Пятьдесят оттенков Демона

              «От Уоппинга до Вестминстера»! — кричала в лицо афиша, выплёскиваясь кислотно-пурпурным, ослепительно-зелёным и раздражающе жёлтым, будто помоями — прямо в глаза и лица.       — Да помню я. Помню. — Китти прошипела себе под нос, невольно опуская глаза к съёжившемуся, почерневшему листу под аккуратными носками своих ботинок. «От Уоппинга до Вестминстера». Когда красный на светофоре сменился зелёным, лист приглушённо шепнул. Этот жалкий звук тут же затерялся в шарканье десятков усталых ног.       Мрачные люди глаз не поднимали. Все спешили пересечь автостраду, все хотели побыстрее спрятаться от густого тумана, оседавшего в этом промозглом утре мелкой противной моросью. Не слышалось разговоров. Только шаги да изредка выстрелом редкий кашель.       Бесцветная человеческая масса. Пережёванная, переваренная, сплюнутая на асфальт. Китти пробиралась сквозь эту массу, внешне ничем не выделяясь. Одна из многих. Из-за спины на неё продолжала таращиться гигантских размеров афиша, в этой прогнившей реальности настолько же неуместная, насколько горячая восточная танцовщица в шелках и золоте рядом с открытым гробом.       В этом гробу чёртовых два с половиной года Китти отчаянно пыталась избежать разложения. Но разлагалась как все. Чувствовала во всяком случае, что это происходит и с ней неотвратимо тоже. Загнивающий город. Загнивающая столица загнивающей империи.       Китти со щелчком расстегнула карман пальто, вытряхнула на ладонь последний леденец из мятой зелёной коробки. По старой привычке раскусила. Губы и рот заполнились мятным холодом и воздух, который медленно втянула, ей показался теперь обжигающе ледяным. Китти вдохнула его поглубже. Урчало в животе. За последние месяцы Китти с ощущением голода свыклась, срослась и почти сроднилась. Она научилась его игнорировать. Точно так же впрочем, как и сотни других точно таких как она, самых обыкновенных простолюдинов.        «От Уоппинга до Вестминстера».       Вот уже третий месяц даже при наличии денег в Лондоне свободно купить ничего нельзя. Вернее не так. Нельзя на окраинах, в бедных районах нельзя ничего купить. В то время, когда привилегированная власть живёт, как жила, разъезжая на дорогих автомобилях, одеваясь в меха и привезённые издалека ткани, устраивая богатые приёмы и посещая чёртовы театральные премьеры, простолюдины с рассвета стоят в очередях за хлебом, крупой и кусочком масла. Но даже по карточкам продукты обычно заканчиваются раньше череды желающих их купить. Люди уже привыкли недоедать. А Китти?       Первые полгода Китти прожила в постоянном страхе. Выстраивая по крупицам новую жизнь под ложными именами, каждую минуту Китти ждала расплаты. Но время шло, а маленький выстраданный мирок не обрушивался на голову хлипким стеклянным домиком. Все будто позабыли о ней. Будто о ней никто никогда не знал. Будто не преследовал никогда мальчишка, дважды спасённый ею. Будто не болталась никогда над городом в цепких когтях Бартимеуса. Будто и не была умереть готова.       От той самонадеянной энергичной девчонки, что боролась когда-то в хилом Сопротивлении, даже воспоминаний уже практически не осталось. Китти повзрослела, закалилась, замкнулась и очерствела. Звали её теперь абсолютно иначе. Китти будто раздвоилась, распалась на две отдельные личности, одна из которых по счастливой случайности оказалась добровольной помощницей одинокого старого волшебника, ну, а вторая….       Со второй своей личностью Китти совладать не смогла в итоге.       Китти преследовала цель. Вполне определённую цель — замысел, безумный в достаточной степени для того, чтобы её интерес к нему с годами нисколько не ослабевал. Во имя претворения этого замысла Китти была готова работать без сна и отдыха, перешагивая через себя и наступая на горло собственным старым принципам.       Если бы кто-то из прежних её друзей знал. Если бы знали, что Китти играет теперь в волшебницу? Если бы знали, что изо дня в день Китти изучает самую мерзкую из наук, что собственноручно рисует пентакли, что учит языки и разбирается теперь в благовониях, наговорах, свечах и рунах. Если бы знали. Но все прежние друзья Кэтлин Джонс мертвы. Как и сама Кэтлин.       С того ужасного дня, в который едва не погибла множество раз, Китти ни на секунду не забывала мудрые глаза на юном лице мальчишки. За обманчивой внешностью ребёнка скрывались такие знания и опыт, какие в бесконечном своём невежестве Китти не сумела бы даже себе представить. Китти жалела порой, что он не окликнул в последний раз. Это было правильно — Китти понимала. Но всё равно жалела. Китти не хватило возможности с ним поговорить, обсудить важные вещи, которые она снова и снова прокручивала в сознании на протяжении этих лет.       Он стал глотком свежего воздуха, внезапным озарением, вспышкой осознания. Китти перевернулась изнутри. И мир её маленький переворошился-перевернулся тоже.       Бартимеус. Китти множество раз спрашивала себя. Почему он, столько твердивший о рабстве, о том, что хозяину своему ничего не должен и смерти его будет только рад, в последнее мгновение практически заставил её, было повернувшуюся спиной, всё-таки вернуться чтобы спасти Мендрейка? Нет, прямо он конечно же не делал ничего. Он не просил и даже не намекал. Но именно его выверенные, бросаемые с небрежностью слова тогда подтолкнули Китти.       Это не она — он не позволил чёртову мальчишке погибнуть. Он же потом походя и Китти сбежать предоставил возможность. Если бы ни его своевременные подсказки, новой бы жизни у Китти не было никогда.       Китти чувствовала странную связь. Чувствовала понимание. Если им удастся поговорить ещё хотя бы раз, если удастся встретиться…       Китти свернула в узкую улочку, едва не столкнувшись с тучным мужчиной в нелепой кепке. Мужчина даже не взглянул на неё. Выругавшись себе под нос, резко сменил направление. Китти на него не взглянула тоже. В Лондоне последних месяцев люди разучились друг друга замечать. В лица друг другу не смотрели, а уж в глаза — тем более. Война иссушила людей, война ожесточила. Каплю за каплей правительство сцеживало кровь собственной державы. Сперва молодую, а затем и досуха всё, что было. Люди не хотели идти. Людей агитировали, людей убеждали, ставили перед фактом и наконец — забирали силой. А люди? А люди протестовали.       Страна постепенно беднела. Становилось меньше рабочих рук, меньше продовольствия. Но больше поводов для бунтов и беспокойства.       На фоне получения еды по карточкам и глобальной нищеты попытки правительства как-то задобрить простолюдинов гуляниями и демонстрациями в Гайд-парке смотрелись жалко. Впрочем, день за днём женщины с пустыми глазами тянулись к полным котлам похлёбки.       Сперва раздавали мясо, затем — кашу с редкими ломтиками курицы. Теперь — к счастью густой и наваристый суп. С овсяными хлопьями и крупными кусками моркови. Китти тот суп ненавидела всей душой. Ей хотелось выплеснуть полную плошку в яркую театральную афишу. А лучше — в зажравшиеся правительственные рожи. В рожу самого Деверокса. Но Китти не могла. С тех пор, как лишилась постоянной работы, она как и все выживала супом.       А ведь Китти ещё повезло. У неё был мистер Баттон — тот самый одинокий волшебник, которому помогала и у которого потихоньку училась магии. Мистер Баттон ей ничего заплатить не мог, но регулярно поил чаем. И булочками с корицей подкармливал. Он, как и все волшебники, проблем с недостатком продуктов пока что ещё не знал.       Достаточно долгое время Китти работала в «Лягушке» — маленьком пабе, где собирались шахматисты и любители смелых пустопорожних бесед за кружечкой вечернего пива. А потом народ начал восставать. Бунты и стачки не привели ни к чему хорошему. Простолюдины смогли добиться только ухудшения условий. Теперь было запрещено встречаться группами свыше трёх персон. Исключениями стали очереди, над которыми постоянно кружили следящие шары и организованные правительством мероприятия — раздача еды, парады военнопленных, акции в поддержку военных действий. Тем же указом закрыли все бары и кафе. Некоторые продолжали работать на вынос, но Китти оказалась на улице. Без средств к существованию соответственно. Благо, кое-что она успела скопить. Но этого в перспективе было даже больше, чем просто недостаточно. Квартирка, которую она продолжала оплачивать, отнимала практически всё.       Иногда Китти несколько часов раздавала листовки. Она терпеть не могла все эти агитации. Она не хотела помогать правительству. Но Китти хотела есть, потому раздавала листовки около входов в метро. Хоть и платили за это ничтожно мало.       Горячее сердце Китти жаждало перемен, жаждало вырваться из той помойной ямы, в которую превратилась теперь страна. Единственный план Китти всецело зависел от Бартимеуса, а обучение проходило настолько медленно. Понадобится как минимум год, прежде чем Китти сможет провести вызывание самостоятельно. Этого года не было ни у страны, ни у Китти. В тот день, когда с ясностью это осознала, Китти сдалась.       Сдалась одна из её новых личностей. Скромная и тихая Лиззи Темпл продолжала теперь помогать волшебнику, а безработная, никому не известная Клара Белл приняла решение, что будет как прежде бороться. Будет бороться. Только теперь иначе.

***

      Стрелки застыли снова. Натаниэль ощутил это болью в груди, будто острые чёрные шпили вонзились в рёбра, распяв его, как бабочку на игле, призрачной тенью в небе.       Серость и кобальт внизу состязались с тьмой, трусливо отползая в подворотни от сотен оранжевых языков. Пламя текло как вода по улицам. Съеживались и обугливались гонимые ветром обрывки афиш, газеты. Груды опавших листьев пылали вперемешку со свежей кровью, и запах стоял ужасный.       Запах душил. Если бы Натаниэль не был мёртв, этот разъедающий густой, почти материальный запах его бы убил совершенно точно. Но Натаниэль уже был мёртв. Он, неосязаемый, бестелесный, медленно плыл над городом. Он уже ничего не боялся. И не скорбел ни о чём уже.       Он вглядывался в зарево пожаров, в руины домов, в вывороченные булыжники мостовых. Изломанные тела валялись вперемешку с битым стеклом, плыли лениво к морю по водам Темзы. Восковые бледные лица. В каждом из них Натаниэль читал изумление и отпечатавшийся посмертно единый на всех вопрос «почему? За что?»       Волшебник бы уже не смог никому ответить. Последним, что успел запечатлеть его отрешённый, бесстрастный взгляд, были тёмные волосы, распустившиеся страшным цветком на испещрённом трещинами асфальте.       Натаниэль смотрел на собственное тело. Тело его не дышало. Тело его не дышало уже давно.       Но это ведь в сущности было уже не важно?       Проснулся от толчка, от удара словно. Просто внезапно осознал, что сидит и, хватаясь за грудь с колотящимся в ней сердцем, жадно и рвано втягивает воздух через открытый рот. Волевым усилием свёл челюсти вместе, не без труда, но всё же расслабил мышцы. Плечи опустились. Руки опали. Волшебник застыл, ссутулившись — дезориентированный, всецело опустошённый, — в центре пустой постели.       Совладав наконец с головокружением, Натаниэль коснулся ногами мягкого ворса ковра. Встал, покачнувшись. Его знобило. Серенькое утро пробивалось сквозь наполовину задёрнутые шторы, и Натаниэль отрешённо уставился в это утро. Он полностью проснулся, но образы из сна всё ещё вспыхивали в сознании. Запахи, звуки. Волшебник прижал ладони к холодному стеклу и запрокинул голову. Он знал, что должен действовать. Слишком внезапно — знал. С этим осознанием, с этим болезненным ощущением он возвратился из своего кошмара в реальный мир.       Натаниэль прокусил губу. Просто для того, чтобы слегка отрезвиться болью. Лондон почему-то, зачем-то звал. Звал безотлагательно, прямо сегодня звал. Стрелки остановились и время вышло. Что будет делать там?       У Натаниэля не было весомого повода, не было причины, которую бы мог позволить себе озвучить. Было выворачивающее наизнанку, рвущее изнутри мощное притяжение. И волшебник подчинился этому притяжению.       Он улетит. Он улетит сегодня. Он улетит навстречу своей судьбе.

***

      Вечер расцветился мутно оранжевыми пятнами. Небо плевалось чем-то холодным, влажным — ни то стремительно тающим снегом, ни то ледяным дождём и в целом погода располагала лишь к одному желанию — с головой зарывшись в самое тёплое одеяло, поочерёдно тыкаться носом то в книжные страницы, то в ароматную чашку чая.       Китти не располагала ни книгой, ни чаем, ни одеялом. Она стояла в арке около давно разрушенных конюшен, вцепившись дрожащими пальцами в ручку переброшенной через плечо увесистой чёрной сумки. Пальцы дрожали от холода. Китти убеждала себя, что именно от него, щурясь из тьмы в редкие вспышки проносящихся мимо фар.       Внутренне Китти была абсолютно спокойна. Во всяком случае делала вид. Для самой себя. Волнами тошноты на неё то и дело накатывали давние воспоминания. О нет, Китти конечно же больше не так глупа и то, что она собирается делать сейчас — это конечно совсем не одно и тоже. Никто не погибнет. Даже если затея обречена на провал, всё обойдётся. Ведь Китти теперь мудрее. И Китти старше.       Шёпот в темноте: — Клара. Ты здесь?       Китти резко дёрнула головой, обозначая присутствие. От теней на противоположной стороне арки отделилась стройная фигурка в плаще. Китти не видела, но точно знала, что за спиной у неё болтается длинная коса. Пышная, рыжая и густая. Свои тёмные волосы Китти давно остригла и на эту великолепную косу смотрела всегда с долей разумного скептицизма. В сложной ситуации подобное приводит обыкновенно к неоправданному риску.       — Здесь. Не шуми.       Салли тряхнула головой, перебрасывая косу через плечо. Когда она приблизилась, в темноте блеснули зубы и глаза.       — Артур?       Китти передёрнула плечами. Не знает, мол. И в этот момент из развалин конюшни коротко мигнул карманный фонарик-ручка.       Их было трое — Салли, Артур и Китти. Всего-то трое. Китти понимала, что этого недостаточно, но большего не искала. С Артуром познакомилась три месяца назад. Вместе раздавали листовки и при общей замкнутости Китти как-то внезапно разговорились. Никакими особыми одарённостями новый знакомый не обладал — сквозь иллюзии не видел, магию в предметах не различал и даже сопротивляемости не имел. Талантлив Артур оказался совсем иначе. Острый и быстрый ум. Настолько изобретательного человека Китти ещё не встречала прежде. А вот глупышку Салли спасла по сути, невероятным усилием прикончив преследовавшего её мерзкого фолиота. Оставшись единственным кормильцем большой семьи, Салли промышляла мелкими кражами. Несколько часов вместе скрывались в каких-то щелях и дырах.       Так и набралась новая боевая команда Китти. Трое против всех. Прежде чем говорить, Китти постаралась незаметно сглотнуть, стиснула кулаки.       — Мы вероятно сегодня сделаем что-то… важное. Если… — хриплый шёпот сорвался и Китти тряхнула головой. На неё накатила дурнота. Снова дурнота. — Если мы преуспеем… — Это не тоже самое. Это — другое. Китти не была оратором. Китти говорить красиво никогда не умела. Не смогла и сейчас. — Лучше бы нам преуспеть, — закончила мрачно.       — Да уж. Мотивация, — неразборчивое бормотание Артура над самым ухом.       Китти отмахнулась. — Готовы? — Тут уж какая есть.       — А сама? — Салли теребила кончик косы в волнении. — Тебе удалось?       — Удалось конечно. — И нервным оберегающим жестом Китти прижала к себе сумку. Пять разнородных предметов с элементалями, которых собственноручно призывала минувшей ночью, вот уже несколько часов оттягивали плечо.

***

      Прежде чем отправляться на поиски Бартимеуса, Натаниэль некоторое время стоял, тупо провожая глазами скатывающиеся по стеклу крупные капли. Сквозь каждую из капель смотрел на небо, и небо в глазах мутилось.       Сколько простоял?       Волшебник не чувствовал себя бодрым, не чувствовал отдохнувшим. Он попытался смыть усталость, выплёскивая в лицо ледяные пригоршни, но стало едва ли лучше. Зеркало над умывальником показало лихорадочно пылающие щёки, поблёскивающие глаза и припухшую губу, которую по привычке мусолил, не замечая боли.       Спутанные волосы ниже лопаток. Натаниэль провёл по ним влажной ладонью. Это особо не помогло. Натаниэль к результату и не стремился впрочем. Он переводил взгляд с одного предмета на другой. На каждом фокусировался будто бы из тумана, каждый старался запечатлеть. Полка, цветные флаконы на ней, полная прекрасных воспоминаний большая ванна. Мягкое жёлтое полотенце. Ткнулся в него лицом. В этой секундной тьме из памяти снова всплыли картины смерти. Трупы на улицах, выбитые стёкла, развороченные мостовые. И собственное тело Натаниэля.       Снова всмотрелся в зеркало. Может он попросту не здоров и стоит вернуться в постель?        Пальцы вцепились в гладкую кромку раковины. Почему, почему эти образы неотступно его преследуют? Почему повторяются снова и снова? Почему после каждого сна он возвращается в реальность в таком раздрае? И что с ним сейчас?       Почему — Лондон? Что там может быть такого, ради чего Натаниэлю нужно туда вернуться? Картины из сна конечно же не более — чем результат собственной воспалённой фантазии Мендрейка. Но что, если сны дают подсказку? Ответ на вопрос, который волшебник не может разрешить?       Осознание опрокинулось на голову резко. Ударом в затылок. Натаниэль увидел его ужасом в собственном отражении даже прежде, чем мысленно для самого себя это попытался облечь в слова. В Лондоне действительно были вещи, которые могли бы ему помочь. Вещи, одну из которых Натаниэль никогда и ни за что больше не хотел бы держать в руках.

***

       «От Уоппинга до Вестминстера». Китти чувствовала себя гадко. Гадко за то, что делала — это противоречило её принципам, это расходилось с её мировоззрением. Бартимеус бы этого не одобрил. Почему мысль повторялась опять и опять в мозгу? Или одобрил бы… Китти всякий раз до хруста сжимала пальцы и зубы. У неё не было выбора. Не было других вариантов. И цель оправдала средства. Это ли не первый шаг ко дну? Это ли на кривую дорожку не первый шаг?       Китти проделала замысловатый жест. Цокнула языком, припоминая необходимые слова. Видели бы её… Видели бы сейчас…       Демон возник за плечом в окружении чего-то, смутно напоминающего комья кровавой слизи. Зеленовато бурые, комья пульсировали, вздувались пузырями и лопались с ни на что не похожим запахом. Китти нахмурилась. Не хватало ещё привлечь внимание этой ужасной вонью.       — Отставить, — рявкнула по-военному. Рядом наморщила вздёрнутый носик Салли.       — Выглядит это отвратительно.       — Вот видишь? — Китти погрозила существу указательным пальцем. С мерзким чвяком слизь втянулась внутрь красновато-бурой рептилии, и висящий в воздухе фолиот отдал шутливый поклон. — Да. Так лучше. — Как же она устала. Китти призвала фолиота несколько часов назад и только сейчас осознала, как сильно изматывает необходимость постоянно удерживать кого-то заклинаниями, опирающимися исключительно на внутренние силу и волю. Ей определённо недоставало опыта. И уверенности в правильности собственных действий Китти сейчас недоставало тоже.        «От Уоппинга до Вестминстера». Китти указала рукой на кричащую афишу, что маячила из-за сплетения чёрных ветвей, подсвеченная цветными огнями. Рептилия за плечом поскребла подбородок лапкой.       — Будет непросто.       Китти передёрнула плечами.       — Но это возможно?       — Я же не говорю «невозможно». Я говорю «непросто», мерзкая ты…       Оскорбление мимо ушей она предпочла пропустить и молча зашагала вперёд. Следом за ней семенила Салли.       Это оказалось практически невыполнимой задачей — тихо проникнуть внутрь. Последние зрители уже успели скрыться в ненасытном чреве здания театра и наверняка заняли положенные им по статусу места. Китти всего однажды была в театре. Это понадобилось ей для работы, и помнится всю постановку она проклевала носом. Времени впрочем клевать сейчас не было нисколько.       Укутанная заклинаниями, Китти пробиралась сквозь пыль и мрак бесконечного лабиринта технических помещений. Откуда-то сверху доносились разрозненные стоны нестройных скрипок. Китти то и дело хотелось чихнуть. Рядом прикрывала нос рукавом напарница. Китти опасалась за увесистый рюкзак, который она несла. Если Салли споткнётся, если упадёт, оступившись…       То и дело останавливаясь, они оставляли за собой коробочки и кувшинчики, связанные между собой тонкими проводами. Артур трудился над этой системой больше месяца, но Китти догадывалась, что в целом на её создание времени ушло гораздо, гораздо больше.       Взрывающееся вещество. Китти опасливо переступила колбу. Оставила рядом шкатулку с элементалью. «От Уоппинга до Вестминстера». Пьесу сегодня никто до конца досмотреть не сможет. «От Уоппинга до Вестминстера». Она улыбалась. Мрачно представляла, как вскоре театр взлетит на воздух. Со всеми его вычурностью, с кричащим пафосом, с ложами и балконами.       Распределить систему. Выбраться назад. Подать сигнал через радиопередатчик и активировать первый сосуд с огненной элементалью. Да. Это никак не походило на прежнюю деятельность сопротивления, но было в тоже время едино с этим.       Если перед началом операции Китти не могла совладать с волнением, то теперь её тело действовало быстро и чётко. Китти была всецело сконцентрирована на своей задачи. Чувства её обострились до предела и в то время, пока тело механически выполняло одно действие за другим, органы чувств Китти безостановочно сканировали всё, что окружало Салли, её и смертельно усталого фолиота.       Трое людей и демон. Грандиозность происходящего, сама смелость их замысла — это повергало внутренне Китти в трепет. Их было меньше. Меньше теперь, но могилы они не грабили. Они превратят в пылающую могилу всё действующее правительство. Если выберутся назад так, как проникли сюда — живыми. Если система не подведёт. Если Артур со своей стороны всё-таки сумел распределить ёмкости с горючим уже снаружи.       Шаркая в темноте, поднимались по узкой лестнице. Китти. Фолиот — впереди. Сзади тяжело, испуганно дышит Салли. Правительственные волшебники беспечны не были. Преодолеть внешнюю систему щитов оказалось трудно. К счастью внутри им уже ничего не встретилось. Разве что несколько протянутых над полом сигнальных нитей. Их переступили с лёгкостью. Туда и обратно. Китти скрестила пальцы. Сейчас они обогнут мрачную шахту, заполненную зловещего вида механизмами, преодолеют коридор с баллонами и мешками, прошмыгнут мимо запертых комнат, повернут около самого закулисья — и из приоткрытой технической задней двери повеет долгожданным вечерним воздухом. Китти уже почти представляла на губах влажный холодный ветер.       А потом за спиной вскрикнула Салли. Коротко. Тонко. Китти обернулась. Мгновенно обернулся и фолиот. В сердце вцепились холодные клещи страха.       — Непрошенные гости. — Тёмный человек. Невыразительные, неясные черты в полумраке. Зубы сверкают в улыбке. Пальто, костюм… — Не помню, чтобы вас приглашали на спектакль. — Китти застыла, готовая броситься бежать к спасительному выходу, готовая мчаться вперёд… Тёмный человек лениво накручивал на запястье длинную косу Салли. Китти бы не позволила себе снова кого-то бросить. Медленно, медленно, осторожно Китти скользнула рукой по своему бедру. — Я бы рекомендовал всё-таки этого не делать, моя дорогая. Уверен, у вас имеется прекрасный нож. Но он будет не к лицу ни вам, ни уж тем более вашей подруге.       Китти задохнулась. И Китти вздрогнула. Слишком знакомый голос. Слишком. Знакомый.       Здесь, как и в ту страшную ночь, пахло зловонной сыростью. Здесь, как и в ту страшную ночь, царил ужасающий полумрак. И тот, кто отправил насмерть когда-то, тот, кто своими ненавязчивыми советами дважды подставил Китти, сейчас угрожал, улыбаясь. И голова напарницы запрокидывалась всё больше. Салли пыталась бежать. Салли пыталась отбиться тщетно.       Китти приняла решение. Щёлкнула пальцами. Выплюнула слово приказа. Пальцем указала: — убей.       Рептилия, жалобно пискнув, слегка попятилась. Тёмный человек хохотнул. И вскинул свободную руку. Пальцами поманил: — поди-ка. Поди сюда.       Это и краткого мгновения не продлилось. Вздох. На Китти сокрушающим ударом обрушилось облегчение. Узы рассыпались. Её фолиот исчез.       — А теперь, когда нам уже никто помешать не сможет, я побеседую с вами, юные прекрасные леди.       — Вы. — Китти бы стоило попятиться, но в ярости она подалась вперёд. — Вы! Снова. Опять. Добрый мистер Хопкинс.       — Оу… — бровь в полумраке иронически изогнулась. — Юная прекрасная леди. Так мы знакомы.       — Вы. — Выхватив нож, Китти его метнула. — Даже. Забыть. Успели.       — Ай-ай-ай. Очень некрасиво с вашей стороны. — Серебристое лезвие дрогнуло между пальцами. Хопкинс с нечеловеческой реакцией выхватил его прямо из воздуха и, подбросив нож вверх, удобно перехватил за рукоятку. — Видите ли, спектакль в самом разгаре, леди. А мне бы не хотелось пропускать премьеру. Именно поэтому времени на ваше перевоспитание у меня нет. Так что я спрошу один раз: зачем вы сюда проникли?       Тут-то она наконец попятилась. Странное ощущение дежавю. Что-то было не так. Что-то изменилось. Интонации, осанка, манера говорить. Перед Китти стоял Клем Хопкинс. Это был он, да, совершенно точно. Но в тоже время она ощущала некое несоответствие. Что-то давило на неё, что-то неопределимое. Будто этот человек с телом и лицом знакомого ей мерзавца этим человеком не являлся на самом деле.       С яростным воплем Китти метнулась вперёд. И чья-то тяжёлая рука схватила её за шею. Вторая опустилась на локоть, толкнула, дёрнула. Утратив равновесие, Китти повисла на этих огромных руках безвольно. Сзади теперь ощущались живое тепло и мощь.       — Я обезвредил мальчишку. — Мрачный рокочущий голос. Салли сдавленно вскрикнула. Китти отчаянно выворачивалась, но прекратила это, внезапно ощутив могучий удар в лицо. — Кажется у нас намечалась некоторая диверсия.       — Забавно. Забавно. — Мистер Хопкинс ласково погладил Салли кончиком ножа по ключицам. — Так что же вы задумали?       — Даже если мы умрём. Так или иначе театр взлетит на воздух. — Салли дала петуха в конце, но Китти расценила её попытку, как очень не дурную. Хоть и бестолковую абсолютно.       — Ах. Это. Умоляю. Я конечно очень прошу прощения, но боюсь мне пришлось подобрать тот мусор, который вы здесь разбросали.       — Ублюдок! — Салли рванулась снова. Лезвие царапнуло кожу на её горле и к собственному ужасу Китти увидела тёмную каплю крови.       — Не испытывайте моё терпение. Я ведь могу перерезать вам глотку, милочка. — Она наконец затихла. Бледное лицо. Губы дрожат. От бессилия и страха Китти уже себя самоё не знала. — Так что вы, хотели втроём устроить переворот, а? Правительство уничтожить? — Хопкинс теперь обращался непосредственно к Китти. Где-то вышине слышалось тяжёлое дыхание огромного человека, который её держал. — Я бы даже мог сказать, что это похвально. Только не очень-то своевременно.       Третий человек появился из тени.       — Что тут у вас происходит, Клем? — Вспыхнувший свет ударил в глаза. Глаза заслезились, а голос человека, приблизившись, изменился. — Просто поразительно. Мисс Джонс. Не ожидал, что вы заглянёте к нам. Честно признаться я…       — Просто маленькое вторжение. Перерезать им глотки, Квентин?       — Что вы что вы. — Появление этого человека, этого… Квентина, царапнуло Китти гораздо глубже первого ужасного узнавания. Но, слишком обессиленная, она уже говорить не могла. Она не могла ни сопротивляться, ни говорить, ни думать. Просто висела в руках неподвижной тряпкой. Китти потерпела поражение. Снова, опять потерпела. И Китти теперь умрёт. — Это бы было как минимум неприлично. Думаю мисс Джонс заглянула полюбоваться моей великолепной премьерой. И это меня забавляет, Клем. Сопроводите пожалуйста нашу гостью в мою персональную ложу и позаботьтесь, чтобы она получила удовольствие от просмотра. А со второй девицей, — он неопределённо взмахнул рукой, — делайте что хотите. В отличии от мисс Джонс, её дальнейшая судьба меня ни сколько не интересует.

***

      Вместо набедренной повязки я сообразил себе яркий зелёный фартук. В сочетании с разнородной кухонной утварью, которой я сегодня с самого утра самозабвенно звенел, фартук смотрелся гораздо более уместно. Да и напоминающим о солнечном лете цветом своим бодрил.       Насвистывая себе под нос свадебный мотивчик одного исчезнувшего тысячу лет назад славного маленького народа, я с полным сознанием ответственности тщательно распределял по золотистым вафлям тёмную тягучую карамель. Рядом на столе уже поджидали свечи, а в кастрюльке на плите стоял шоколад с корицей. И, как вполне ожидаемо вы бы могли спросить, отчего же я так расстарался этим прекрасным утром?       Всё дело было в том, что несколько дней назад я абсолютно случайно выяснил дату рождения Мендрейка. Вот мне и захотелось устроить мальчишке какой-никакой сюрприз. Понятия не имею, почему. Конечно я знал, что многие люди отмечали дни своего рождения с грандиозностью и размахом, но за Лондонскими волшебниками подобного греха я раньше признаться ни разу не замечал. К этой вполне официальной дате они относились весьма потребительски. Это была точка отсчёта. Ни больше, ни меньше. Что же касается нас, духов, мы с подобными вещами дело имеем редко. Месяцы, дни недели, все эти календари — за тысячи лет моего существования они столько раз сменялись и перекраивались, что вспомнить когда, для примера, меня самого призвали, я бы уже никак, ни за что не смог.       Мальчишку мне тем не менее порадовать очень хотелось. Вот я и возился с простым, примитивным тортом. Сейчас закончу, свечи зажгу, налью шоколада в чашку — и наконец отправлюсь будить паршивца. Может быть сегодня даже придумаю что-то ему в подарок.       Призрачный, тихий, едва различимый звук. Я обернулся с вафлей и грязным ножом в руках.       Руки мои опустились.       — Нат? Ты чего подорвался? Ра…       — …Бартимеус. — Мальчишка опирался рукой о дверной косяк. Бледный, рассеянный и какой-то… полубезумный с виду, он мрачно сверлил меня большими-пребольшими глазами. — М… Бартимеус… — Вафля и нож полетели на пол. Я бросился к нему.       — Ты… не здоров? Нат. Что… случилось?       Он покачал головой.       — Нам нужен амулет Самарканда. Чтобы… Подобраться к Разрыву. И… — он сглотнул. Тело под моими руками вздрогнуло мелко. — Посох. Посох Гледстоуна. Чтобы. Его закрыть. — Вот тебе и сюрприз. Вот тебе и вафельный торт с карамелью. И шоколад. И свечи. — Мы возвращаемся в Лондон.       Выпустив его плечи, я отступил к холодильнику. Зелёный фартук бесследно испарился. Не было у меня больше настроение на всю эту солнечно яркую бодрость лета.       — Что, прямо сейчас? В пижаме полетишь?       Нат закусил губу. Я обратил в внимание на то, как сильно она у него искусана.       — Переоденусь конечно.       — Нат. — Мне захотелось с силой его встряхнуть и я вопреки опасениям всё-таки это сделал. — Мне не кажется, что ты в порядке. Ты можешь остаться здесь. Я принесу. Амулет Самарканда. Сам.       Хмыкнув, Мендрейк улыбнулся.       — Мы возвращаемся в начало? — И передёрнул плечами. — Нет. Полечу с тобой. — Вскинул ладонь прежде, чем я успел что-либо ему возразить. — Пожалуйста, не спорь. Не спрашивай, Бартимеус. Это. И правда. Нужно.       Позже я множество раз спрашивал себя, почему Натаниэль настолько отчаянно рвался в Лондон? Почему в то утро он, растерянный и больной, внезапно заявился ко мне на кухню?       Чувствовал ли он что-то? Чувствовал ли вопреки тому, что людям такая интуиция не дана? Этого я не знаю. Знаю только одно, если бы интуиция мне самому тогда подсказала хотя бы что-то, я бы ни за что не согласился с ним. Я бы связал его. Я бы усыпил. Я бы любой ценой заставил остаться дома.       Но интуиция ничего не сказала мне. И потому я кивнул. А когда силуэт мальчишки практически скрылся за поворотом, бросил почти обиженно:       — Да, и ещё. С днём рожденья конечно, Нат.       Он ничего не ответил. А может и не услышал. Просто исчез из виду.       Свечи так и остались нетронутыми. Так и остались лежать на столе в яркой, разукрашенной фейерверками праздничной упаковке.