Пятьдесят оттенков Демона

            Умиротворение и покой, безмолвие отвоеванного у вечности права на краткий отдых. Заслуженный, выстраданный отдых. Я вслушивался в тишину, вглядывался в замерший, мягкий, зыбкий в своей неясности полумрак. Рядом размеренно сопел бледный до синевы, вымотанный до бесчувствия Нат и я сомневался, что даже извержение вулкана из-под кровати смогло бы сейчас потревожить его глубокий сон. Даже во сне он цеплялся за меня — длинные тонкие пальцы сплелись с моими, голова покоилась на подушке, а нос прижимался к плечу, и я боялся пошелохнуться. Я бы мог сплясать заводной гопак прямо на этом развалившемся бесчувственном теле, не потревожив. Но я всё равно боялся дышать и двигаться. Я хранил его покой. И более ничего мне было сейчас не нужно.       Нат не спал больше трёх суток, и это были едва ли не самые безумные в моей жизни трое суток. В жизни пацана, не сомневаюсь, тоже, но Нат держался. Не знаю, на каких резервах. Всякий раз, когда я думал, что это — его предел, Мендрейк улыбался и будто открывал второе дыхание. А потом третье, четвёртое и триста сорок четвёртое. Мы оба их открывали.       Только когда вечерняя зоря третьего дня расцветила улицы и крыши оранжевыми отсветами, и город, убаюканный первой подступающей мирной ночью устало стих, Нат позволил мне наконец увидеть, какие больные у него глаза. Помню, как он опирался на моё плечо, пока в сопровождении Ребекки и Китти мы шли по одной из немногих уцелевших центральных улиц. Голова волшебника то и дело безвольно падала вперёд, а ноги заплетались, но Нат снова и снова вскидывал голову и сопротивлялся моим попыткам просто понести его на руках. Он знал: Китти, Ребекка и прочие устали не меньше. Им вероятно удалось урвать хотя бы несколько часов сна — мы оба видели, как Китти прикорнула просто в углу тускло освещённого коридора, и оба укутывали её собственной курткой. Хотя бы на пять минут. Нат же не спал ни одного мгновения, но всё равно тогда продолжал усердствовать в тщетных попытках казаться бодрым.       Это конечно же было не так. Волшебник выжал себя досуха. Он выжал и меня, если сказать по чести. Но мог ли я за это его винить. В конце концов… ведь вместе мы совершили невозможное. А потом ещё более невозможное. И ещё. И вместо того, чтобы принимать почести и хвалы, принялись в числе остальных разгребать оставшийся после хаос.       Мы не всё время проводили вместе. Несколько раз Нат отправлял меня с призванной группой духов различной степени могущества заниматься теми или иными безотлагательными вещами. Я не возражал, однако не находил себе места от беспокойства.       И вот мы остались наедине. Только вдвоём — на пороге маленькой гостевой спаленки в скромном домишке Ребекки Пайпер. И нам не было нужно никуда мчаться и бежать, не было нужды никого спасать. При виде кровати Нат споткнулся. Я поддержал его и наконец подхватил. Лёгенький и безвольный. Кажется за эти безумные дни он потерял несколько килограммов. И ничего удивительного. Все они, люди, при бешенной нагрузке почти ничего не ели.       — Надо же. Мы справились. — Нат бормотал мне в шею. Он пытался держать глаза открытыми, но это удавалось ему с переменным успехом. — Я думал: это никогда не кончится.       — Оно и не кончилось.       Нат широко зевнул.       — Мне… нужно. — Снова зевнул. Замолчал.       — Нужно ему. Ты пахнешь хуже свинопаса.       Думаю, что Мендрейка это тогда волновало тоже. Или не волновало. Не знаю. Пока я осторожно стаскивал с него безнадёжно испорченную одежду, Нат успел отключиться и даже начал чуть слышно похрапывать. Напротив окна обнаружилась ведущая в смежный санузел дверь. Всё то время, что я купал Мендрейка, он то и дело открывал глаза, но взгляд его ни на чём конкретном не фокусировался. Нат бормотал, что уже не спит — и вырубался снова.       Маленький мальчик. Самый, вероятно, могущественный волшебник из всех, кого я за последние тысячи лет встречал. Безвольного, обнажённого я бережно укладывал его под тяжёлое пуховое одеяло, гладил по влажным волосам и не переставал изумляться. Откуда он такой только свалился на мою голову? Как мне вот это «сокровище» только вообще досталось?       А потом он вдруг дёрнулся. Пальцы что есть сил сжали моё запястье, тёмные осмысленные глаза уставились в моё лицо и Нат потянул к себе. Я, не сопротивляясь, улёгся рядом. Всё равно собирался поступить именно так. Нат опирался на локоть. Уголки губ подрагивали. Усталость никуда не исчезла, но волшебник снова боролся с ней.       — Я думал о смерти, — сказал он наконец неразборчиво. Тихо и невнятно. Но глаза его блестели в полумраке. — Мы оба могли умереть.       — От этого никто не застрахован. Спи.       Нат покачал головой. Было так странно — видеть его снаружи и представлять, что именно прямо сейчас происходит внутри него — в теле и мыслях. Как ворочается разум, как сокращается сердечная мышца, как импульсы пробегают по нервам.       — Я знаю. Но я о другом. Я. — Веки опустились и Ната слегка качнуло. Я даже успел подумать, что всё-таки сон одолел его. Не одолел. — Я тебе ни разу не говорил. И ты не говорил. — Пальцы соскользнули с моей руки и тут же нашарили её снова. — А я хочу услышать. — Нат улыбался. Более всего он сейчас походил на пьяного, но только смертельная усталость заставляла его казаться сейчас таким. — Ты прятал. А я всё равно всё видел. — Он придвинулся ближе, прижался, всмотрелся. Это заставило меня невольно вздрогнуть. — Скажешь?       Молчание. Зыбкое и хрупкое. Нат продолжал смотреть на меня и сопротивляться сну. А я сопротивлялся его желанию. Почему? Я ведь понимал, чего он хочет. Но глотка моя смёрзлась, а губы срослись. Слова, о которых волшебник меня просил, надёжно замуровались внутри.       — Ты и так знаешь. — Я погладил его по волосам. Длинным и влажным. — Спи.       Нат отстранённо водил по моей ладони, а потом тесно переплёл наши пальцы.       — Я хотел сказать тебе. Вслух. И я жалею, что не говорил раньше. — Тени от ресниц опустились на его щёки. Нат на мгновение зажмурился. — Я люблю тебя. — И вспыхнул. Пожалуй и ему было сказать не легче.       Он явно ждал, что я отвечу. Ждал без улыбки. Зажмурившись, просто ждал. Думал наверное, что повторить вслед за кем-то гораздо проще. Но проще не было.       Я опрокинул его на спину, мягко поцеловал — губы, подбородок и кончик носа, тёмную от колючей щетины щёку. Нат тяжело вздохнул.       — Я люблю тебя, — сказал я негромко, когда дыхание волшебника выровнялось, а рот приоткрылся. Но этого Мендрейк конечно уже не слышал. Он крепко спал. И я оберегал его сон. От всего на свете. Потому что я любил его. И я был готов тысячу раз снова сразиться с воинством Ноуды. Только бы мой дорогой волшебник мог продолжать вот так безмятежно спать.

***

      Она бы хотела проснуться. Просто, проснувшись, понять, что это кошмарный сон. Она уже умерла. На самом деле она была мертва уже давно, и эти мучительные дни просто продолжались и длились её агонией. Она не могла двигаться. Она не могла говорить. И думать полноценно теперь ей не удавалось тоже. Наверное впервые она боялась настолько сильно. И впервые она настолько же сильно мучилась.       Она не привыкла чувствовать себя жертвой. Она не привыкла быть беспомощной. Дрожать в углу, стоять в арьергарде, прятаться за спинами, молча покоряться — это не про неё. Она умерла, сражаясь. Хотела бы умереть. И в самоубийственном порыве она сделала для этого больше возможного. Больше, гораздо больше, чем можно себе представить.       Но её обезоружили, обездвижили, бросили на пол у трона демона. Даже тогда не сломили. С пола на потолок она продолжала смотреть ненавидящими глазами. С яростью билась, как рыба, в незримых путах.       — Ты примешь в себя одного из нас. Она плюнула. Никогда так не делала, никогда себе такого не позволяла, но плюнула. Выгнулась, кошкой шипя, ударилась затылком о ледяную, бездушную гладкость пола. Она выбирает смерть. Она выбирает смерть, и никто, ничто не заставит её переменить своего решения. — Ты примешь в себя одного из нас, — повторило тело Мейкписа. Эти слова распороли царящий повсюду гвалт.       — Но владыка. — Это возразил другой демон. Тот, что обездвижил её. Тот, что уничтожил её слугу. — Она смутьянка. Она лишила нас нескольких…       — Она единственная сильная духом женщина в этом сброде. И она примет одного из нас в себя. И почтёт это за честь. Или за наказание.       И снова она зашипела.       — Я ни за что не прочту заклинание.       — Вот видите, Владыка. Проще её убить.       Пухленькая ручка ударила подлокотник.       — Я принял решение, Факварл! — громыхнуло в зале. Прочие демоны замерли и притихли. На несколько мгновений повисла гнетущая тишина. — Если она не сделает этого сама, значит ты прочтёшь заклинание вместо неё. Мы оба понимаем, что это тебе по силам.       Это действительно было ему по силам. Она помнила, как её бросили в центр круга. Помнила слова, которые конечно же понимала. Помнила боль и страх. Помнила, как жгло глаза. Она плакала? Неужели плакала? Прежде она никогда не позволяла себе ни одной слезы.       Она знала, что уже умерла. Знала, что смерть её лишь отсрочена. Тело её притаилось в ночи, сидя под окном невзрачного домишки с покатой крышей. У неё украли тело. У неё украли память. Всё, чем когда-то она владела, присвоил демон. И он как хотел распоряжался ею. Но точно так, как он читал каждое, самое интимное её воспоминание, так и она знала его чаянья и стремления.       Воинство уничтожено. Владыка пал. Но завладевший ею демон давно научился терпению. Он выжидал. И будет выжидать столько, сколько потребуется.       За тёмным окном на широкой кровати лежали двое. Демон смотрел на двоих сквозь её глаза. И снова и снова в поникшей сейчас голове повторялось имя. А с именем вместе сладкое до судорог, горькое до рвотного спазма, колкое слово «месть».

***

      Ночь промелькнула тенью, а Нат всё спал. Он потратил действительно много сил, и теперь его организм восстанавливал утраченное. Сколько бы времени на это не потребовалось. Я обнимал его. Тихо лежал неподвижно рядом — порой погружался в воспоминания, но чаще оставался в «сейчас» и «здесь», рассматривая простой белёный потолок, единственную картину на противоположной стене — маленький кораблик с алыми парусами в ласковых рассветных лучах на безмятежном море, жёлто-сиреневый лёгкий тюль, хрустальные вазочку и лодку на прикроватном столике. Почему я сейчас рассказываю вам именно об этом, тогда как интересует вас наверняка абсолютно иное? Возможно потому, что в бессмысленном созерцании сущность моя отдыхает тоже. А ещё по той простой причине, что мне на самом деле практически нечего рассказать.       Как всё закончилось? — не знаю. Я до конца не знаю на самом деле. И это, африт меня дери, обидно. Нет, ну только представьте себе — вы совершаете один из величайших подвигов в вашей жизни, вы готовы петь дифирамбы в свою честь, возводить себе памятники, слагать гимны и воздавать всевозможные почести. Но вы не можете, потому как свершение величайшего деяния прошло мимо вас. Почему, спросите вы — да потому что мне в тот момент было уж слишком плохо.       Помню, как Нат просил у меня прощения. Помню, как вдавался в пространные объяснения. Помню бледное лицо Китти и огромные зрачки в круглых от изумления и ужаса глазах Ребекки. А ещё в моей памяти отпечатался Ноуда — беснующийся в котловане яростный монстр. Нат боялся привлекать его внимание. Он собирался раскалывать пространство прямо над ним. И снова просил прощения.       Он был первым, кто это совершил. Первым и единственным. Не думаю, что тот ужасный Разрыв Союза появился именно таким образом, но долгая работа с ним позволила Мендрейку полностью осознать природу этого удивительного явления. И теперь он призывал Иное место через мою с ним связь. Я улавливал обрывки причудливо переплетённых слов, чувствовал, как искажаются стены стихий, чувствовал — именно Нат искажает их. И висел на грани наших миров, будто младенец на пуповине. И сила моя утекала в Ната. А потом и сам он на миг оказался со мной где-то на той же грани — именно там, вероятно, где некогда упоминаемые Птолемеем жрецы встречались с дружественными им духами.       А Ноуда бесновался. И топал, и рычал… Яркие огни вспыхивали под куполом, будто осколки звёзд. Или то мерцало в наших туманящихся болью глазах? Мы отдавали всё. Мы чувствовали себя глупцами, пытающимися сдержать мчащийся скорый поезд мизинцем одной руки, хрупкой соломинкой, возомнившей себя плотиной, единственным бойцом, грудью отводящим ведомый врагом таран. Но мы продолжали держаться. Нат продолжал держаться. Я же от боли себя самого не помнил. Меня тянуло во все стороны, связывало, выкручивало. Если бы мог, я бы тогда кричал. Но наш общий рот был занят монотонным речитативом. А причудливые огни вспыхивали всё ярче и ярче. Я сосредоточился на них — жёлтые, зелёные, голубые.        «Ты помнишь тот Новый год? — Он утешал меня. Каким-то невероятным образом Натаниэлю на это хватало самообладания и сил. — Ты помнишь, как мы танцевали тогда? Помнишь, как ты принёс первую медузу и как насмехался надо мной? Магию без магии помнишь? Помнишь фейерверки?»       Я это конечно помнил. И вспоминал. И видел, как лопнула сама ткань этого мира. Видел, как вскинулся в испуганном изумлении в своём котловане монстр. Прямо над ним расплывалось пятно Разрыва. И это пятно тянуло в себя, засасывало воронкой водоворота. Ноуда вопил. Наше тело падало на колени. Нат дрожал и потел. В нашем рту чувствовался кровавый привкус, потому что кто-то из нас прокусил губу, а ещё потому, что из наших ноздрей капали на подбородок и грудь тёплые струйки крови.       Дальше и рассказывать нечего. Заканчивал Нат с посохом. Практически без меня.       Потом нас куда-то несли. Над нами хлопотали Китти и Ребекка, а Нат геройствовал. Оказаться вне его после всего случившегося было всё равно, что остаться голым. Но я привык. И даже достаточно быстро восстановился. Сам уж не знаю, что стало тому причиной, но, полагаю, Нат.       Так и закончилось великое восстание Ноуды и Факварла. Всё ещё не понятое мною до конца и уж совершенно точно не принятое, оно оставило за собой трупы и разрушения. А трупы и разрушения — это самая рутинная для меня картина. Я их обыкновенно создаю. Или устраняю.       Следующие часы занимался вторым. Империя давно истекала кровью. На то, чтобы навести в ней порядок, понадобятся месяцы, а может быть даже годы.       Нат пошевелился во сне. Слабо застонал — и распахнул глаза. Тут же прижался теснее.       — Доброе утро.       — Вечер. — За тюлем и окном действительно клубились сумерки. Нат медленно моргал. Не вполне проснувшийся, он всё ещё соображал достаточно слабо.       — Сколько же я?..       — Сутки. Примерно.       — М… Кто-то приходил? Наверное нужно… пора… — Волшебник вяло дёрнулся, порываясь подняться. Я слегка придавил его к матрацу.       — Лежи, герой. Ребекка заглядывала. Принесла завтрак.       — Ребекка? — Он наконец-то понял, что голый. — Ой. — А потом понял, что я обнимаю его в постели. В чужом доме и в чужой комнате. «ой» повторилось.       — Все и так всё понимают. Но я никого особенно не шокировал. — Нат усмехнулся.       — Я люблю тебя. — Вместо ответа я закатил глаза, и тонкий указательный палец ткнулся мне между рёбер. — Разве нам не стоит освободить эту комнату? Мы как-никак в чужом доме.       — Мы спасли этот чёртов город, так что вернём Ребекке спальню тогда, когда захотим. И валяться будем столько, сколько захотим.       — Валяться. — Нат протянул по слогам, широко зевнув. — Мне нравится эта идея. Не вылезать из-под одеяла ещё целую вечность. Забаррикадируемся здесь, а если кто-то придёт нас выковыривать, ты их сожрёшь.       — По-моему идеально.       — Не верю, что всё закончилось. Столько. — Потягиваясь, он выгнулся в пояснице, и вдруг из томно-ленивого стал необычайно серьёзным. — Я думал, что умру здесь. А всё закончилось.       Не знаю, почему, но мне захотелось его ударить. Ударить и обнять. Крепко. До хруста.       — Придурок. Думал он. А мне не говорил. И потащил сюда.       — Извини. Не злись.       Всё-таки я обнял его. Обхватив поперёк туловища, практически подгрёб под себя. У меня не находилось слов для того, чтобы передать ему, насколько я зол на самом деле. И как постфактум, теперь, в безопасности и уюте сущность моя содрогается запоздалым ужасом. В первую очередь за него. За него, дебила.       Нат что-то слабо пискнул, и его колючая щека потёрлась о мою грудь.       — Да. Я знаю. Я тоже тебя люблю.       — Идиот. Именно поэтому и должен был мне сказать.       — Должен. Возможно. — Отстранившись от меня, Нат пробежал пальцами по моей щеке. — Но ты бы ни за что не полетел тогда. — Он был прав.       — Впредь ты будешь говорить.       — Впредь. Хорошо. — Нат почему-то мелко вздохнул и вздрогнул. И улыбнулся мне. — Мне срочно нужна бритва. По-моему я ужасен.       — По-моему ты ужасен всегда.       Волшебник рассмеялся низким, гортанным смехом. Пальцы с моей щеки переместились к подбородку и там осторожно сжались.       — Не сомневаюсь. А ещё у меня ужасный голос. И походка ужасная. И слюни я во сне пускаю. И вообще я тебя раздражаю. И как ты меня только такого терпишь…       Через мгновение он оказался на спине, а я, нависая сверху, всматривался в его улыбающееся лицо.       — Сам не знаю. — А потом я поцеловал его. Требовательно и жадно.       — Думаешь Ребекка простит? — озорно подмигнул он в промежутке между поцелуями, цепляясь за меня и тяжело дыша.       — Думаю Ребекка уже смирилась.       Честно говоря, нам на Ребекку было плевать. Обоим. Даже если бы она стояла карающим ангелом над нашими головами. Мы выдержали достаточно испытаний. И мы наконец заслужили это — просто возможность наслаждаться друг другом. Просто возможность чувствовать, что оба мы живы. И радоваться этому. Будто бы в первый раз.       Слияние изменило нас обоих, изменило наше восприятие друг друга. Больше не осталось границ, и в наших обоюдных чувствах теперь появилось множество новых граней. Мы не спешили, не набрасывались. Мы уже и так обладали друг другом в достаточной степени. Я покрывал поцелуями и касаниями шею и грудь волшебника, я перебирал пальцами его волосы, вслушивался в прерывистое дыхание, в сердце под моими руками. И я преклонялся перед ним. Впервые я был полностью покорён. Этим разумом, этой стойкостью, этой невероятной, неподражаемой силой духа.       Его лицо пылало. Пылало как всегда. А глаза светились. Светились отражением моих о нём мыслей.       Я люблю тебя. Три простых слова. Я готовился их произнести, я собирался, но всякий раз это мне почему-то не удавалось. Я люблю тебя. Что может быть проще?       Он вздрагивал подо мной, и прижимался ко мне. И он был моим. Моим — я это точно знал и в этом нисколько не сомневался. Но взять и сказать не мог. А Нат двигался мне навстречу, зовя по имени. И я вторил ему. Я никогда ничему не позволю случиться с Натом.       Вымотанный и довольный, как обожравшийся сливок кот, Нат раскинулся на спине. Наши головы покоились на одной подушке — лбом ко лбу, носом к носу, и волшебник поглядывал на меня сквозь полуприкрытые веки. Он затащил мою руку себе на грудь и лениво её поглаживал.       — Я уже сегодня говорил, что люблю тебя? — Я чувствовал движение его губ своими. Внутри разливалось тепло. Я непозволительно размяк. Окончательно размяк, и с этим уже не мог ничего поделать. Я не мог признаться ему, что снова и снова мне нравится это слышать. И я отгородился.       — Более, чем достаточно. Тебя, я гляжу, прорвало.       Нат хмыкнул. Я ощутил его мимолётную улыбку, ощутил, как сморщился его нос. Ресницы слегка дрогнули.       — Нисколько не достаточно. — Его ладонь накрыла мою. Глаза волшебника окончательно закрылись и он медленно втянул воздух носом. — Ты пахнешь кофе на песке. — Что за странная привычка меня нюхать, да ещё и пытаться анализировать? Самый привычный и правильный — запах серы. И вообще-то ради приличия мне следовало бы… — Только попробуй.       — А что я? Я ничего…       Фыркнув, Нат слегка отстранился.       — Мы собирались забаррикадироваться в этой комнате. Так что не надо портить тут воздух. — Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. Я, передёрнув плечами, изобразил на лице уныние. Какое-то время Нат, опершись на руку, задумчиво меня изучал. — Я не хотел причинять тебе боль. — Скрестив ноги, он наконец просто уселся рядом. Я продолжал лежать, глядя на него снизу вверх, и с этого положения он казался мне непередаваемо несчастным.       — Это была необходимость. — Он кивнул. — Да и, к тому же… бывало и хуже, знаешь ли. Правда редко. И сейчас вот так сходу пример привести не могу. Но наверняка бывало. — Я постарался говорить небрежно, но судя по всему Мендрейка не успокоил.       — Я обещал самому себе, что никогда. И обещание нарушил.       Я дёрнул его за руку. Нат покачнулся, вскрикнул — и повалился рядом.       — Тебе было не легче. Так что забудь. И вообще. Я пошёл на это только потому, что… — Тёмные глаза смотрели на меня выжидающе, а проклятые слова снова зацепились где-то внутри, как рыбацкая сеть за карал, и вытащить их наружу, не оборвав, у меня не получилось снова. — Если не мы, то кто вообще?       Теперь снизу вверх на меня смотрел он, и ладонь его в задумчивом отстранении изучала моё лицо.       — Когда-нибудь ты скажешь. — Он как слепец вёл пальцами по скуле, спускался к шее, возвращался на подбородок, исследовал губы и нос на ощупь. Мелькнула крамольная мысль обрасти чешуёй, но я отогнал её прочь.       — Когда-нибудь. Возможно.       Кивок в ответ. И в этот момент в двери настойчиво постучали. Мне бы конечно хотелось послать любого посетителя самым далёким лесом, но тот факт, что находимся мы в чужом доме заставил меня с ворчанием поплестись на звук и всё-таки высунуть нос наружу.       В слабо освещённом коридоре стояли Ребекка с Китти, и если первая чуть-чуть рассеянно улыбалась, глядя на меня усталыми глазами печальной лани, то вторая постоянно косила, пытаясь заглянуть через моё плечо в образованную приоткрытой дверью щель. Я игнорировать попытки не стал.       — Могу поощрить любопытство. Но голый Мендрейк — не самое аппетитное зрелище. Приветствую, дамы. — Китти хихикнула, а Ребекка покраснела. Тут-то я наконец обратил внимание на то, что именно держит в руках наша гостеприимная хозяйка.       — Мы привезли его рюкзак наконец. И я подобрала некоторую одежду. На глаз. Думаю она ему понадобится. — Ну да. Это они своевременно, ибо прошлая одёжка Ната восстановлению не подлежала, С собой же он притащил только посох, амулет и своё драгоценное гадательное зеркало. А посохом посох, как говорится, не прикроешь. Гм… Как они только рюкзак разыскали-то? в суматохе минувших дней я уже и сам успел позабыть, где именно видел Мендрейковы пожитки в последний раз.       — Заботливые женщины — это просто прекрасно, — констатировал я спустя несколько минут вежливых расшаркиваний, бросая рюкзак у кровати. — Надеюсь ты додумался положить запасные трусы, а?       — Надейся. — Нат замотался в одеяло до самого подбородка и взгляд его был задумчив. — Мне бы стоило их поблагодарить.       — Угу. Вот и поблагодаришь. Завтра. — И я протянул ему чашку шоколада, принесённую Ребеккой ещё утром. Равно как и прочая снедь, шоколад под моим щитом остался первозданно горячим.       — Ну надо же… как только догадались? — Он был голоден, и отрицать этого не стал. Просто набросился на еду, как изголодавшаяся гиена.       — Пришлось их немного проинструктировать.       Я наблюдал акт желудочного удовлетворения в неком подобии умилённого отвращения, опершись коленом о край кровати и потроша рюкзак. Содержимое его оказалось весьма полезным, однако же вспомнить, кто из нас что туда запихивал, я, хоть убей, не смог. Нат тем временем задумчиво вертел в руках золотистую булку. Именно с таким выражением лица рассматривал когда-то Птолемей новые таблички и свитки. В меня даже закралось смутное подозрение — уж не скрывается ли где-то в пушистом тесте некое запретное знание. Знание не скрывалось.       — А знаешь, — Нат разломил булку и мелкие крошки посыпались на кровать, — они ведь уговаривали меня стать премьер министром.       Я даже сперва не воспринял эти слова всерьёз. Премьер министр. С шоколадными разводами на губах, недоеденным омлетом и кончиком носа в кетчупе. Именно к последнему я с присущим мне красноречием внимание мальчишки и привлёк. Но Нат почему-то даже не улыбнулся. Я где стоял, там и сел, позволив рюкзаку грохнуться на пол рядом. Если учесть обстоятельства, если учесть, что мы с Мендрейком не так давно совершили, такое предложение не только очевидно, но и вполне предсказуемо. Но где-то внутри меня поселилась тяжесть.       — Думаю ты справишься. В конце концов…       Нат осторожно отставил остатки трапезы в сторону и, перебравшись к краю кровати, улёгся на живот.       — Я сказал им, что подумаю. Но, — он тяжело вздохнул, — уже тогда знал, что откажусь.       — Откажешься? — Я мог видеть только его затылок и разметавшиеся в беспорядке тёмные пряди. — Разве это не предел мечтаний?       — Да. Вероятно. И может раньше… — Он резко сел. — Закроем мы Разрыв. А что дальше? В смысле, должна же быть какая-то цель?       — Цель, — повторил я за ним бездумно. — Ты отказываешься потому, что не хочешь сам или потому, что это не понравится мне?       — А это не понравится.       — Да. Но не потому, что… — Я на какое-то мгновения призадумался. — Понимаешь, Нат, я служил правителям чаще прочих. Я видел их больше, чем сейчас смогу вспомнить. Хороших и плохих. И хорошо я знаю только одно: правители долго не живут.       — А я был бы хорошим? В смысле, с тобой. — Именно сейчас я впервые увидел, насколько он взрослый. Именно сейчас я понял: в Нате от мальчишки больше ничего не осталось. И это почему-то меня опечалило. Мы сидели в полутёмной спальне рядом с его объедками и, вероятно, решали судьбу империи. Ведь именно так они, судьбы, и решаются — не в роскоши и богатстве, не в золоте и шелках. Судьбы решаются так. Мне ли не знать?       — Хорошие живут и того меньше. Каким бы ты ни был.       — Я в любом случае откажусь. — Нат снова и снова проводил пальцем по колену, очерчивая чашечку. Жест этот выдавал нервозность. Ну или то, что ему было попросту некуда деть руки. — Достаточно ты ходил за мной. И из-за меня терпел. Куда мы пойдём и что будем делать дальше, решать тебе.       — Ну да. Давай ещё расписание напишем. Два года живём по твоей указке, два года — по моей. Это так не работает. Мы не можем вертеться туда-сюда попеременно.       — А что ты предлагаешь? — Я сунул в его руки ополовиненную чашку. Даже если допивать шоколад он не собирается, пусть руки займёт. Бессмысленные жесты сбивали с толку. Нат сделал глоток. Механически.       — Искать общее направление. — Я произнёс это серьёзно. Но подмывало хихикать. Ибо звучало абсурдно, кому не скажи. — Твой дом здесь. И самый твой сладкий сон может воплотиться.       — Самый мой сладкий сон уже воплотился. — Он покраснел или мне показалось?       — Ерунды не мели.       — Когда ты уже привыкнешь? — Нат осторожно погладил моё запястье. Там и оставил руку. — Не перебивай меня. Твой дом вообще не здесь. Но ты остаёшься со мной. А мой, — он передёрнул плечами и снова сделал глоток, явно воспользовавшись этим, как предлогом, чтобы подобрать слова, — точно не Лондон. И не Харьков, если уж на то пошло. Это вообще не место, а состояние. И здесь, с тобой — я дома. — Рука с моего запястья убралась, вскинувшись в упредительном жесте. — Если я соглашусь, я буду до конца своих дней прикован к этому. Знаю, что мог бы помочь. Чувствую в себе силы для этого. И даже хочу. Но это не для меня. Ты приучил меня к другому и я ещё слишком много хочу успеть. Подняться на ту гору, которую ты обещал, увидеть полюса, научиться… — и запнулся на полуслове. — Чему ты улыбаешься?       — Ты будешь жить очень долго, Натаниэль.       — Что? — Он меня не понял. Но я понимал слишком хорошо. Это было озарение — яркое и простое. Сродни интуиции, сродни тому, что люди называют подсказками свыше. Я внезапно понял: прежние мои страхи беспочвенны, опасения Ната что-то не успеть — они не имеют смысла. Мы уже открыли источник вечной молодости.       — Пока ты участвуешь в энергообмене со мной. Ты будешь жить очень и очень долго. Бессмертия конечно не обещаю, да и вообще… то, что ты гипотетически бессмертен вовсе не означает…       — …Но это же… догадки? С чего ты решил?       Я просто подтащил его к себе, едва не окатив нас обоих остатками остывшего шоколада и, прижав спиной к своей груди, оставил вопрос без ответа. Я знал, что не ошибаюсь. А смысла доказывать это словами не было.       — У тебя ведь возникли проблемы с Разрывом. Да? — Мой подбородок покоился на его макушке. Нат слегка кивнул.       — Если бы не Ноуда. Я бы его не запер. Придётся поразмыслить над этим какое-то время. — Наши пальцы осторожно переплелись. Свободной рукой я направил поток тёплого воздуха в чашку. Та задымилась. Маленькая бытовая магия, которая всегда заставляла волшебника улыбаться. Я сейчас не видел его лица, но в этой улыбке нисколько не сомневался.       — Пока размышляешь, мы можем задержаться здесь. Возможно до весны. А потом вернёмся в Союз, закончим с Разрывом. И отправимся к Эвересту.       — И на полюса. И ещё… ещё… — Нат прижался ко мне теснее. — Отпразднуем мой день рождения. Так, как ты собирался. Да?       — Обязательно. Хотя ты и так выбрал не самую скучную вечеринку. Столько старых знакомых…       Острый локоть Мендрейка ткнул меня в живот.       — Скажи ещё, что хочешь повторить.       — А почему бы и нет? Было вполне не плохо.