Говорящая с призраками

Элайджа стоял у окна в гостиной, глядя на ночной Новый Орлеан, но мысли его были далеки от видов города, известного тем, что он никогда не спал. Бокал с бурбоном в его руке давно опустел, однако первородный не спешил наполнить его снова. В доме было непривычно тихо, но эта тишина не приносила успокоения. Напротив, она была обманчивой, как затишье перед бурей. Он знал, что буря грядёт, и, как всегда, окажется в самом её эпицентре. И имя этой буре — Никлаус. Всего несколько часов назад он беседовал с Рейлинн на их кухне, пытаясь достучаться до неё, предостеречь. Этот разговор оставил в его душе неприятный осадок. Дело было не в том, что она солгала ему, ведь ложь уже давно была привычным языком его мира. Дело было в том, как она это сделала. Рейлинн Ривз. Верховная Жрица Ковена Мертвецов. Сестра Хейли. Молодая женщина, которую он искренне начал уважать за её стойкость, преданность семье и ту внутреннюю силу, что она проявила, столкнувшись с неизвестным ей ранее миром. Он видел в ней потенциал стать кем-то большим, чем просто союзницей, — возможно, другом, возможно, тем моральным компасом, которого так не хватало его семье. И видеть сейчас, что она запуталась в паутине Никлауса, было горько. Элайджа отвернулся от окна и опустился в кресло у камина. Его взгляд упал на диван, где совсем недавно сидели Хейли и Томми, перепуганные и разгневанные недельным отсутствием Рейлинн и Никлауса. Теперь картина, казалось, начала складываться, словно кусочки пазла, и каждый её фрагмент вызывал у Элайджи всё бóльшую тревогу. Он думал о Никлаусе. О своём брате, которого любил, несмотря ни на что, и которого знал, возможно, лучше, чем кто-либо другой в этом мире. Тысяча лет наблюдений, тысяча лет попыток спасти его от самого себя научили Элайджу видеть закономерности там, где другие видели лишь хаос. Каждый шаг Никлауса, каким бы импульсивным он ни казался, был частью его непрекращающейся битвы за контроль. За контроль над городом, над семьёй, над собственной жизнью. И теперь в его игре появилась новая фигура. Рейлинн. Он вспомнил их первую встречу. Тогда Рейлинн была испуганной, загнанной в ловушку девушкой, которую Ребекка и Никлаус едва не убили. Она стояла посреди гостиной, с ужасом в глазах глядя на семью вампиров, но даже тогда в ней чувствовался стержень. А потом она узнала Хэйли, и всё изменилось. Уже тогда Никлаус проявил к ней странный, нехарактерный для него интерес. Элайджа помнил, как его брат провоцировал её, испытывал, проверял на прочность. И в его глазах, помимо привычного садистского любопытства, мелькало что-то ещё, отдалённое напоминающее любопытство. Элайджа тогда не придал этому значения, списав всё на удивление от того, что их жертва оказалась невосприимчива к внушению. Теперь же он видел всю картину целиком. Интерес Никлауса к Рейлинн стал понятным. Она была гибридом — ведьма и оборотень в одном лице. Как и он сам. Она была изгоем, чужой среди своих, — тема, которая всегда находила болезненный отклик в душе его брата. И она обладала силой, огромной, дремлющей силой, которую Никлаус, с его чутьём на всё полезное, не мог не заметить. Элайджа надеялся, что их взаимодействия будут сведены к необходимому минимуму. Рейлинн жила на болотах с Хейли и своей стаей, а Никлаус, поглощённый борьбой за власть с Марселем и ведьмами, казалось, потерял к ней интерес. Но он, Элайджа, сам разрушил это. Сократил расстояние между ними. Это случилось в тот день, когда Никлаус, ослабленный клинком Папы Тунде, попросил Рейлинн присмотреть за ним. Элайджа сам попросил её об этом. И сейчас, при одной мысли об этом, его захлёстывала волна вины. Он буквально толкнул её в лапы к брату, когда тот был наиболее уязвим и, как следствие, наиболее жесток. Элайджа не знал подробностей того, что произошло между ними в те часы. Рейлинн ограничилась информацией о том, что он напал на неё, а сам Никлаус лишь отмахнулся небрежным «она справилась». Но Элайджа знал своего брата. Он знал, что Никлаус в моменты слабости становится не просто монстром, а дьяволом во плоти. И тот факт, что Рейлинн вышла из этой передряги, какой бы она не была, не только живой, но и, кажется, без серьёзных травм, говорил о многом. Либо она оказала ему достойное сопротивление, либо Никлаус по какой-то причине сдержал себя. Оба варианта были одинаково значимы. Затем последовал праздник. Это был ключевой момент, который Элайджа пропустил, и теперь корил себя за это. Он был слишком занят организацией, поддержанием хрупкого мира, чтобы заметить, как его брат, словно хищник, кружит вокруг Рейлинн. Он видел их короткий танец. Видел, как Никлаус что-то шептал ей на ухо, и как после этого лицо Рейлинн приобрело тревожное, напряжённое выражение. Но он списал это на очередную провокацию брата. Теперь-то он знал, что именно в тот вечер и был заключён их дьявольский союз. Элайджа горько усмехнулся. «Союз». Какое благородное слово для того, чем это на самом деле являлось. Сделкой. Манипуляцией. Элайджа задумался о том, что он знал об их взаимодействиях. Что он видел сам? Очень мало. Праздник в честь Давины, где Никлаус устроил показное представление с подарком, а потом небрежно бросил какой-то комплимент в адрес Рейлинн, заметив её платье. Праздник воскресших девушек, где он точно так же, при всём честном народе, подарил ей подарок. Показные жесты. Демонстрация расположения. Для чего? Чтобы все видели: эта ведьма — его ведьма. Он её метит. А были ли взгляды? Да, Элайджа пару раз ловил эти взгляды. Быстрые, скользящие, которые Никлаус бросал на неё, когда думал, что никто не видит. Но он, Элайджа, видел. И в этих взглядах не было ни нежности, ни теплоты, ни даже вежливого интереса. Там был расчёт. Холодная, почти клиническая оценка. «Насколько ты полезна? Как тебя можно использовать? Какую выгоду я могу из тебя извлечь?» Элайджа был убеждён в этом. Потому что таков был Никлаус. Он не умел по-другому. И эта убеждённость вела его к следующему, ещё более отвратительному выводу. Никлаус, безусловно, оценил не только магический потенциал Рейлинн. Он оценил и её саму. Как женщину. Элайджа слишком хорошо знал своего брата, чтобы не понимать этого. Никлаус коллекционировал красивые вещи, и Рейлинн не могла не привлечь его внимание. Мысль о том, что его брат рассматривает сестру Хейли не только как инструмент для создания колец, но и как потенциальную «добычу» в своих низменных целях, вызывала у Элайджи глухое отвращение. Втянуть её в интриги, в войну, а «бонусом» попытаться затащить в свою постель, чтобы потом, когда интерес угаснет, выбросить, как сломанную игрушку. Это было в стиле Никлауса. Это было подло, грязно и так знакомо, что Элайджа сжал подлокотник кресла до хруста. Он подумал о Рейлинн. Она была умна. Она была осторожна и недоверчива. Неужели она не видела всего этого? Или желание защитить Хейли и её будущего ребёнка, этот животный инстинкт, который Элайджа так уважал, ослепил её? Заставил поверить, что из всех людей в Новом Орлеане именно Никлаус Майклсон — тот, на кого можно положиться? Он думал о том, как она смотрела на него этим утром. С вызовом, но и с плохо скрываемым страхом. Она защищалась. Солгала ему, не моргнув глазом. «Понятия не имею о чём ты». Эти слова всё ещё звучали у него в голове. Она не была искусным лжецом, как Никлаус, но она училась. И это была заслуга его брата. Он уже отравлял эту чистую светлую девушку своим ядом. Однако, Рейлинн была не просто пешкой. Она была соучастницей. Добровольной. А то, что начиналось как манипуляция со стороны Никлауса, теперь превратилось в нечто более сложное. В сговор. Скрытный, тайный, отравляющий всё, чего они пытались достичь с таким трудом. Ставящий под угрозу мир и безопасность их города. Их семьи. Элайджа встал, подошёл к столу и налил себе ещё бурбона. Он думал о том, что заставило Рейлинн пойти на это. Страх? Безусловно. Клаус умел внушать ужас так, как никто другой. Но одного страха было бы недостаточно. Клаус не стал бы доверять запуганному сообщнику. Нет, он нашёл к ней ключ. Он показал ей то, что она хотела увидеть. Иллюзию партнёрства, иллюзию общей цели, иллюзию того, что он, чудовище, способен на лояльность. Он сыграл на её любви к сестре и нерождённой племяннице, на её желании защитить семью. Он дал ей то, чего ей так отчаянно не хватало в этом новом, пугающем мире — союзника, того, кто, казалось бы, не смотрит на неё как на добычу. Кто признаёт её силу и значимость. И в довершение всего, возможно, за дверями спальни, он использовал и свои знаменитые чары. Эта мысль была Элайдже особенно отвратительна. Не потому, что он осуждал подобные связи, а потому, что это было очередным звеном в цепи манипуляций. Использовать женщину для интриг, а потом, пресытившись, выбросить. Это было в духе Никлауса. И то, что на месте этой женщины оказалась Рейлинн, которую Элайджа искренне начал считать членом семьи, делало ситуацию невыносимой. Его размышления прервал громкий хлопок входной двери. Элайджа не обернулся. Он сразу узнал этот звук, эту поступь. Никлаус вернулся. И судя по звуку, он был в одном из своих самых разрушительных настроений. — Брат, — тихо произнёс Элайджа, не отрывая взгляда от огня в камине, — Я полагаю, твой разговор с Рейлинн прошёл не очень хорошо. Клаус замер на пороге гостиной. Его глаза горели, а челюсти были сжаты так, что на скулах играли желваки. Чудо, что зубы не скрошил. Он был похож на разъярённого зверя, готового растерзать любого, кто окажется на его пути. — А ты как думаешь? — прорычал он, сбрасывая кожаную куртку на ближайший стул, — Ты поработал на славу, Элайджа. Посеял семена сомнения в её душе, и они дали свои всходы. Она смотрела на меня так, будто я — враг. — Я не сеял сомнений, Никлаус. Я говорил ей правду. То, что ей следовало услышать с самого начала, но чего ты ей никогда не говорил. — Ты настроил её против меня! — Клаус схватил с журнального столика хрустальный графин и с силой швырнул его в камин. Графин взорвался фонтаном осколков, а бурбон, попав в огонь, вспыхнул ярким пламенем, — Она была моей! Моей ведьмой, моим союзником, а ты влез и всё испортил своим вечным благородством! Элайджа наконец отвёл взгляд от огня и повернулся к брату. Он стоял посреди осколков, не дрогнув, и смотрел на Никлауса с выражением смертельной усталости. — Она не твоя, Никлаус. Она никогда не была твоей. Она не вещь, не пешка и не инструмент. В этом и заключается твоя главная ошибка. Ты относишься к людям как к ресурсам, а потом удивляешься, когда они начинают сомневаться в твоих мотивах. — Я доверил ей заклинание нашей матери! — прорычал Клаус, — Я дал ей то, что не давал никому за пределами этой семьи. Чёрт возьми, я даже рассказал ей о том, что Эстер сделала со мной! О том, как она запечатала мою сущность! Я открылся ей, а она… — он осёкся, сжимая кулаки, — А она сидит и говорит мне, что не знает, кому верить. Мне или тебе. Элайджа внимательно следил за братом. Его ярость была неподдельной, но за ней, на самой глубине зрачков, плескалось что-то ещё. Что-то похожее на обиду. Не глубокую, выстраданную боль преданного человека, а скорее на раздражение, вызванное тем, что у него отобрали занятную игрушку. Это не было уязвимостью в полном смысле, но для Никлауса это было уже слишком. Он вложил в неё некий ресурс: время, внимание, кусочек своей истории. И теперь он ожидал взамен абсолютной лояльности. А она посмела колебаться. — И поэтому ты разнёс бар? — спокойно спросил Элайджа, бросив взгляд на разбитый графин. — Я не разнёс бар. Хотя стоило бы, — Клаус прошёлся по гостиной, напоминая зверя, мечущегося в клетке на потеху толпе, — Я просто ушёл. Потому что в противном случае я бы сорвался. А она пусть катится к чёрту. Пусть идёт к тебе. Ты ведь этого хотел, не так ли? Увести её, показать ей, какой я монстр, убедить, что ты — лучшая альтернатива. Что ж, поздравляю. Она твоя. Элайджа покачал головой, сохраняя ледяное спокойствие. — Ты не можешь потерять то, чем никогда не владел. И я не пытался её увести. Я лишь предупредил её о том, что ты всегда делаешь с теми, кто тебе доверяет. Вспомни, скольких ты использовал и выбросил, когда они становились бесполезными. Рейлинн умна, она видит закономерности. — Это другое! — рявкнул Клаус, — Они все были не более чем расходным материалом. А Рейлинн… — он осёкся. — А Рейлинн — что? — Элайджа шагнул ближе, его голос стал жёстче, — Что в ней такого особенного? Её сила? Или, может быть, то, что она напоминает тебя самого двадцати лет от роду? Гибрид, не знающий своего места в мире, окружённый врагами, пытающийся защитить семью? Тебе просто интересно наблюдать за ней, Никлаус. Она — твоя новая, самая увлекательная головоломка. И ты бесишься, что она посмела иметь своё мнение, а не слепо следовать твоему плану. Клаус резко обернулся, его глаза метали молнии. — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты думаешь, я играю с ней? — он подошёл к Элайдже почти вплотную, — Я дал ей заклинание. Я дал ей власть. Я доверил ей то, что могло бы уничтожить меня, попади оно в руки врагов. А она в ответ заявляет, что не знает, кому верить. — Именно так, — кивнул Элайджа, — Потому что доверие не даётся вместе с заклинанием. Доверие — это не разовая сделка. Это процесс. И он требует времени и честности, чего ты ей никогда не давал. Ты дал ей инструмент и назвал это доверием. Но ты не рассказал ей о последствиях. Не рассказал о том, какую реакцию вызовут эти кольца у вампиров. Не предупредил, что ведьмы могут объявить на неё охоту, когда узнают. Ты просто вложил ей в руки оружие и сказал: «Держи и помалкивай». И удивляешься, что она сомневается? — Она знала, на что шла, — отрезал Клаус. — Знала ли? — Элайджа скрестил руки на груди, — Или она просто боялась тебя настолько, что не смогла отказаться? Ты об этом подумал? О том, что она согласилась не из лояльности, а из страха? Ты же чуть не убил её при первой встрече. Каждый раз, когда она тебя видит, она гадает, не станет ли этот раз последним. А ты говоришь о доверии. Лицо Клауса исказилось от гнева. — Значит, вот как, по-твоему, всё было? Значит, я просто монстр, который запугал бедную девочку, чтобы она делала то, что мне нужно? — он горько рассмеялся, и смех этот, больше напоминающий лай, неприятно резанул по ушам, — Ты, как всегда, выставил всё в худшем свете. А то, что я отдал ей древнюю реликвию на хранение, ты не упомянул? То, что я научил её защищаться, показав, насколько этот мир жесток, — это, по-твоему, было пыткой? И то, что я вытащил её из Кроатона, когда эта чёртова воронка засасывала её в бездну, — это тоже была манипуляция? — Я не знаю, чем это было, — честно ответил Элайджа, — Именно это меня и беспокоит. Ты сам не знаешь. Ты запутался в своих собственных мотивах. Ты не можешь просто взять и решить, что она — твой ценный магически ресурс. Она человек, Никлаус. Сестра матери твоего ребёнка. И если ты втянешь её в войну, а потом, когда интерес угаснет, выбросишь, это будет иметь последствия для всех нас. — Тебя волнуют только последствия? — с сарказмом бросил Клаус. — Меня волнует семья. Вся семья. И Рейлинн — её часть. Я видел, как она смотрит на тебя. Со страхом, но и с надеждой. Она хочет видеть в тебе союзника. Она тянется к той части тебя, которую ты сам ненавидишь и прячешь. Но ты делаешь всё, чтобы разрушить это. Ты проверяешь её на прочность, как проверял всех нас. И когда она даёт трещину, ты обвиняешь её в предательстве. — Она сказала, что не знает, кому верить! — Клаус ударил кулаком по спинке кресла, оно жалобно скрипнуло, — После всего, что я для неё сделал! После того, как я пустил её в свою жизнь, в свои планы, в свою семью! — Твоя семья всегда была для тебя рычагом давления, а не даром, Никлаус, — тихо сказал Элайджа, — Быть может, впервые кто-то сомневается не в твоей силе, а в твоей искренности. И это бесит тебя больше, чем любое предательство. Клаус замер. Его дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась, но он больше не кричал. Слова Элайджи наконец достигли своей цели. Он был прав. Все всегда боялись его силы, его гнева, его непредсказуемости. Но никто и никогда не сомневался в его словах, потому что он не давал поводов. Он всегда говорил то, что считал нужным, и этого было достаточно. А она посмела усомниться. Не в его могуществе, а в его честности. И это задело его сильнее, чем он был готов признать. — Она вернётся, — наконец произнёс он, но в его голосе не было прежней уверенности. — Возможно, — согласился Элайджа, — Но вернётся ли она к тебе как к союзнику или как к врагу — зависит только от тебя. Он подошёл к брату и положил руку ему на плечо, но Клаус резко сбросил её. — Я не нуждаюсь в твоих наставлениях, Элайджа. Я прожил тысячу лет без них и проживу ещё столько же. — Ты прожил тысячу лет в войне со всем миром, включая собственную семью, — Элайджа отступил к двери, — Может быть, пришло время попробовать что-то новое? Он вышел, оставив Клауса одного посреди гостиной, наедине с его гневом и беспорядком, который он устроил. Клаус остался стоять посреди гостиной, чувствуя, как гнев, всё ещё бурлящий в крови, не отступает, всё ещё настойчиво требует выхода. Хлопок двери за спиной, раздавшийся, когда Элайджа покинул дом, прозвучал как финальный аккорд в этой утомительной симфонии. Он не был нужен. Ни ему, ни ей, никому. От этой мысли, неожиданно ясной и чёткой, захотелось разбить что-нибудь ещё. Он не привык проигрывать. Он, Никлаус Майклсон, первородный гибрид, переживший столетия интриг, предательств и войн, не мог проиграть какой-то девчонке, ведьме, которая ещё полгода назад не знала о существовании вампиров и собственной силы. Не мог проиграть своему брату, который одним своим благородным видом умудрялся выставлять его чудовищем в глазах каждого, кто имел глупость прислушаться к его речам. И всё же сейчас он чувствовал, что проиграл. Он прокручивал в голове их разговор с Рейлинн. «Элайджа знает про кольца». С этого всё началось. Нет, всё началось раньше, когда его брат, с присущим ему талантом совать нос в чужие дела, решил «предупредить» Рейлинн. Она не просто сообщила ему об этом. В её словах уже был выбор. Она уже взвесила услышанное от Элайджи и пришла к нему не как к союзнику, а как к судье. «Элайджа знает. Что ты будешь с этим делать?» Он должен был понять это сразу. Должен был заметить этот её осторожный, напряжённый, оценивающий тон. Она смотрела на него так, как смотрят на бомбу с зажжённым фитилём: с ужасом и без тени доверия. Она уже не была на его стороне. Она была на стороне того, кто, по её мнению, меньшее из двух зол. И это его бесило. Он думал о ней. О Рейлинн Ривз. Верховной Жрице Ковена Мертвецов. Сестре Хейли. Официантке из бара, которая даже не подозревала о своей силе, пока не сбила Ребекку на своём стареньком форде. О девушке, которая стояла перед ним несколько месяцев назад, дрожащая, с вызовом в зелёных глазах, готовая сражаться, даже не имея на то шансов. Тогда он почувствовал это впервые. Интерес. Она не сломалась. Не побежала. Она попыталась его ударить, даже когда он сжимал её горло. И тогда он подумал: «А она забавная. Посмотрим, надолго ли её хватит». Её хватило настолько, что он раскрыл свои планы, доверил древнее заклинание и даже рассказал ей об Эстер. Это было не то, чем он делился за бокалом вина. Это были его шрамы, которые он никому не показывал. А она сидела рядом, в полумраке машины, по пути из проклятого Кроатона, и слушала. И в её глазах, этих невозможных зелёных глазах, он увидел понимание. Она действительно понимала, каково это — когда у тебя крадут твою сущность, твоё право быть тем, кем ты рождён. Её отец, пусть из благих побуждений, сделал с ней то же самое. Это был момент. Тот самый, редкий, почти невозможный момент, когда они смогли увидеть друг в друге не врагов и не инструменты, а нечто иное. Он почувствовал это тогда. И решил, что этого достаточно. Что разделённая боль — это и есть доверие. И она, казалось, тоже так думала. Но нет. Элайджа с его вечным благородством и умением выставлять всё в чёрно-белом свете, влез и всё испортил. Посеял сомнения. И что в итоге? «Я не знаю, кому верить. Тебе или ему». Клаусу хотелось снова что-нибудь разбить, но вокруг уже не осталось ничего бьющегося, кроме мебели, а громить мебель было ниже его достоинства. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять клокочущую внутри ярость. Элайджа сказал, что он, Клаус, запутался в собственных мотивах. Что он не знает, зачем ему эта ведьма. И впервые за долгое время его брат был не совсем не прав. Клаус действительно не знал. Точнее, не хотел знать. Изначально всё было просто и цинично, в его духе. Рейлинн объективно была ценной фигурой. Ведьма из Ковена Мертвецов, способная воскрешать мёртвых — одно это делало её бесценным приобретением. А её связь с Хейли и стаей Полумесяца была не менее, если даже не более, ценной. Она стала мостом к тем ресурсам, которые были ему нужны для укрепления власти. Её нужно было просто привязать к себе, завоевать её лояльность, и лучший способ для этого — показать ей свою полезность и свою уязвимость. План был безупречен. Но потом что-то пошло не так. Он вспомнил её в церкви, когда она вытягивала из него магию, чтобы продлить жизнь отцу Кирану. Солнечный свет, пробивающийся сквозь витражи, рисовал на её лице причудливые узоры. Она была сосредоточена, её холодные пальцы лежали в его ладони, и в тот момент он подумал, что она похожа на произведение искусства. Не просто красивая женщина, а нечто большее. И он, признанный ценитель красоты, не мог не оценить этого. Он захотел нарисовать её. Он захотел запечатлеть этот момент, сделать его своим. И это было первым звоночком. Он хотел не использовать её, а обладать ею. Не как союзником, а как частью своей коллекции. Он помнил, как перед этим напал на неё, когда она присматривала за ним по просьбе Элайджи, поддавшись то ли гневу, то ли желанию увидеть, из какого теста она сделана. И она не просто выдержала — она дала отпор. Использовала магию, причинила ему боль, заставила его гордиться ею. «Уже лучше», — сказал он ей тогда, хотя внутри него гремело нечто иное: «Наконец-то. Наконец-то кто-то, кто не прогибается». Именно тогда его интерес начал перерастать во что-то другое. Она стала для него не просто фигурой на доске. Она стала вызовом. Клаус вспомнил Кроатон, своё состояние там. Он чувствовал себя умиротворённым. Он мог лишь догадываться, в силу особенностей своего организма, но возможно, именно так себя чувствуют люди, которых накачали слоновьей дозой транквилизаторов. Теперь-то он знал, что это было действие заклинания. Он помнил её искажённое ужасом лицо, как она кричала на него, пытаясь достучаться, а он лишь улыбался в ответ, одурманенный ложным покоем. Позор. Жгучий, невыносимый позор. Он, кто всегда контролировал всё, попал в примитивную ловушку, как какая-то заблудшая овца. А она вытащила их обоих из этой бездны. Она разрушила заклинание, державшееся веками, освободила сотни душ и фактически спасла его шкуру. А потом, в машине, по пути домой, он сделал то, чего не делал никогда. Он позволил себе быть слабым. Признался в своём стыде. И она не использовала это против него. Она просто сжала его руку и сказала слова, которые никто ему никогда не говорил: «Ты не виноват». Это не было жалостью. Это было принятием. И он, идиот, подумал, что этого достаточно. Что после такого опыта между ними установилась связь, которая не требует слов. Что она увидела в нём не монстра, не гибрида, не средство достижения цели, а его самого. Оказалось, нет. Хватило одного разговора с Элайджей, чтобы всё рухнуло. Его мысли сделали новый виток, и он вновь вернулся к тому, с чего начал. К её предательству. Потому что именно так он это воспринимал. Она выбрала Элайджу. Она сомневалась в нём. «Ты назвал меня пешкой», — бросила она ему в лицо. Да, назвал. Это было ошибкой с его стороны, но он не привык извиняться за свои слова. В тот момент, на вокзале, он действительно видел в ней лишь пешку. Несомненно полезную, но пешку. Но это было до Кроатона, до их разговоров, до того, как он увидел в ней равного. Разве она не понимает этого? Неужели одно неосторожное слово способно перечеркнуть всё, что было после? Он остановился у камина, глядя на пламя. Элайджа был прав в одном: он, Клаус, действительно запутался. Он хотел от неё слишком многого. Он хотел, чтобы она была его верным союзником, участвовала в его игре, была красивой женщиной и была тем зеркалом, в котором он мог видеть не монстра, а человека. Всё сразу. И он бесился, что она не соответствует всем этим ролям одновременно. Что она смеет сомневаться, бояться, колебаться. Что она не предпочла его безоговорочно после того, как он одаривал своим вниманием. Внимание. Чёрт. Именно этого он и добивался. Он хотел её безраздельного внимания, её лояльности, её преданности. И когда понял, что не получает этого в полной мере, — взорвался. Он вспомнил ту ночь, когда она уезжала с ним за травами. Вспомнил, как она вышла из дома, крадучись, словно беглая преступница, с собранной сумкой. Она сбегала из дома, как он и сказал. По первому его зову. И это его заводило. Её готовность нарушать правила, её тайный бунт против опеки Хейли и Элайджи ради него. Это было опьяняюще. А потом была та ночь в мотеле Кроатона. Он помнил её расширенные зрачки, когда он пил её кровь. Помнил тихий, сорвавшийся с её губ стон, который она так отчаянно пыталась сдержать. Тогда, за мгновение до того, как морок города окончательно захватил его разум, он почувствовал триумф. Она хотела его. Её тело отзывалось на его прикосновения, на его близость, и это не было внушением. Это была чистая, животная реакция, которую она ненавидела в себе так же сильно, как и он ненавидел свою слабость. Он видел этот её внутренний конфликт каждый раз, когда они оказывались рядом. Видел, как она борется с собой, как краснеет, как избегает его взгляда, а потом украдкой бросает короткие, жадные взгляды на его руки, на его губы. Это был самообман в чистом виде. Она убеждала себя и всех вокруг, что он ей неприятен, что она боится его, что он — монстр. Но её тело говорило об обратном. И это противоречие, эта борьба между разумом и желанием, заводила его сильнее, чем любая доступная женщина. Сломать эту защиту, растоптать, увидеть, как она сдаётся, как признаёт, что хочет его, несмотря ни на что, — это стало для него навязчивой идеей. Очередная игра, в которой он планировал одержать безоговорочную победу. Возможно, всё могло произойти ещё тогда. Стоило быть чуть по настойчивее, и вполне вероятно, что адреналин и этот голод, что дремал в ней, сыграли бы свою роль. Но он остановился, не стал проверять. Не из благородства. Боги, нет, благородство он оставил Элайдже. Он остановился, потому что понял: спешка испортит всё удовольствие. Эта ведьма была не из тех, кто легко сдаётся. Она будет бороться с собой, со своим влечением, будет придумывать нелепые оправдания. Он помнил, как она краснела, пытаясь объяснить собственный стон, и это зрелище было слаще любого десерта. Чем дольше она будет сопротивляться, тем слаще будет момент, когда она наконец сдастся. А она сдастся. Он не сомневался в этом ни на секунду. Но он хотел, чтобы это произошло на его условиях. Когда он сам решит, что время пришло. Когда её желание перевесит её страх и её упрямство. Когда она придёт к нему сама. Поэтому он отстранился. Поэтому дразнил её, нависая над ней и замерев в миллиметре от её губ. На её лице было написано всё: страх, ожидание, надежда, отрицание. Прекрасное, восхитительное смятение. Он наслаждался каждой секундой этой маленькой пытки, которую устраивал им обоим. «Ты чего-то ждёшь, дорогуша?» — прошептал он, и её реакция: расширившиеся зрачки, сбитое дыхание были лучшей наградой. Он отступил, оставив её у стены, раскрасневшуюся и дрожащую. И пусть это потребовало от него определённой выдержки, все-таки его собственное тело тоже реагировало на близость, игра стоила свеч. Тогда ему казалось, что охота только началась, и он не собирался упускать добычу. Но он растянет удовольствие. Заставит её изнывать от неопределённости, от желания, в котором она сама себе боялась признаться. А когда она наконец перестанет сопротивляться… Ох, он не сомневался, что это будет стоить любого ожидания. Он был уверен, что рано или поздно она сломается. Что её любопытство, её предательское тело и её тяга к опасности приведут её прямиком в его постель. Это был лишь вопрос времени. И он ждал. С удовольствием наблюдая за её метаниями. Но этот её бунт, эта ссора… Она всё испортила. Она показала, что её разум и её принципы всё ещё сильнее желания. Что она не будет очередной покорной игрушкой, которую можно завоевать и выбросить. И это бесило его больше всего. Потому что где-то на задворках его сознания, в той части души, которую он сам ненавидел и прятал, он понимал: именно это и делает её особенной. Не её сила, не её полезность, а её способность не прогибаться. Именно поэтому он так взбесился. Потому что её «я не знаю, кому верить» было не предательством в чистом виде. Это было предупреждением. Ты, Клаус Майклсон, не заслужил моего доверия. Ты можешь давать мне заклинания, спасать мою жизнь, рассказывать о своих травмах, но пока ты видишь во мне пешку и игрушку, я не буду твоей. Ни союзницей, ни любовницей. Никем. Он опустился в кресло у камина и закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло её лицо в тот последний миг, перед тем как он ушёл. В её глазах не было ненависти. Там была боль. Сожаление. И всё та же, чёрт её дери, надежда. Она ждала, что он остановится, что скажет что-то правильное. А он просто ушёл. Потому что правильных слов не было. Он не умел их говорить. Элайджа сказал: «Быть может, впервые кто-то сомневается не в твоей силе, а в твоей искренности». И это было правдой. Сокрушительной, унизительной правдой. Его силу боялись. Его гнева избегали. Его могущество уважали. А она усомнилась. Потому что увидела за его словами не просто расчёт, а что-то ещё. И это «что-то ещё» испугало её сильнее, чем его клыки. Он думал о том, что будет дальше. Завтра. Через неделю. Она уедет на болота, к своей стае, к Хейли и Томми. Будет делать вид, что не думает о нём. Будет злиться. А он… что будет делать он? Мстить? Наказывать её? Эта мысль не приносила удовлетворения. Раньше бы он без колебаний нанёс ответный удар, показал бы ей, как опасно переходить ему дорогу. Но сейчас, представляя её испуганное лицо, её слёзы, он понимал, что это не принесёт ему желаемого. Это не вернёт её доверие. Она просто окончательно убедится в том, что он — чудовище. И что тогда? Он останется один в своей правоте, но без неё. Он не хотел этого. Он хотел её назад. Хотел снова видеть этот упрямый огонь в её глазах, хотел чувствовать её ледяные пальцы в своей руке, хотел слышать её колкие замечания в ответ на его подколы. Он хотел этого союза? Партнёрства? Нет, эти слова не подходили. Он хотел её присутствия в своей жизни. Это была потребность. Он нуждался в том отражении, которое видел в её глазах. В отражении себя, но лучшего. Не монстра, не тирана, а кого-то, кто способен на защиту, на доверие, на что-то человеческое. «Может быть, пришло время попробовать что-то новое?» — сказал Элайджа, прежде чем уйти. Клаус презирал советы брата. Но сейчас он не мог выбросить эти слова из головы. Что-то новое. Например, извиниться? Эта мысль была настолько чуждой его натуре, что он почти рассмеялся. Он не извиняется. Он никогда не был не прав. Он всегда делал то, что считал нужным. Но сейчас, сидя в одиночестве, он был вынужден признать: если он хочет вернуть её расположение, ему придётся сделать то, чего он не делал никогда. Ему придётся признать, что он тоже может ошибаться. Что он тоже боится. Не её, не Элайджи, а того, что она действительно может выбрать другого. Что она может увидеть в нём только монстра и больше ничего. Он презирал эту слабость в себе. Но ещё больше он презирал мысль о том, что проиграет эту битву. Не битву за власть, а битву за неё. За эту упрямую, холодную, невыносимую ведьму, которая посмела усомниться в нём. Он поднялся с кресла. Решение ещё не сформировалось в его голове, но направление было выбрано. Он должен вернуть её. Не силой, не угрозами — это лишь подтвердит правоту Элайджи. А чем-то другим. Но чем? Он не знал ответа. Или знал, но не хотел его признавать. А где-то вдалеке Рейлинн в это же время проделала путь до болот на автопилоте. Свет фар выхватывал из темноты покосившиеся трейлеры, развешенные для просушки травы, старый дуб, под которым любил сидеть Томми с книгой. Она припарковала свой старенький форд, заглушила мотор и несколько минут просто сидела, уронив голову на руль. Весь лагерь давно спал. И в этом было что-то успокаивающее. Ей не придётся объясняться за долгое отсутствие, по крайней мере, не сейчас. Не тогда, когда внутри всё ещё всё кипело после разговора с Камиллой, после ссоры с Клаусом, после всего этого бесконечного дня, который, казалось, длился целую вечность. Она вошла в дом, стараясь ступать как можно тише. Из комнаты Томми не доносилось ни звука. Видимо, брат тоже спал, не дождавшись её возвращения. Хвала богам, его допрос был бы страшнее всего. Томми всегда всё замечал. Всегда чувствовал, когда с ней что-то не так. «Ты научился этому у отца, маленький засранец,» — с нежностью подумала она, проходя мимо его двери. Она зашла в свою комнату, распахнула окно, впуская ночную прохладу и запах болот. Рейлинн скинула одежду на стул, натянула старую футболку, в которой обычно спала, и рухнула на кровать. Она закрыла глаза, мечтая лишь о том, чтобы темнота побыстрее поглотила её, унося прочь от мыслей, от чувств, от всего. Но сон не шёл. Она лежала, глядя в потолок, и снова и снова прокручивала в голове тот разговор. Его глаза. Его голос, полный горечи и ярости. Его слова, которые до сих пор жгли изнутри, как выплеснутая кислота. «Ты никогда не верила. Ты просто ждала удобного момента, чтобы переметнуться на его сторону.» Это было несправедливо. Она столько раз доказывала ему обратное. Согласилась на сделку, когда могла отказаться. Врала Элайдже, рискуя потерять его уважение. Доверила ему свою жизнь в Кроатоне. А он всё равно считал её предательницей. Но с другой стороны, он был прав? Разве она не сомневалась в нём всё это время? Разве не ждала подвоха за каждым его жестом, за каждым добрым словом? Она ведь в самом деле не верила ему. Глупо отрицать это, тем более самой себе. Но ведь она была бы круглой дурой, если бы поверила самому жестокому существу, ходившему по земле, разве нет? Камилла была права. Она боялась. Боялась поверить, потому что однажды уже поверила. И эта вера едва не стоила ей всего. Рейлинн повернулась на бок, подтянув колени к груди. Незамысловатая, даже скорее детская поза, в которой она смогла почувствовать себя немного защищённее. Веки налились свинцом, и она наконец начала проваливаться в темноту. Но в ней не было спасения. Потому что в этой темноте её ждали воспоминания. Те, что она так старательно запирала в самый дальний чулан своей памяти, заколачивая дверь досками всякий раз, когда они пытались вырваться наружу. От которых так старательно бежала, не оглядываясь. А теперь, запертая в собственном подсознании, больше не могла бежать. Университетская библиотека. Она, первокурсница, завалившая первую сессию, зарывшаяся в учебники и готовая расплакаться от отчаяния. И голос, раздавшийся над ухом: — Привет. Похоже, тебе не помешала бы помощь. Она подняла глаза и замерла. Он был красив. Не той хищной, опасной красотой, от которой перехватывает дыхание и хочется то ли бежать прочь, то ли броситься в омут с головой. Нет, его красота была совсем иной. Спокойной, надёжной, как тёплый плед в холодный вечер. Светлые, чуть вьющиеся волосы, которые он то и дело откидывал со лба. Серые глаза, но не пронзительно-ледяные, напоминающие надвигающуюся грозу, а мягкие, удивительно тёплые. Открытая улыбка, благодаря которой весь он, от кончиков пальцев до дурацкого свитера, казался воплощением уюта и спокойствия. — Я Дэниэл, — представился он, и его ладонь легла на стол рядом с её учебниками. Широкая, ухоженная, с длинными музыкальными пальцами. Рука человека, который никогда в жизни не дрался, не убивал, не причинял боли, — Я на последнем курсе, специализируюсь на кардиологии. А ты, похоже, только начинаешь этот тернистый путь? — Рейлинн, — ответила она, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец, — И да, я… я немного запуталась в этом материале. — Ничего страшного, — он улыбнулся ещё шире, и его улыбка была как глоток свежего воздуха, — Анатомия — это та ещё зубрёжка. Хочешь, я помогу? У меня есть старые конспекты и, — он наклонился чуть ближе, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — что важнее, отличный кофе в термосе. Думаю, с ним любая наука пойдёт веселее. Она не смогла сдержать улыбки. — Кофе звучит заманчиво. Особенно если он не из автомата в коридоре. — О нет, этот кофе сварен по особому рецепту, — он уже придвигал стул, устраиваясь рядом. От него пахло чем-то цитрусовым. То-ли одеколоном, то-ли гелем для душа. Свежий, чистый запах, — Мой дед был бариста в маленькой кофейне в Портленде. Так что считай, тебе повезло. Так всё и началось. С кофе, учебников и его терпеливых объяснений того, как работает сердечно-сосудистая система. Он никогда не раздражался, если она переспрашивала. Никогда не смотрел свысока, как некоторые старшекурсники. Он был терпелив, как святой, и обладал удивительной способностью объяснять сложные вещи простыми словами. Они тогда просидели в библиотеке до самого закрытия, и когда вышли на улицу, уже стемнело. — Могу я проводить тебя? — спросил он, и в его голосе не было ни капли навязчивости. Просто искреннее желание убедиться, что она доберётся домой в целости и сохранности. — Было бы здорово, — ответила она, кутаясь в шарф, — Я живу недалеко, но одной идти… сам понимаешь. — Понимаю, — кивнул он, и они пошли рядом, почти касаясь друг друга плечами, — Знаешь, Рейлинн, у тебя очень красивое имя. Редкое. Оно что-то значит? Она усмехнулась. — Это кельтское имя. Мой папа их культурой увлекается. Кажется, означает «смелая т доблестная». — Тебе подходит. — С чего ты взял? — она покосилась на него с лёгким недоверием, — Ты меня знаешь всего несколько часов. — Интуиция, — он пожал плечами, — Я вообще доверяю своей интуиции. И сейчас она мне говорит, что ты — смелый и доблестный человек, который будет защищать тех, кого любит, до последнего вздоха. Рейлинн тогда просто отмахнулась, списав это на обычный комплимент. Она ещё не знала, насколько пророческими окажутся эти слова. Они начали встречаться через месяц после знакомства. Это произошло как-то само собой, естественно, словно так и должно было быть. Дэниэл не давил, не торопил события, он просто всегда был рядом. Встречал после лекций, приносил кофе, помогал с учёбой. Постепенно их совместные занятия в библиотеке стали традицией, а потом Рейлинн поймала себя на том, что ждёт этих встреч больше, чем выходных. Он познакомился с её отцом на второй месяц их отношений. Рейлинн ужасно нервничала: отец в целом был нелюдимым человеком. А всех её бывших парней рассматривал как навозных жуков. Она не хотела повторения истории с Дэниэлом. Однако, отец был вежлив. Сдержан. Задавал обычные вопросы о семье, об учёбе, о планах на будущее. Дэниэл отвечал спокойно, уверенно, с неизменной улыбкой на лице. Но когда он ушёл, отец долго молчал, глядя в окно, а потом тихо сказал: — Не нравится он мне. — Что? — Рейлинн опешила, — Почему? Он же замечательный! Он заботится обо мне, помогает с учёбой, он… — Вот именно, — перебил отец, поворачиваясь к ней, — Он слишком замечательный, Рей. Слишком правильный, — Он вздохнул и потёр переносицу, Рейлинн слишком хорошо знала этот жест. Это привычка, которая всегда появлялась у него в моменты сильного беспокойства, — Я не могу объяснить. Просто… будь осторожна. Обещай мне. — Обещаю, — ответила она тогда, но в душе была уверена, что отец ошибается. Просто он слишком её любит и беспокоится по пустякам. Дэниэл — самый лучший человек из всех, кого она встречала. И она ни за что не позволит глупым предрассудкам разрушить их отношения. Отец умер через полгода после этого разговора. Автомобильная авария — пьяный водитель вылетел на встречную полосу, удар, и всё. Ей было девятнадцать. Томми ещё не было и двенадцати. Мир рухнул в одночасье, и Рейлинн осталась одна — с младшим братом на руках, без работы, без средств к существованию, без понимания, как жить дальше. И Дэниэл был рядом. Он взял на себя организацию похорон — договорился с ритуальным агентством, обзвонил всех, кого нужно было оповестить, разобрался с бумагами. Он был её опорой в те тёмные дни, когда она не могла даже встать с постели. Приносил еду, следил, чтобы она хотя бы пила воду, успокаивал Томми, который замкнулся в себе и не разговаривал ни с кем, кроме него. — Я справлюсь, — твердила Рейлинн, глядя в одну точку, — Я должна справиться. У меня Томми. Я не могу расклеиться. — Ты справишься, — отвечал он, беря её руки в свои, — Но не сегодня. Сегодня ты можешь погоревать. А всё остальное я возьму на себя. Через три месяца после смерти отца Томми забрали. Органы опеки нагрянули внезапно, без предупреждения, и Рейлинн до сих пор помнила тот ужас, охвативший её, когда она открыла дверь и увидела на пороге двух суровых женщин с бумагами. Оказалось, кто-то сообщил им, что она не справляется с опекой — что она слишком молода, что у неё нет стабильного дохода, что она не может обеспечить брату должный уход. — Это какая-то ошибка! — кричала она, пока Томми, бледный как полотно, стоял в углу и смотрел на неё огромными, полными ужаса глазами, — Кто вам это сказал? Кто? Но им было всё равно. Они забрали Томми — быстро, равнодушно, словно отнимали не часть её души, а какую-то ненужную вещь. Брат даже не сопротивлялся, просто шёл, опустив голову, и его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Следующие месяцы превратились в кошмар. Бесконечные суды, бумаги, справки, очереди в кабинетах чиновников. Рейлинн работала на трёх работах одновременно, чтобы доказать свою финансовую состоятельность. Она не спала ночами, готовя документы, и плакала в подушку, когда сил не оставалось совсем. И всё это время Дэниэл был рядом. — Мы вернём его, — говорил он, обнимая её за плечи, когда очередной суд заканчивался ничем, — Я обещаю тебе, Рей. Мы его вернём. Я уже нанял хорошего адвоката, он специализируется на таких делах. Мы справимся. — Я не знаю, смогу ли я… — начинала она, но он прикладывал палец к её губам. — Сможешь. Ты самая сильная из всех, кого я знаю. И я буду рядом. Всегда. Томми вернули через полгода. Рейлинн помнила тот день до мельчайших подробностей. Помнила, как стояла на пороге дома, ожидая, когда машина с братом подъедет к крыльцу. Как сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. Как Томми, увидев её, бросился к ней, и они стояли, обнявшись, посреди двора, не в силах разжать руки. — Я больше никогда тебя не оставлю, — шептала она, гладя его по голове, — Никогда. Слышишь? — Слышу, — отвечал он глухо, уткнувшись лицом в её плечо, — Я знаю. Дэниэл стоял в стороне, давая им побыть вдвоём. И когда Томми наконец отстранился и посмотрел на него, он просто улыбнулся и сказал: — Добро пожаловать домой, малыш. Томми тогда впервые за долгое время улыбнулся в ответ. И у Рейлинн отлегло от сердца. Она не знала, как благодарить Дэниэла за всё, что он сделал. Слова казались недостаточными, а любые попытки выразить свою признательность наталкивались на его мягкий отказ. — Ты не должна меня благодарить, — говорил он, целуя её в лоб, — Я делаю это, потому что люблю тебя. Потому что хочу, чтобы ты была счастлива. А потом он сделал ей предложение. Это было красиво, как в кино. Он привёл её в тот самый парк, где они впервые гуляли вместе, украсил беседку гирляндами и свечами, и когда она вошла, опустился на одно колено, протягивая ей кольцо с изящным сапфиром. — Рейлинн Ривз, — его голос дрожал, и она видела, как сильно он волнуется, — я знаю, что мы прошли через многое. Знаю, что жизнь не всегда была к тебе справедлива. Но я обещаю, что сделаю всё, чтобы ты больше никогда не плакала. Я обещаю быть рядом, защищать тебя, любить тебя до последнего вздоха. Ты выйдешь за меня? Она заплакала. Конечно, заплакала — иначе и быть не могло. Слёзы текли по щекам, пока она кивала, не в силах вымолвить ни слова. А когда наконец обрела дар речи, выдохнула: — Да. Да, да, да! Он надел ей кольцо на палец, и оно село идеально, будто было изготовлено специально для неё, и Рейлинн чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Свадьбу назначили на июнь. Рейлинн с головой погрузилась в подготовку. Она выбирала цветы, заказывала торт, спорила с организатором по поводу рассадки гостей. Томми, которому уже исполнилось двенадцать, ворчал, но помогал, чем мог. В основном таскал коробки и ездил с ней по магазинам, исполняя роль личного консультанта. — Ты уверена, что хочешь именно это платье? — спросил он, критически разглядывая кружевной шлейф, — По-моему, оно похоже на занавеску. — Заткнись, — беззлобно ответила Рейлинн, пихая его локтем, — Это классика. Вечная классика. — Как скажешь, — пожал плечами Томми, — Но если ты споткнёшься об этот шлейф и упадёшь лицом в торт, я буду снимать это на камеру крупным планом и смеяться громче всех. — Не сомневаюсь, — она чмокнула его в макушку, и он фыркнул, но не отстранился. А потом она узнала, что беременна. Это было за месяц до свадьбы. Рейлинн стояла в ванной, сжимая в дрожащих руках тест с двумя полосками, и не могла поверить своим глазам. Сначала накатил страх, она ведь ещё не закончила университет, они с Дэниэлом только планировали строить общее будущее, и появление ребёнка сейчас казалось безумной, пугающей авантюрой. Но страх быстро сменился трепетным, щемящим счастьем. Она решила хранить это в секрете до самой свадьбы. Представляла, как скажет Дэниэлу прямо на церемонии, возможно, вставит это в клятву или прошепчет на ухо во время первого танца. Представляла его лицо, его удивление, его счастье. Он ведь так любил детей. Постоянно возился с соседскими малышами, когда они приезжали в гости к его родителям. Он будет идеальным отцом. Рейлинн не сомневалась в этом ни секунды. За три недели до свадьбы Томми уехал с классом на экскурсию. Рейлинн сама собирала его в дорогу, проверяя, всё ли он взял, не забыл ли зубную щётку, не нужно ли ему денег на сувениры. Он ворчал, говорил, что она ведёт себя как наседка, но в его глазах светилась благодарность. Он не говорил этого вслух, но она знала: Томми был рад, что она рядом. Что она всегда рядом. Дэниэл задерживался на работе. В последнее время это случалось всё чаще, но Рейлинн не возражала, она и сама была занята подготовкой к свадьбе. У неё было столько дел, что голова шла кругом. Тот день начался совершенно обычно. Она проснулась рано, съела лёгкий завтрак, а потом решила заняться уборкой. Через две недели они с Дэниэлом планировали переехать в квартиру побольше. Нужно было освободить место для детской, хотя Дэниэл об этом ещё не знал. Рейлинн улыбнулась собственным мыслям, представляя, как они вместе будут выбирать обои для комнаты малыша и спорить о том, какого цвета должна быть мебель. Она убиралась в их общей спальне, когда заметила, что половица под кроватью немного приподнята. Рейлинн нахмурилась. Они жили в этой квартире уже полтора года, и она никогда не замечала здесь никаких дефектов. Может, дерево рассохлось? Она опустилась на колени, чтобы рассмотреть поближе, и поняла, что доска не закреплена, и её легко можно было приподнять пальцами. Это было слишком похоже на тайник. Но зачем бы Дэниэлу он мог понадобиться? Дурное предчувствие кольнуло где-то в груди. Отец всегда говорил, что у неё хорошая интуиция, и сейчас Рейлинн кожей чувствовала: то, что она найдёт под этой доской, не принесёт ей ничего хорошего. Но она не могла остановиться. В тайнике оказался дневник, старый телефон, который Дэниэл сменил около года назад, она помнила, как он жаловался, что потерял его. И пачка фотографий. Рейлинн открыла дневник. Почерк Дэниэла был аккуратным, почти каллиграфическим. Она всегда восхищалась тем, как красиво он пишет, — сама то она писала как истинный врач: вечно путалась в буквах, особенно когда спешила, и почерк её понимал только Томми. Но сегодня красота почерка Дэниэла не вызывала трепета. «Отец Рейлинн мёртв. Наконец-то. Я так долго ждал этого дня. Он был единственным, кто мог помешать моим планам, — слишком проницательный, слишком подозрительный. Он видел меня насквозь, хотя я изо всех сил старался казаться идеальным. Но теперь его нет. И никто больше не встанет между мной и Рейлинн». Рейлинн перевернула страницу. Руки дрожали так сильно, что строчки прыгали перед глазами, но она продолжала читать, потому что не могла остановиться. Это было похоже на кошмар, от которого невозможно проснуться. «Сегодня звонил в органы опеки. В третий раз за этот месяц. Надеюсь, на этот раз они наконец примут меры. Я описал ситуацию в самых мрачных красках: молодая незамужняя девушка, без постоянной работы, с нестабильной психикой после смерти отца. Этого должно хватить, чтобы забрать мальчишку. Томми — помеха. Он отвлекает её внимание, заставляет её думать о ком-то другом. Я должен быть единственным, кто есть у неё. Единственным, кому она может доверять». Дальше шли фотографии. Рейлинн узнала их, ведь она сама показывала их Дэниэлу после того, как Томми забрали. Снимки, которые она прикладывала к заявлениям в суд, доказывая, что её брату с ней лучше, что она может о нём позаботиться. Сейчас они были исписаны мелким, каллиграфическим почерком. «Она плачет. Хорошо. Чем больше она плачет, тем сильнее нуждается во мне. Скоро она поймёт, что только я могу ей помочь. Только я могу её утешить». «Сегодня она благодарила меня за то, что я нанял адвоката для её брата. Она не знает, что я плачу ему не столько за работу, сколько за молчание. Если бы она узнала, что именно я — причина всех её бед… Но она не узнает. Никогда». Рейлинн зажала рот ладонью, сдерживая рвотный позыв. Перед глазами всё плыло, строчки сливались в сплошное чёрное пятно, но она не могла остановиться. Она читала, перечитывала эти строки и не могла поверить, что их написал человек, которого она любила. Которому доверяла. С которым собиралась прожить всю жизнь. «Завтра я сделаю ей предложение. Она не откажет. Я слишком хорошо её изучил — Рейлинн верит в сказки о вечной любви, верит, что я — её прекрасный принц. Она не видит, что я делаю, или не хочет видеть. Это не важно. Главное — она будет моей. И никто, никогда, не встанет между нами. Ни её отец. Ни её брат. Никто». На последней странице была приклеена фотография, которую Рейлинн не помнила. Она сама, спящая в их постели. Снимок был сделан явно без её ведома. И под ним надпись: «Моя. Навсегда». Рейлинн не слышала, как хлопнула входная дверь. Не слышала шагов в коридоре. Мир словно оглох, и единственным звуком в нём был оглушительный стук её сердца. Она стояла на коленях посреди спальни, сжимая в руках дневник, и не могла пошевелиться. — Рей? Голос Дэниэла раздался так близко и так внезапно, что она вздрогнула всем телом и выронила дневник. Страницы разлетелись по полу, открывая его аккуратный, каллиграфический почерк. Она медленно, очень медленно подняла глаза. Дэниэл стоял в дверях спальни. На его лице застыло странное выражение: смесь удивления и чего-то ещё, чего Рейлинн не могла распознать. А потом его взгляд упал на разбросанные по полу страницы, на старый телефон, на фотографии. И выражение его лица изменилось. Удивление исчезло. Сменилось чем-то тёмным, холодным, совершенно ей незнакомым. — Ты нашла мой тайник, — произнёс он. Голос звучал ровно, почти спокойно, но в нём появились нотки, которых Рейлинн никогда раньше не слышала. Нотки, от которых кровь стыла в жилах. — Что… что это? — её голос сорвался на хриплый шёпот, — Что всё это значит, Дэниэл? Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно, очень медленно, вошёл в комнату и плотно закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Это значит, — произнёс он, и его голос, всегда такой мягкий и тёплый, теперь сочился ядом, — что ты совала нос туда, куда не следовало. Рейлинн попыталась встать, но ноги не слушались. Она опёрлась рукой о кровать, подтянулась, чувствуя, как дрожат колени, как бешено колотится сердце. — Ты радовался смерти моего отца, — выдохнула она, и каждое слово причиняло боль, словно она выдирала их из собственной плоти. — Ты пытался отнять у меня Томми. Ты… всё это время ты… — Я делал это ради нас! — внезапно взорвался он, и его лицо исказилось гримасой ярости. Это было так неожиданно, так пугающе, что Рейлинн отшатнулась, вжимаясь спиной в стену, — Ради нашего будущего! Неужели ты не понимаешь? Твой отец был помехой! Он никогда бы не принял меня по-настоящему, он всегда смотрел на меня как на врага! А твой брат… — он скривился, словно само упоминание Томми вызывало у него отвращение, — он постоянно лез между нами. Требовал твоего внимания, твоей заботы, твоего времени. Ты должна была принадлежать только мне! — Ты сумасшедший, — прошептала Рейлинн. Она не узнавала человека, стоящего перед ней. Это был не тот Дэниэл, которого она любила. Это был кто-то другой. Кто-то жестокий, пугающий, с безумным блеском в глазах, — Ты болен. — Болен? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла, — Может быть. Но я люблю тебя, Рей. Я люблю тебя так сильно, что готов уничтожить любого, кто встанет между нами. Она сделала шаг к двери. Он перехватил её за локоть сильно, до боли. Рейлинн ахнула и попыталась вырваться, но его пальцы сжимались всё крепче, оставляя на коже красные следы. — Отпусти меня, — потребовала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Но внутри всё дрожало от ужаса, — Отпусти, Дэниэл. — Нет. Ты никуда не пойдёшь, Рей. Ты моя. И всегда будешь моей. Она ударила его. Размахнулась свободной рукой и влепила пощёчину, вложив в неё всю свою ярость и весь свой страх. Голова Дэниэла дёрнулась в сторону, и на мгновение он замер. А потом его глаза потемнели. — Зря ты так, — произнёс он тихо, почти ласково. И ударил в ответ. Кулак врезался ей в лицо с такой силой, что Рейлинн отлетела назад, ударившись спиной о комод. Острая боль пронзила позвоночник, в глазах потемнело, но она ещё успела подумать о ребёнке. О крохотной жизни внутри неё, о малыше, которого она так ждала и который теперь оказался в смертельной опасности. — Пожалуйста… — прошептала она, поднимая руки в защитном жесте, — Пожалуйста, не надо… Но он уже не слышал её. Он бил её. Методично, жестоко, с какой-то ледяной, расчётливой яростью. Кулаками, ногами, всем, что попадалось под руку. Рейлинн кричала, пыталась отползать, закрывалась руками, но удары сыпались со всех сторон, не оставляя ни шанса на спасение. Боль была повсюду. Она заполняла каждую клеточку тела, пульсировала в висках. Рейлинн уже не могла кричать, вместо этого она только хрипела, захлёбываясь кровью, которая текла из разбитого носа и рассечённой губы. Рёбра хрустнули под очередным ударом, и она застонала, сворачиваясь в клубок, пытаясь защитить хотя бы живот. «Господи, пожалуйста, — взмолилась она мысленно, потому что произнести это вслух уже не было сил, — Пожалуйста, пусть ребёнок выживет. Пусть он выживет». А потом наступила темнота. Больница встретила её белым светом ламп, запахом антисептиков и монотонным писком приборов. Первым, что она увидела, было лицо врача. То была пожилая женщина с усталыми глазами и сочувственно поджатыми губами. — Вы в больнице, мисс Ривз, — сказала она мягко, — Вас привезли четыре дня назад. Полиция уже занимается расследованием. — Что… — голос Рейлинн прозвучал сипло, еле слышно. Горло саднило, каждое слово давалось с трудом, — Что со мной? Врач помедлила. Опустила глаза, и Рейлинн почувствовала, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Она знала этот взгляд. Так смотрят, когда хотят сообщить что-то страшное, но не могут подобрать нужных слов. — Мы сделали всё возможное, — начала врач осторожно, — но… — Но? — Вы потеряли ребёнка, мисс Ривз. Мне очень жаль. Мир рухнул. Она даже не знала, кто это был: мальчик или девочка? Не придумала имя. Не купила первую распашонку. Не спела колыбельную. Всё, что у неё было, так это две полоски на тесте и любовь к крохотному существу, которого она никогда не увидит. И теперь этого не стало. Дэниэл навестил её на третий день после того, как она пришла в сознание. Он вошёл в палату с букетом белых роз и с таким скорбным, убитым горем лицом, что Рейлинн на мгновение усомнилась: а было ли всё то, что она помнила, реальностью? Может, это был просто кошмар, страшный сон, вызванный травмой? Но когда он заговорил, все сомнения рассеялись. — Рей, — его голос дрожал, а глаза были полны слёз, — я так виноват перед тобой. Меня не было рядом, когда на вас напали. Если бы я пришёл раньше… если бы я успел… — Что? — перебила она. Букет в его руках показался ей ядовитой змеёй, притаившейся среди цветов, — О чём ты? — Ты не помнишь? — он изобразил удивление, — Врачи говорили, что у тебя может быть амнезия… Рей, это был наркоман. Он вломился в квартиру, когда ты была одна. Ты пыталась сопротивляться, и он… — Дэниэл опустил голову, плечи его задрожали, — Он жестоко избил тебя. Соседи вызвали полицию, когда он попытался ограбить и их тоже. Его уже арестовали. Во всём признался. Рейлинн смотрела на него и не верила своим ушам. Она помнила. Помнила каждое мгновение того кошмара. Помнила его лицо, искажённое яростью. Помнила, как он бил её снова и снова, вкладывая в каждый удар всю свою безумную, извращённую любовь. Помнила, как он улыбался, когда она молила о пощаде. — Это был не наркоман, — сказала она тихо, но твёрдо, — Это был ты, Дэниэл. Он тяжело и скорбно вздохнул, как вздыхают люди, столкнувшиеся с несправедливостью. И посмотрел на неё с таким выражением, словно она разбивала ему сердце. — Врачи предупреждали, что у тебя может быть посттравматический стресс, — произнёс он с нотками печали в голосе, — Что ты можешь путать реальность и вымысел. Что подсознание могло подменить образ нападавшего на кого-то, кого ты знаешь. Рей, я понимаю, как тебе тяжело. Но ты должна бороться с этими ложными воспоминаниями. Я рядом. Я помогу тебе. — Ложными? — она не могла поверить своим ушам, — Ты хочешь сказать, что я всё это придумала? Что мой мозг решил обвинить тебя просто так? — Это не «просто так», — он покачал головой, всё с тем же терпеливым, скорбным выражением, которое, как она теперь понимала, было лишь ещё одной тщательно отрепетированной маской, — Ты пережила ужасную травму, потеряла ребёнка… — его голос дрогнул, и Рейлинн с ужасом поняла, что он говорит о её ребёнке, о их ребёнке, которого он же и загубил, — …твоя психика пытается защититься. И я не виню тебя. Я никогда не буду тебя винить. Он протянул к ней руку, и Рейлинн сжалась, вжимаясь в подушку. Этот инстинктивный жест, этот животный страх, который она не могла контролировать, заставили его на мгновение замереть. Что-то мелькнуло в его глазах. Что-то очень тёмное и недоброе, что она теперь отчётливо видела, но тут же исчезло, сменившись всё той же скорбной маской. — Я понимаю, — сказал он, одёргивая руку, — Тебе нужно время. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Я люблю тебя, Рей. И я знаю, что рано или поздно ты вспомнишь правду. Настоящую правду. Он ушёл, оставив букет на тумбочке. Рейлинн смотрела на эти прекрасные, невинные цветы и чувствовала, как внутри поднимается волна тошноты. Ложь. Всё, что он говорил, было ложью. Доказательства наверняка уже уничтожены, свидетели — если таковые вообще были — запуганы или куплены. Она была одна. Совершенно одна против человека, который имел деньги, связи и безупречную репутацию. Вечером того же дня к ней зашли полицейские. Они задавали вопросы мягко, осторожно, как разговаривают с жертвами. Но когда Рейлинн попыталась рассказать правду, тот, что постарше помрачнел. — Мисс Ривз, — сказал он, и в его голосе звучало искреннее, но такое бесполезное сейчас сочувствие, — мы понимаем, через что вы прошли. Но у нас есть задержанный, который во всём признался. Его отпечатки пальцев были в вашей квартире, в квартире соседей и на орудии нападения. У него история наркозависимости и нападений. А ваш жених… — он замялся, — у него железное алиби. Десятки свидетелей видели его на работе в тот день. — Это ложь! — воскликнула Рейлинн, и слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули по щекам, — Он всё подстроил! Я знаю, что это был он! — Мы понимаем ваши чувства, мисс Ривз. Правда, понимаем. Но без доказательств… — он развёл руками, — Если вы хотите выдвинуть обвинения против мистера… — он заглянул в блокнот, — мистера Хейла, вам понадобятся доказательства. У вас есть доказательства? — Нет, — прошептала она. — У меня нет доказательств. Полицейские ушли, оставив после себя только запах дешёвого кофе и ощущение полной, безысходной безнадёжности. Рейлинн осталась одна. Дни тянулись бесконечно. Она лежала в больничной палате, глядя в потолок, и пыталась найти хоть какую-то причину, чтобы жить дальше. Ребёнка не было. Дэниэл — человек, которого она любила больше всех на свете, — оказался чудовищем. Отец, который пытался её предупредить, был мёртв. Томми оставался единственным, что удерживало её на этом свете. Томми, который ничего не знал. Который вернулся из поездки и сразу же примчался в больницу, бледный от ужаса, с красными от слёз глазами. Который сидел у её постели часами, держа за руку и рассказывая какие-то глупые истории, лишь бы она хоть на секунду улыбнулась. Дэниэл тоже приходил. Каждый день. Приносил цветы и фрукты, разговаривал с врачами, изображал убитого горем жениха, который ни на шаг не отходит от постели любимой. Медсёстры смотрели на него с восхищением и жалостью. Какой замечательный молодой человек! Как он страдает! Какая трагическая история! Рейлинн не знала, кого он подкупил и что им сказал, но все её попытки обвинить его разбивались о стену недоверия и снисходительного сочувствия. Ей давали успокоительное, рекомендовали психотерапевта, говорили, что со временем ей станет легче. Никто не верил. Ни единая душа. А потом она выписалась. Вернулась в их квартиру. И поняла, что ей никто не поверит, у неё нет шансов. Дни тянулись медленно. Рейлинн притворялась. Улыбалась. Говорила то, что от неё ждали. Ела ужины, которые готовил Дэниэл. Смотрела фильмы, которые он выбирал. Позволяла держать себя за руку. Позволяла целовать себя. Позволяла думать, что всё возвращается в норму. Она ждала. Потому что она знала: если она попытается уйти сейчас, он остановит её. Если она попробует собрать вещи, он заметит. И больше не пыталась никому рассказать. В том числе Томми. Она не хотела, чтобы Томми нёс этот груз. Не хотела, чтобы он смотрел на неё с жалостью. Не хотела, чтобы он знал, какое чудовище жило с ними под одной крышей. Она хотела защитить его. Даже ценой собственного молчания. Она готовилась медленно, по чуть-чуть. Днём, когда Дэниэл был на работе, а Томми в школе, она собирала вещи. Не много — только самое необходимое. Документы. Немного денег. Несколько вещей для себя и для Томми. Она спрятала всё в багажнике старого Форда. Она сменила номера. Купила новые в интернете, на имя, которого Дэниэл не знал. Установила их ночью, когда он спал. Руки дрожали, но она справилась. Она выбрала день, когда Дэниэл должен был вернуться поздно. Сказала, что хочет приготовить ему сюрприз: ужин при свечах, как в старые добрые времена. Он обрадовался. Поцеловал её в лоб и ушёл на работу с улыбкой. Как только дверь за ним закрылась, она позвала Томми. — Собирайся, — сказала она, — Мы уезжаем. Томми смотрел на неё, широко раскрыв глаза. — Куда? — спросил он, — Зачем? Что случилось? — Мы уезжаем, — повторила она, — Надолго. Может быть, навсегда. — Но почему? — он не двигался с места, — Что происходит, Рей? Ты меня пугаешь. Она подошла к нему, взяла за руки. Посмотрела в глаза, такие же зелёные, как у неё, как у отца. — Мы с Дэниэлом расстаёмся, — сказала она, — Мы остыли друг к другу. Это бывает. Ничего страшного. — Остыли? — Томми нахмурился, — Но ведь свадьба через неделю. Он так заботился о тебе, когда ты была в больнице. Он… — Иногда люди понимают, что не подходят друг другу, — перебила она, — Мы оба это поняли. Но нам нужно время, чтобы побыть одним. Чтобы подумать. Поэтому мы уезжаем. — А Дэниэл знает? — спросил Томми, — Он согласен? — Это было совместное решение, — соврала она, и ложь обожгла горло, — Он понимает. Он хочет, чтобы я была счастлива. Томми смотрел на неё долгим взглядом. Она видела, что он не верит. Или не хочет верить. Но он был ребёнком. Ему было всего двенадцать. И он хотел верить, что сестра знает, что делает. — Хорошо, — сказал он наконец, — Я соберусь. Они уехали через час. Рейлинн села за руль старого Форда, который помнил её отца. Мотор завёлся с пол-оборота, будто ждал этого момента. Томми сидел рядом, сжимая в руках рюкзак с вещами. Он не задавал вопросов. Не спрашивал, куда они едут. Просто смотрел в окно и молчал. Она выехала со стоянки и направилась к трассе. Город остался позади. Потом пригороды. Потом бесконечные поля, которые тянулись до самого горизонта. — Мы едем в Новый Орлеан, — сказала она, когда они проехали первый час пути, — Там мы начнём новую жизнь. — Новую жизнь? — переспросил Томми. — Да, — она кивнула, — Без прошлого. Без старых обид. Только ты и я. Он помолчал, потом спросил: — А Дэниэл? Мы больше никогда его не увидим? Рейлинн сжала руль. — Не знаю, — ответила она, — Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. Томми кивнул и снова отвернулся к окну. Она так и не рассказала ему правды. Не смогла. Как объяснить брату, что человек, которого он считал почти отцом, на самом деле пытался от него избавиться? Как сказать, что его чуть не разлучили с единственным родным человеком по вине того, кому они оба доверяли? Как признаться, что она потеряла ребёнка, его нерождённого племянника или племянницу из-за того, что поверила не тому человеку? Она просто сказала: «Мы с Дэниэлом расстались». И Томми не стал расспрашивать. Только смотрел на неё своими малахитовыми глазами, в которых застыла тревога, и молчал. Они ехали быстро, ведь ей казалось, что Дэниэл преследует их. Что он вот-вот появится на горизонте и всё начнётся снова. Страх стал её постоянным спутником. Он поселился где-то в груди, не отпускающий ни на секунду. Страх перед Дэниэлом. Страх перед будущим. Страх перед самой собой — перед той наивной девчонкой, которая когда-то верила в сказки о вечной любви. Новый Орлеан встретил их шумом, духотой и джазом, льющемся из открытых дверей баров. Город казался живым существом — огромным, многоголосым, немного безумным. Город, где можно было затеряться, исчезнуть, стать никем. Город, который по каким-то причинам манил её с самого детства. Город, в котором у неё было убежище — квартира отца, в которой они ни разу не были, но ключ от которой она бережно хранила. Даже после смерти отец оставил ей пути отступления, словно заботясь с того света. Эта мысль согревала её и разбивала на множество осколков одновременно. Рейлинн быстро нашла работу в первом же попавшемся баре на Бурбон-стрит. Познакомилась с Камиллой — светловолосой барменшей с усталыми, но добрыми глазами, которая стала её первым настоящим другом в этом городе. Именно Ками была единственной, кому Рейлинн решилась рассказать правду. Случилось это поздно ночью, после особенно тяжёлой смены, когда они сидели в пустом баре, потягивая разбавленный виски, и Рейлинн вдруг поняла, что больше не может носить это в себе. Слова полились сами. Сбивчиво, хаотично, смешанные со слезами и долгими паузами. Она рассказала всё. Про Дэниэла. Про отца. Про Томми. Про дневник и фотографии. Про избиение и потерю ребёнка. Камилла слушала молча, не перебивая. А когда Рейлинн закончила, просто обняла её и сказала: — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. И Рейлинн разрыдалась у неё на плече. Впервые за долгое время она позволила себе плакать, не сдерживаясь, не пытаясь скрыть слёзы. Потому что в словах Ками было не просто сочувствие. В них было принятие. Понимание. Поддержка, которой ей так не хватало все эти месяцы. Рейлинн резко распахнула глаза. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было прерывистым, лицо мокрое от слёз. Она лежала в своей постели на болотах, в домике, который они делили с Томми, и не могла понять, сколько времени прошло. За окном всё так же светила луна, едва ли прошло больше двух часов. Сон. Это был просто сон. Вернее, воспоминание, которое она так долго пыталась похоронить и которое снова вырвалось наружу. Она села на кровати, обхватив колени руками. Дрожь всё ещё била тело, и Рейлинн никак не могла её унять. Холодный пот стекал по спине, и футболка неприятно липла к коже. В висках пульсировала тупая, ноющая боль, а сердце всё никак не желало успокаиваться. Прошел год. Год с тех пор, как она сбежала из Арканзаса, с тех пор, как её мир разлетелся на куски. А она до сих пор просыпалась в холодном поту, стоило только памяти подбросить очередной обрывок прошлого. До сих пор вздрагивала от резких движений, до сих пор не могла находиться в замкнутом пространстве с мужчиной, не чувствуя подступающей паники. Врачи, конечно, оказались правы. У неё был посттравматический стресс. И она действительно путала реальность с вымыслом. Но она помнила. Помнила всё до мельчайших подробностей. Воспоминания накатывали волнами, и она не могла им противостоять. Дэниэл. Его руки. Его голос. Его поцелуи, которые когда-то дарили ей тепло и покой, а теперь вызывали только тошноту и липкий, леденящий ужас. Как она могла быть такой слепой? Как она могла не замечать того, что творилось прямо у неё под носом? Отец предупреждал её. Он с самого начала говорил, что с Дэниэлом что-то не так. Но она не слушала. Она думала, что отец просто слишком её опекает, что он не может смириться с тем, что его маленькая девочка выросла. А он, оказывается, видел правду. «Прости меня, папа, — подумала она, глядя в темноту, — Прости, что не поверила тебе». Рейлинн обхватила себя руками за плечи, чувствуя, как по телу пробегает озноб. Не от холода, а от одиночества. От осознания того, что всё, через что она прошла, навсегда останется с ней. Шрамом на сердце, который никогда не затянется полностью. Она думала о Камилле. О том, как та обняла её в ту ночь, в пустом баре, когда мир казался одной сплошной чёрной дырой. О том, как она слушала, не перебивая, не осуждая, не пытаясь давать пустых советов. Просто была рядом. И этого «просто быть рядом» оказалось достаточно, чтобы Рейлинн не сошла с ума. «Ты самая сильная из всех, кого я знаю», — сказала тогда Камилла. Но Рейлинн не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя сломанной. Разбитой. Она боялась. Боялась доверять. Боялась любить. Боялась, что любой мужчина, который скажет ей доброе слово, на самом деле окажется чудовищем, скрывающимся под маской. Сколько раз она ловила себя на том, что сравнивает? Сначала неосознанно, а потом уже намеренно. Каждый мужчина, который проявлял к ней интерес, проходил через невидимый фильтр. Она искала в его чертах, в его жестах, в его улыбке то, что когда-то видела в Дэниэле. И если находила, пусть даже мимолётное, случайное сходство, немедленно отступала. Замыкалась в себе. Обрывала все контакты. Клаус не был похож на Дэниэла. Совсем. В нём не было ни капли той мягкости, которую она привыкла ассоциировать с безопасностью. Он был резким, жёстким, непредсказуемым. Он мог разозлиться из-за пустяка, мог сказать что-то обидное, просто чтобы посмотреть на реакцию. Но в нём было то, чего Рейлинн не находила больше ни в ком. Он не притворялся. Он был чудовищем и не скрывал этого. Он не пытался казаться лучше, чем есть. И именно это, как ни странно, внушало доверие. Потому что Дэниэл был идеальным. Слишком идеальным. И эта идеальность оказалась самой страшной ложью в её жизни. С Клаусом всё было иначе. Он не строил из себя рыцаря в сияющих доспехах. Он просто был собой со всей своей тьмой, со всеми своими демонами. И Рейлинн, сама того не осознавая, начала потихоньку, несмело доверять именно этой честности. Этой пугающей, обнажённой правдивости, за которой не скрывалось ничего, кроме того, что было на поверхности. А потом он сказал, что она выбрала Элайджу. И весь хрупкий карточный домик её доверия рассыпался в прах. Рейлинн провела ладонью по лицу, стирая слёзы. Она снова плакала из-за него. Из-за человека, который заставлял её чувствовать себя живой и одновременно разбитой вдребезги. Разве это не ирония? Она сбежала от одного чудовища, чтобы попасть в орбиту другого. И самое страшное было то, что она не могла понять, хочет ли она бежать снова. Да, он тоже причинял ей боль, ломал кости, душил. Но в самом начале знакомства, а не за пару недель до того, как собирался вести под венец. И с другой целью: он хотел не сломить её волю, а наоборот закалить, показать, что она способна за себя постоять. Показать ей её силу. Или она просто хотела в это верить? Она вспомнила как он укрыл её своей курткой, пока она спала. Вспомнила, как его пальцы коснулись её подбородка в ту ночь, когда она вернула ему эту чёртову куртку. И вспомнила, как он взбесился в баре, когда решил, что она предала его. «Он проверяет, потому что не умеет иначе, — сказала Камилла, — Каждый раз, когда он открывается кому-то, он ждёт удара. И чтобы защититься, он бьёт первым». Рейлинн закрыла глаза. Удивительно, но ей стало немного легче. Словно гной, который копился внутри неё годами, наконец начал выходить наружу. Отвратительно, больно, мерзко, но необходимо. Чтобы рана зажила, её нужно очистить. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли она когда-нибудь полностью доверять Клаусу. Не знала, сможет ли Клаус перестать видеть в каждом её жесте потенциальное предательство. Но, возможно, Камилла была права. Возможно, им обоим нужно было просто поговорить. Без криков, без обвинений, без попыток доказать, кто прав, а кто виноват. Рейлинн снова легла на кровать, натянула одеяло до самого подбородка и закрыла глаза. Завтра будет новый день. Она не знала, смогут ли они договориться, придут ли к соглашению. Или теперь до конца жизни будут лишь терпеть друг друга ради ребёнка Хэйли. Потому что она боялась. Но как ни странно, не его. Себя. Она боится, что снова ошибётся. Что снова поверит не тому. Что снова позволит кому-то подобраться слишком близко, а потом этот кто-то ударит её в спину. И на этот раз она уже не выживет. Но, может быть Клаус Майклсон — это именно тот, кому стоит дать шанс? Не потому, что он хороший. Не потому, что он заслуживает. А потому, что он сам, возможно, боится того же самого, быть отвергнутым, быть непонятым, быть преданным. Она не хотела жить с ним в ненависти. В конце концов, они члены одной семьи по воле судьбы. И в таком случае, лучше дружить, чем грызться при каждой встрече. Рейлинн медленно, очень медленно, стала проваливаться в сон без сновидений. В сон, который к её огромному облегчению больше не был отравлен прошлым. Наконец наступил долгожданный, пусть и временный покой.