Ох, если бы он только знал. Но она твёрдо для себя решила, что пока ведьмы французского квартала всё ещё представляют угрозу, больше никто не должен знать о Киране. Клаус жестом подозвал Ларри и заказал двойной виски под всё тем же молчаливым взглядом Рейлинн. — Что с тобой? — спросил он, когда Ларри принёс заказ. В его голосе не было особого участия, его тон больше напоминал праздное любопытство, — Даже на поминках люди повеселее выглядят. — Просто устала. — Ты всегда уставшая в последнее время, — он откинулся на спинку стула, потягивая виски, — Или врёшь. Даже и не знаю, какой вариант мне не нравится больше. Рейлинн подняла на него взгляд. Ей хотелось ответить что-то язвительное, отшить его, остаться одной. Но слова застряли в горле, потому что внутри неё всё кипело от мыслей, которые не давали покоя весь день. — Клаус, — сказала она тихо, — Элайджа знает про кольца. Он замер. Стакан застыл на полпути ко рту. На одно мгновение его лицо стало абсолютно непроницаемым, ни намёка на то, что творится внутри. А затем он медленно поставил стакан на стол. — Я знаю. Джексон проболтался. И что же Элайджа сказал тебе? Рейлинн удивилась. Оказывается, Элайджа уже говорил с Клаусом об этом. Но тот не посчитал нужным предупредить её. Замечательно. Просто замечательно. Партнёрство с ним — одно сплошное удовольствие. — Элайджа сказал тоже самое мне сегодня утром. Не угрожал, не требовал признаний. Просто сказал, что знает, и попросил подумать, кому я доверяю. Клаус усмехнулся — коротко, без тени веселья. — Дорогой братец. Всегда такой благородный. Всегда на стороне света и добра, — он откинулся на спинку стула, но расслабленности в его позе не было. Скорее он напоминал кошку, которая готовится к прыжку, — И что ты ему ответила? — Что не знаю, о чём он говорит. — Умная девочка, — он он довольно улыбнулся, даже к глазам вернулся какой-то маниакальный блеск, — Сориентировалась. Придерживаемся следующей версии, чтобы Элайджа и оборотни с тебя ничего не стребовали: ты действительно та ведьма, к которой я обратился, но произошло это недавно. Заклинания я тебе пока что не давал. Конечно, удобный вариант. Тогда оборотни, Хэйли и Элайджа и правда не будут настаивать. В их глазах преданность Клаусу всё ещё будет единственным вариантом. Видимо, Клаус по-своему интерпретировал её молчание. Клаус смотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом. — Ты боишься, — сказал он наконец, не вопрос, а утверждение. — Да, — призналась она, — Боюсь. — Меня? Или того, что будет, если правда выйдет наружу? — Всего сразу, — ответила она, — Я боюсь твоей реакции. Боюсь того, что Элайджа может оказаться прав и наши действия начнут войну. Боюсь, что эти кольца принесут больше вреда, чем пользы. — Ты думаешь, я хочу войны? — в голосе Клауса проскользнули стальные нотки. Он подался вперёд, и в его глазах загорелся знакомый огонь — тот самый, который Рейлинн научилась распознавать как предвестник бури, — Ты думаешь, я для этого всё затеял? — Я не знаю, что ты затеял, — она посмотрела ему прямо в глаза, хотя внутри всё сжалось от тревоги. Но слова уже были сказаны, и назад их не заберешь, — Ты никогда не говоришь всего. Ты даёшь информацию порциями, и каждый раз, когда я думаю, что понимаю картину целиком, оказывается, что я видела только фрагмент. — Добро пожаловать в большой мир, дорогуша, — он усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой, — Здесь никто не выкладывает все карты на стол. — Элайджа сказал, что у меня есть выбор, — продолжала она, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, — Сказал, что я могу решить, кому доверять. Ему или тебе. Клаус замер. Его глаза сузились, изучая её лицо, словно он пытался понять, что она имела в виду на самом деле. — И что ты решила? — спросил он. В голосе появились нотки, которых Рейлинн не могла распознать. Раньше она бы подумала, что это угроза, но нет, для угрозы это прозвучало слишком уязвимо. — Я ещё не решила, — честно ответила она, — Я здесь, сижу с тобой, разговариваю. Это уже что-то значит, правда? — Это значит, что ты не уверена, — он усмехнулся, но в глазах не было веселья, — Ты сидишь между двух стульев, ждёшь, кто перетянет. Удобная позиция. — Это неудобная позиция, — возразила она, чувствуя, как внутри закипает раздражение, — Я не просила быть между вами. Я не просила выбирать сторону. — Но ты уже выбрала, — сказал Клаус, и его голос стал холоднее, — Ты выбрала его. Ты просто не хочешь мне этого говорить. — С чего ты взял? — С того, что ты сидишь здесь и смотришь на меня с этим выражением, — он махнул рукой в её сторону, — Словно я — проблема, которую нужно решить. Словно я — угроза, от которой нужно защищаться. — Ты и есть угроза, Клаус, — слова вырвались раньше, чем она успела подумать, — Ты сам себя так позиционируешь. Ты требуешь, чтобы тебе верили, но делаешь всё, чтобы это доверие разрушить. Он замер. На одно мгновение в его глазах мелькнуло что-то, напоминающее смесь боли иудивления, но тут же исчезло, сменившись ледяной яростью. — Интересно, — сказал он тихо, слишком тихо, — И что же я сделал, чтобы разрушить твоё доверие? — Ты назвал меня пешкой, — ответила она, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, — Забыл? Ты сказал, что у меня есть два варианта: занять ту клетку, на которую ты меня поставишь, или вылететь за пределы игры. Это были твои слова, Клаус. Он усмехнулся, но в этом не было веселья. Только закипающая злость. — Ты запомнила. — Я запоминаю такие вещи, — Рейлинн посмотрела ему прямо в глаза, — Подобные слова хорошо показывают, какой человек перед тобой и его отношение. — И кто же я, по-твоему? — он подался вперёд, и в его голосе зазвучала та самая ярость, которую она ждала, — Тиран? Монстр? Чудовище, которое использует всех вокруг? — Я не знаю, кто ты, — сказала она, — Потому что ты никогда не позволяешь себя узнать. А стоит подумать, что хоть что-то увидела и поняла, так ты меняешь правила игры. — Может, это потому, что ты слишком много думаешь? — его голос стал язвительным, насмешливым, — Может, тебе стоит просто принять то, что я говорю, и не искать скрытых смыслов? — А ты говоришь правду? — спросила она, — Хоть когда-нибудь? Клаус резко поднялся. Стул с грохотом отлетел назад, и несколько посетителей обернулись на шум. Но Клаусу было плевать. Его глаза горели, лицо исказилось от гнева. — Ты смеешь меня спрашивать, говорю ли я правду? — его голос стал громче, в нём слышалась обида, которую он даже не пытался скрыть, — Я пришёл к тебе. Я предложил тебе место в своей жизни. Я доверил тебе то, что не доверял никому. А ты сидишь здесь и смотришь на меня так, словно я — враг. — Я не говорила, что ты враг, — возразила она, тоже поднимаясь, — Я сказала, что не знаю, кому верить. — А этого достаточно! — он ударил ладонью по столу, и чашки подскочили, — Этого достаточно, чтобы понять, что ты на его стороне. Ты выбрала его, Рейлинн. Ты просто боишься мне это сказать. — Я не выбирала! — Ты выбрала, — он наклонился к ней, и в его глазах была такая ярость, что она невольно сделала шаг назад, — Ты выбрала его, потому что он — хороший брат. Потому что он всегда прав. Потому что он не монстр. — Клаус… — Не надо, — он выпрямился, и его голос стал ледяным, — Я всё понял. Ты не веришь мне. Ты никогда не верила. Ты просто ждала удобного момента, чтобы переметнуться на его сторону. — Это неправда! — выкрикнула она, чувствуя, как внутри закипает злость, — Я просто пытаюсь разобраться! Ты не даёшь мне определённости, ты не говоришь всей правды, а потом обижаешься, когда я сомневаюсь! Как, по-твоему, я должна тебе верить? — Может, потому что я заслужил это? — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой, — Может, потому что я вытащил тебя тогда? Может, потому что я… Он замолчал, не закончив фразу. Его челюсть напряглась, на скулах заиграли желваки. Рейлинн видела, как он борется с собой, как пытается взять эмоции под контроль и проигрывает эту битву. — Знаешь что? — сказал он тихо, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике, — Иди к нему. Иди к благородному Элайдже. Пусть он тебя защищает. Посмотрим, как долго ты продержишься в этом мире, когда поймёшь, что он не такой уж и чистый. — Клаус, пожалуйста… — Не надо меня просить, — он отступил на шаг, и его лицо снова стало непроницаемой маской, — Ты сделала свой выбор. Я его принял. Он развернулся и направился к выходу. Рейлинн смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри всё разрывается от противоречивых чувств. Ей хотелось окликнуть его, остановить, объяснить, что она не хотела его обидеть, что она просто запуталась. Но она не сделала ни шага. Потому что та часть её, что всегда была осторожной, всегда взвешивала риски, шептала, что, возможно, он прав. Что она действительно не верит ему. Что она всегда будет сомневаться, всегда ждать подвоха. И что они были обречены с самого начала. Клаус остановился на пороге, не оборачиваясь. — Передавай привет Элайдже, — сказал он, и в его голосе было то, чего Рейлинн услышать не ожидала. Горечь, — Скажи ему, что он выиграл этот раунд. Дверь за ним захлопнулась. Рейлинн стояла посреди бара, чувствуя на себе любопытные взгляды посетителей. Ларри смотрел на неё с сочувствием, но ничего не сказал. Остальные быстро отвернулись, сделав вид, что ничего не произошло. Она опустилась на стул, чувствуя, как ноги подкашиваются. Руки дрожали, дыхание было прерывистым, в голове шумело. Она обхватила голову руками и закрыла глаза. Что только что произошло? Она не хотела этого разговора. Не хотела этой ссоры. Она просто хотела спокойно выпить кофе, подумать о своём, никого не трогать. Но в итоге случилось это. Рейлинн допила кофе, не чувствуя вкуса, расплатилась и вышла на улицу. Новый Орлеан встречал её привычным шумом: музыка, смех, звон бокалов из близлежащих баров. Всё было как обычно. И в то же время всё изменилось. Она села в машину, но не торопилась заводить мотор. Сидела, глядя на разноцветные огни Бурбон-стрит, и думала о том, что, возможно, этот разговор был неизбежен. Рано или поздно они должны были столкнуться с этим. С её недоверием. С его обидой. С тем, что они слишком разные, чтобы понимать друг друга без слов. Однако, помимо грусти или печали она неожиданно осознала, что злится. Она ударила ладонью по рулю. Звук получился глухим, неудовлетворительным. Ей хотелось разбить что-нибудь. Хотелось кричать. Хотелось, чтобы этот проклятый день закончился. — Чёрт, — выдохнула она, откидываясь на спинку сиденья. Она злилась. Злилась так, что внутри всё кипело. На Клауса. На Элайджу. На себя. На дурацкое стечение обстоятельств, которое заставило её чувствовать себя предательницей, хотя она не сделала ничего плохого. Она имела право сомневаться. Это было то, за что она цеплялась мысленно, как за спасательный круг. Она имела право. Клаус врал. Всегда. Каждый день. Он манипулировал людьми, убивал, плел интриги, никогда не говорил всей правды. А теперь обижался, что кто-то посмел усомниться в одном его слове среди тысячи лжи? Это было нечестно. Это было лицемерно. И это бесило. В кармане завибрировал телефон. Рейлинн вздрогнула, выныривая из собственных мыслей, которые медленно, но верно пожирали её изнутри. На экране высветилось имя: Камилла. — Рей! — голос подруги звучал бодро, — Прости, что не отвечала! Я была у дяди, сейчас ему лучше, и я подумала… — Ками, — перебила Рейлинн, и голос прозвучал хрипло. На том конце провода повисла тишина. — Что случилось? — голос Камиллы изменился, стал мягче, осторожнее. — Можно я приеду? — Конечно. Ты где? — Уже еду. Рейлинн сбросила вызов и завела мотор. Дорога до дома Камиллы заняла пятнадцать минут. Она почти не запомнила дорогу, слишком была поглощена своими мысли. Однако, ей стало немного легче. Сейчас она увидит Ками и ей станет лучше. Эта смелая барменша умела делать мир чуть более сносным одним своим существованием в нём. Когда она приехала, Ками открыла почти сразу, словно ждала у окна. Её лицо было обеспокоенным, но в глазах светилось то самое тепло, которое Рейлинн так ценила и к которому она так тянулась. — Проходи, — она отступила в сторону, — Я как раз поставила чайник. Они прошли на кухню. Она была маленькой, но уютной. Ремонт был свежим, Рейлинн помнила, как они с Томми на протяжении двух недель приходили и помогали его делать. Чуть не передрались, пока клеили обои, благо Камилла обладала сверхспособностью успокаивать всех и каждого. Правда, когда они собирали мебель, то все чуть не сошли с ума. Воспоминания о тех простых днях немного успокоили её, Рейлинн опустилась на табурет у островка, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Рассказывай, — Ками села напротив, обхватив свою кружку руками. Рейлинн сделала глоток чая. Он был горячим, но не обжигающим, а согревающим. Как и взгляд Камиллы, которая не торопила её, ожидая, когда Рейлинн сама будет готова начать разговор. — Мы с Клаусом поссорились, — сказала она наконец, ставя чашку на стол. — Из-за чего? — Из-за того, что я не знаю, кому верить, — Рейлинн почувствовала, как внутри снова закипает злость, — Элайджа узнал про кольца. Сказал, что я должна выбрать сторону. Клаус узнал, что об этом разговоре и взбесился. — И что он сказал? — Что я выбрала Элайджу, — Рейлинн усмехнулась, — Что я никогда ему не верила. Что я просто ждала удобного момента, чтобы переметнуться. А потом ушёл, не дав мне ответить. Ками молчала несколько секунд, обдумывая услышанное. — И как ты? — спросила она. — Злюсь, — честно ответила Рейлинн, — Злюсь, потому что он ведёт себя так, будто мир вращается вокруг него. Будто его чувства — единственные, что имеют значение. Будто только его предавали. Она замолчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное. — Я имею право сомневаться, Ками, — сказала она, и голос дрогнул, — Он врёт. Постоянно. Манипулирует. Убивает. Он сам делает всё, чтобы не заслуживать доверия. А теперь обижается, что я усомнилась в одной его правде среди тысячи лжи? Даже не факт, что это была правда! Клаус ведь помешан на власти, любой бы усомнился на моём месте и решил, что он хочет войны, чтобы подмять всех под себя. — Ты поэтому злишься? — тихо спросила Ками, — Потому что он требует доверия, но не даёт для него оснований? — Именно! — Рейлинн почувствовала, как внутри разливается горячая волна, — Он хочет, чтобы я верила ему на слово, но при этом сам постоянно что-то скрывает. Он хочет, чтобы я была на его стороне, но не говорит, во что именно меня втягивает. А когда я сомневаюсь, он обвиняет меня в предательстве! — Это несправедливо, — кивнула Ками. — Это не просто несправедливо, — Рейлинн покачала головой, — Это лицемерно. Он не имеет права требовать от меня того, чего не даёт сам. Ками помолчала, словно подбирая слова. — Знаешь, — сказала она наконец, — я много думала о Клаусе. О том, почему он такой. И я пришла к выводу, что его поведение — это не просто «плохой характер». — Я знаю, — Рейлинн кивнула, немного успокоившись, — Кол рассказывал о его жизни. О родителях. — Тогда ты понимаешь, что его потребность в контроле, его страх быть преданным, его мания проверять лояльность — это следствие травмы, — Ками посмотрела ей прямо в глаза, — Когда человек в детстве переживает предательство того, кто должен был его защищать, он вырастает с убеждением, что мир опасен, а люди ненадёжны. — Это объяснение, — Рейлинн покачала головой, — Но не оправдание. — Я и не говорю, что это оправдание, — мягко возразила Ками, — Я говорю, что это контекст. Понимать, почему человек поступает так, а не иначе, не значит прощать его. Это значит видеть картину целиком. — И что я должна увидеть? — Что он не проверяет тебя со зла, — Ками откинулась на спинку стула, — Он проверяет, потому что не умеет иначе. Каждый раз, когда он открывается кому-то, он ждёт удара. И чтобы защититься, он бьёт первым. — Но я не собиралась его предавать, — возразила Рейлинн, — Я просто сказала, что сомневаюсь. — А он услышал не это, — Ками покачала головой, — Он услышал: «Ты не заслуживаешь доверия. Ты чудовище. Ты всегда всех предаёшь, и я не хочу быть следующей». Рейлинн открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. — Это несправедливо, — севшим голосом ответила она, чувствуя, как голос дрожит, — Я не должна отвечать за его прошлые травмы. — Не должна, — согласилась Ками, — Но если вы теперь семья, а это так из-за ребёнка, которого носит Хэйли, то тебе придётся с этим считаться. — Почему это я должна подстраиваться? — Рейлинн почувствовала, как внутри снова закипает злость, — Почему это я должна понимать его, а он не должен понимать меня? Почему его травма важнее моей? Ками посмотрела на неё внимательно, почти изучающе. И, кажется, сейчас это был взгляд не только подруги, но и психолога. — Ты права, — сказала она тихо, — Его травма не важнее. И он тоже должен учиться доверять. Но сейчас речь не о том, кто прав, а кто виноват. Сейчас речь о том, что вы оба — семья. И если вы хотите сохранить эту семью, вам придётся искать общий язык. — А если я не хочу? — вырвалось у Рейлинн, — Если я устала? Если мне надоело, что каждый раз, когда я пытаюсь сделать шаг навстречу, меня отталкивают? — Тогда ты отойдёшь, — просто ответила Ками, — И будешь держать дистанцию. И, возможно, это будет правильным решением. Но тогда единственное, что вам светит, — всю жизнь воевать. Хорошо ли будет ребёнку? Рейлинн молчала, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я не знаю, что делать, — призналась она, — Я не знаю, как с ним быть. Он требует безоговорочного доверия, но сам не готов верить в ответ. Он хочет, чтобы я была на его стороне, но не говорит, во что меня втягивает. — А ты пробовала говорить ему об этом? — спросила Ками, — Не в момент ссоры, а спокойно, по-человечески? — Он не умеет разговаривать спокойно, — Рейлинн усмехнулась, — Каждый разговор превращается в проверку. В битву. В попытку доказать, кто прав. — А ты не пробовала не воевать? — Что значит «не воевать»? — Не доказывать, что ты права, — Ками наклонила голову, — А просто говорить о том, что чувствуешь. Без обвинений. Без претензий. Просто: «Мне страшно, когда ты так делаешь. Мне больно, когда ты так говоришь». — А он что, будет слушать? — Не знаю, — честно ответила Ками, — Но, может быть, стоит попробовать. Рейлинн задумалась. — Ты говорила о его травме, — сказала она после паузы, — О том, как мать предала его. О том, как он боится повторения. Но я… Она замолчала, не в силах продолжить. — Я знаю, — тихо сказала Ками, — Ты не обязана говорить об этом. Но, может быть, если бы он знал, почему тебе так трудно доверять, он бы лучше понимал твои сомнения? — Или использовал бы это против меня, — горько усмехнулась Рейлинн. — Ты правда так думаешь? — Ками посмотрела ей прямо в глаза. Рейлинн хотела сказать «да», но слова застряли в горле. Потому что, если быть честной, она не знала. Клаус был жестоким. Клаус был манипулятором. Клаус убивал. Но использовал бы он её самую тёмную тайну против неё? — Не знаю, — призналась она, — Я не знаю, на что он способен. — А хочешь узнать? — спросила Ками, — Не гадать, не бояться, а просто узнать? — Боюсь, — честно ответила Рейлинн. — Бояться — это нормально, — Ками накрыла её руку своей, — Но нельзя позволять страху управлять твоей жизнью. Иначе ты так и будешь сидеть между двух стульев, боясь сделать выбор. Рейлинн молчала, чувствуя, как внутри постепенно отпускает напряжение. — Ты поэтому злишься на него? — тихо спросила Ками, — Потому что он заставляет тебя выбирать? Потому что ты не хочешь выбирать? — Я не хочу выбирать, — подтвердила Рейлинн, — Я хочу, чтобы мы все были на одной стороне. Чтобы не было этих «его» и «Элайджи». Чтобы мы просто были семьёй. — А он, по-твоему, этого не хочет? — Не знаю, — Рейлинн покачала головой, — Иногда мне кажется, что он хочет. Иногда — что ему важнее контролировать всё вокруг. — Может, он просто не умеет иначе? — предположила Ками, — Может, он боится, что если перестанет контролировать, то потеряет всё? — Тогда пусть учится, — твёрдо сказала Рейлинн, — Я не обязана терпеть его выходки только потому, что ему было больно в детстве. У него было тысяча лет, чтобы научиться доверять. — А ты? — тихо спросила Ками, — У тебя было меньше времени, но ты научилась? Рейлинн замерла. — Я пытаюсь, — сказала она после паузы. — И он пытается, — мягко сказала Ками, — Просто у него это получается хуже. — Это не оправдание. — Да, — согласилась Ками, — Но это объяснение. И, может быть, если ты будешь это помнить, тебе будет легче не принимать его выходки на свой счёт. Рейлинн задумалась. — Ты хочешь сказать, что его «ты выбрала Элайджу» — это на самом деле «я боюсь, что ты выберешь не меня»? — Именно, — Ками кивнула, — Он боится быть вторым. Боится, что его снова предадут. Боится, что он недостаточно хорош. — И поэтому он нападает первым, — Рейлинн покачала головой, — Чтобы не оказаться в позиции жертвы. — Поэтому, — подтвердила Ками, — Это защитный механизм. И пока он не научится доверять — себе, миру, другим — он будет продолжать это делать. — А если он не научится? — Тогда вам будет сложно, — честно ответила Ками, — Очень сложно. Но, может быть, вы научитесь это преодолевать. — Или разбежимся по разным углам, — горько усмехнулась Рейлинн. — Или разбежитесь, — согласилась Ками, — Но разве не стоит попробовать? Рейлинн молчала, чувствуя, как внутри постепенно утихает злость. — Знаешь, — сказала она наконец, — иногда мне кажется, что я единственный взрослый в этой семье. — А мне иногда кажется, — улыбнулась Ками, — что вы все просто дети, которые боятся показать, что им страшно. — Может быть, — Рейлинн вздохнула, — Может быть. Она просидела у Ками до полуночи. Говорили о разном, но самое главное, что фамилия «Майклсон» больше не прозвучала ни разу за этот вечер. На душе стало легче. Все проблемы остались за порогом. А здесь были только они: две подруги, неожиданно столкнувшиеся с целым миром, ранее скрытым от них, но уцелевшие и готовые идти до конца. И если вдруг одна из них споткнется, вторая без раздумий подхватит.