Пятьдесят оттенков Демона

            Натаниэль не планировал задерживаться в Лондоне надолго, но всё-таки ему подарили дом. Странный это был подарок. После всего случившегося здесь — определённо странный. Оставшихся без хозяев не пострадавших домов оказалось достаточное количество, и вот один из них пожаловали Мендрейку. Впрочем, Натаниэль не считал это богатое место домом. Он просыпался и засыпал здесь, но даже завтракать предпочитал либо на работе, либо в кофейне неподалёку. Ветреный, дождливый декабрь располагал к тыквенному латте с корицей и карамельным пончикам. Их-то волшебник и поглощал, сидя в одиночестве за маленьким деревянным столиком, края которого истёрлись и потемнели от времени и сотен посетителей, предпочитавших мягким диванам уединение у окна.       Две недели минуло с памятного Лондонского восстания, и все эти две недели Натаниэль провёл в странном оцепенении. Несмотря на то, что дела постепенно шли на лад, несмотря на то, что Китти, Ребекку и прочих волшебник старательно убеждал в обратном, внутренне он всё ещё чувствовал ту самую сосущую пустоту, с которой примчался сюда в свой день рождения. Эта пустота была предчувствием смерти. И, как бы не пытался Мендрейк, заполнить пустоту нисколько не удавалось.       Натаниэль силился убедить себя в том, что предчувствия его беспочвенны. В конце концов. Ведь он справился, они с Бартимеусом справились, и кошмары с тех пор к волшебнику ни разу не возвращались. Стоило ли прислушиваться к интуиции и дальше? Натаниэль не знал. Он просто пытался отрешиться от пустоты. И не хотел никого волновать. Особенно Бартимеуса.       От пончика остались крошки. Захотелось облизать липкие пальцы, но волшебник чинно вытер их тканевой салфеткой. Бросил на столик со вздохом. Каких усилий стоило уговорить Бартимеуса отдохнуть. Натаниэль едва ли не пинками загонял джинна в пентакль, а тот возмущался, упрямился, как Баран.       — Мне здесь уже ничего не грозит, — врал Натаниэль. И Бартимеусу врал, и самому себе врал — пытался во лжи убедить обоих. — Все демоны истреблены. А для нового совета я незаменим. С моей головы и волоса не упадёт.       — Мне всё-таки не стоит тебя оставлять.       — Послушай. — Они сидели в рабочем кабинете Натаниэля. Вдвоём в одном кресле, но тогда Натаниэль вскочил. — Ты, — он с нежностью держал тонкое смуглое запястье в своих руках, — тоже нуждаешься в отдыхе. Мне не нужна нянька. Я уже достаточно взрослый мальчик. Я буду в порядке. Обещаю.       — Обещает он.       — Пожалуйста, не спорь. — Натаниэль видел, как часто Бартимеус меняет облик. Научился замечать он и менее очевидные признаки его слабости. — На мне же кольцо. Помнишь? Если что-то случится, я всегда успею позвать тебя.       И всё равно понадобилось несколько часов. И клятвенные заверения в том, что Натаниэль будет сидеть тише мыши, что никуда не влезет и что в случае чего обязательно позовёт.       Стоя на границе кругов, целовались. Жадно. Так, как не делали ещё никогда — до головокружения, до подкашивающихся коленей. С полной самоотдачей. Отрываясь друг от друга, готовились отстраниться, готовились разойтись, но снова тянулись — касались, смотрели.       Бартимеус накручивал на палец длинную прядь тёмных волос Мендрейка. Близкий. Родной. Как сможет пережить предстоящие дни без его присутствия, Натаниэль представить себе не мог. Цеплялся за него, как утопающий за соломинку, даже вопреки заверениям, что сумеет.       — Будешь тут скучать без меня. Подушки слезами орошать. — Искорки в глазах. Натаниэль попытался улыбнуться.       — Китти и Ребекка не дадут.       — Ой ли… — костяшки пальцев провели по скуле Мендрейка, ладони опустились на плечи. — Не уверен, что могу тебя оставить.       — Не начинай. — Волевым усилием вынудив себя поднять руки, Натаниэль упёрся ими в обнажённую грудь прекрасного юноши. Контрастом ощутил раскалённую кожу и холод его ожерелий. — Скажешь сейчас?       Джинн отступил. Голова качнулась.       — Я люблю тебя. — Натаниэль говорил за них обоих, и этого пока было ему достаточно. Он стремительно поднялся на цыпочки, быстро коснувшись его губ своими. И отступил. И подтолкнул. — Пора.       Больше не говорили. Бартимеус несколько раз вроде как собирался, но до самого своего исчезновения так и не проронил ни слова. И Натаниэль остался один. Впрочем, Китти и Ребекка действительно почти не давали ему скучать.       — Ты купил последний пончик. Ты! — голос над самым ухом. Вздрогнув от неожиданности, Натаниэль проскользнул из прошлого в настоящее. — Где твоя совесть, Мендрейк?       Для того, чтобы осмыслить происходящее, волшебнику пришлось несколько раз моргнуть. Картинка сложилась из разрозненных деталей — обличающе ткнувшийся в нос палец, рука, упирающаяся в бедро, бежевая сумочка на столе, облепившие привлекательное лицо тёмные влажные пряди.       — И тебе доброго утра, Китти.       — Ты сожрал мой пончик. Оно не может быть добрым.       Мелкая противная морось сменилась полноценным дождём. Китти и Натаниэль бок обок пересекали оживлённую улицу, прячась под одним на двоих зонтом. Слишком маленького зонта для обоих не хватало, и чья-нибудь голова то и дело высовывалась из-под тёмно-зелёного купола, так что ровно с тем же успехом они бы могли и вовсе сложить бесполезный зонтик. Тыча друг друга локтями, заливисто хохотали. Со стороны казались вероятно влюблённой парочкой, и Натаниэль то и дело замечал устремлённые на них взгляды прохожих. Многие улыбались. Не без внутренней гордости волшебник подумал, что за последнюю неделю в городе улыбок стало гораздо больше.       Лондон восстанавливался — поднимался из оставленных восстаниями руин, оправлялся от разлагающего влияния прежних своих правителей. Помня бесчисленные рассказы Бартимеуса, Натаниэль ожидал иного. Но он учитывал ошибки своих предшественников. И он успешно предотвращал возникновение новых беспорядков. А город тем временем полнился улыбками. И даже под мерзким дождём город стремительно оправлялся.       На Уайт Холле до сих пор продолжались реставрационные работы, остановившиеся впрочем сейчас по причине разгулявшейся непогоды. Пробегая мимо, Натаниэль успел краем глаза отметить заградительную ленту, накрытые инструменты, груду стройматериалов — всё это обещало, что в скором времени ничто не будет напоминать о той ужасающей ночи. Люди и духи исцелят все боевые шрамы, и выглядеть Лондон станет вероятно даже гораздо лучше. В ожидании этого за неимением иного новое правительство расположилось в бывшем здании министерства иностранных дел. Здание это практически не пострадало от устроенных простолюдинами беспорядков и чудесным образом избежало внимания демонов, так что именно здесь и работал волшебник, не покладая рук, практически две недели.       Тяжёлая дверь, чёрно-белые плитки пола. Китти забавно фыркнула, щёлкнув зонтом. Со сложенного конуса вниз стекали прозрачные капли. Натаниэль наблюдал за тем, как девушка снимает своё пальто. Сам он раздеваться не спешил — сложив ладони в уже привычном жесте на навершие с виду простого деревянного посоха, лишь наблюдал за Китти. Китти до сих пор изумляла. Сильная, волевая. Натаниэлю не потребовалось много времени для того, чтобы понять, что именно в ней привлекло внимание Бартимеуса. В прежней своей жизни Натаниэль и сам симпатизировал Китти. Симпатизировал, не осознавая этого до конца. Теперь осознал — симпатию и причины.       Пока поднимались по лестнице, Китти излагала план на грядущий день. Признаться, волшебник слушал её в пол уха. Дела от него всё равно никуда не денутся. Никакая работа невыполненной не останется. Как и Натаниэль, Китти не горела желанием связываться с политикой. Но, как и Натаниэль, до поры осталась. Сейчас они трое, герои Восстания, были незаменимы. И все понимали это.       Шаги перекликались с глухими ударами посоха о гладкие плитки пола. В отсутствии Бартимеуса и хоть сколько-нибудь надёжного хранилища Натаниэль был вынужден держать самые могущественные артефакты при себе. Во-первых потому, что они всё ещё были ему необходимы, а во-вторых — из-за того, что кто угодно мог попытаться ими завладеть. Конечно Мендрейк понимал всю бестолковость этого, но ради собственного спокойствия ни посох, ни амулет из поля зрения старался не выпускать.       Скоро вернётся Бартимеус. Скоро вернётся Бартимеус, и станет конечно легче. Натаниэль каждое утро тянулся к кольцу и каждое утро себя одёргивал. Но снова и снова тянулся. Он скучал, он нуждался в Бартимеусе. А Бартимеус нуждался в отдыхе. Только понимание этого заставляло волшебника держаться. Но выдержки катастрофически не хватало. Ещё несколько часов. Несколько рабочих часов. И сегодня вечером…       — Доброе утро, Ребекка. — Китти и Мендрейк переступили порог кабинета. В светлой приёмной за усыпанным бумагами столом уже восседала Пайпер. Не отрываясь от работы, она кивнула.       — Доброе утро, Китти. Доброе утро, сэр. — «Сэр». Натаниэль не привык. До сих пор не привык и лишь с недовольством хмыкнул.       — Я же просил… Просто Джон. Если можно. Пожалуйста.       — Конечно, Сэр.       В общем-то безнадёжно.       — Посетители сегодня есть?       — А то как же. — Взгляд Ребекки наконец оторвался от разложенных перед ней распечаток. Уголки её губ подрагивали. — Как и всегда.       Натаниэлю бы стоило понять, что этот поток никогда не иссякнет. Изо дня в день на личную аудиенцию к нему приходили люди. И все его о чём-то просили. Кто-то нуждался в деньгах, кто-то рассчитывал заручиться поддержкой иного рода. Иногда Натаниэль оказывал помощь. То, что было ему по силам и то, что считал правильным, он выполнял с охотой. Но часто приходилось отказывать. А череда просителей не заканчивалась.       — Примете вместо меня? Кажется я не готов сегодня. К этому. — Волшебник передёрнул плечами, стягивая наконец мокрую куртку.       — Слабак. — Китти насмешливо фыркнула.       Ребекка, поднимаясь, кивнула. — Конечно, сэр.       Без дальнейших разговоров Натаниэль просто укрылся в кабинете, захлопнув тяжёлую дверь за своей спиной. Ладонь его снова непроизвольно потянулась к кольцу. Стиснув зубы, Мендрейк заставил себя остановиться. Просто вдохнул. И выдохнул. И наконец преступил к работе.       Но многого он не успел. Открыть папку, пролистать несколько страниц. Дверь распахнулась.       — Сэр?.. — На пороге стояла Ребекка. Кто-то маячил за её спиной, но из кресла Натаниэлю не было видно, кто.       — Да. — Он приглашающе кивнул. — Что? Проходите, Пайпер.       — Там. — Её обеспокоенное лицо заставило Мендрейка встревожиться. Он, захлопнув папку, стремительно вышел из-за стола. Пальцы мимоходом стиснули тёплое дерево рукояти. — Джессика Уайтвелл, — закончила Ребекка бесцветным голосом. Но к этому моменту волшебник увидел её и сам.       Натаниэль помнил каждое сказанное Наставницей злое слово. Помнил, как шипела в больнице — едва не плевалась ядом, помнил, как отвернулась от него, насколько цинично не многим ранее предала. Как это было странно — снова повстречать её — тонкую, белую и прямую. Снова взглянуть в лицо. Натаниэль не рассчитывал увидеть её живой. Никто не рассчитывал. Никто не ожидал. Несмотря на то, что тела её не обнаружили, никто не сомневался, Уайтвелл погибла с прочими волшебниками, погибла, сопротивляясь. Она бы никак не сумела выжить. Просто никак.       Пальцы на рукояти стиснулись крепче. Холод по спине.       — Доброе утро, Мендрейк.       — Она была в числе просителей. — Дверь тяжело захлопнулась. Глаза Ребекки — расширившиеся, полные ужаса. Будто у загнанной лани. Длинные бледные пальцы сжимали её плечо. А у Натаниэля внезапно вспотели руки.       Что-то было не так. Не так было всё. Но вместо страха Натаниэль ощутил иррациональное облегчение. Увидев незнакомый холодный отблеск во взгляде Уайтвелл, он с ясностью осознал: это оно, именно то, чего он ждал, именно то, что рано или поздно должно было случиться. Именно то, что сегодня его убьёт. И стало легко. Былое оцепенение отпустило.       — Доброе утро.       Ребекка дрожала. Натаниэлю хотелось помочь ей, хотелось уберечь. Но он оставался на месте. Без Бартимеуса внутри Натаниэль был, как и она, беспомощен. С посохом в руках он всё равно ничего бы не смог поделать. А тело Джессики Уайтвелл Джессикой абсолютно точно не было. Этого могли не заметить прочие. Натаниэль же отчётливо видел.       Как они пропустили её? Почему не обнаружили? Зачем она здесь? Хочет отомстить? Но почему ждала так долго?       — Персональная аудиенция, полагаю? — Натаниэль заставил себя улыбнуться. Ребекка глядела на него. Он — на Ребекку. — Поговорим? Наедине.       — Лишние уши действительно ни к чему.       Натаниэль не знал, что так будет. Не ожидал, не представлял, не догадывался. Он надеялся на иное. Тело Ребекки выгнулось — и осело. Просто, обыденно, молча. Без спецэффектов. Огромные глаза продолжали смотреть на Мендрейка. Волевым усилием волшебник заставил себя отвернуться. Хрипло спросил:       — Зачем? — Но так и не получил ответа.       — Я наблюдал за тобой. Некоторое время. Это забавно, Мендрейк. — Тело Джессики Уайтвелл обогнуло волшебника по дуге. — Ты будешь молчать и делать всё, что я скажу. Если не хочешь других смертей. Мне нужен только ты. И привлекать внимание я не собираюсь. Ты пойдёшь со мной. Попытаешься позвать на помощь — люди умрут. Попытаешься подать знак — люди умрут. Это надеюсь понятно?       Натаниэль бы мог потереть кольцо. Мог попытаться. Но просто кивнул. И просто подчинился. Он ведь и вправду совсем не хотел смертей. Глядя во всё ещё широко распахнутые глаза Ребекки, Натаниэль осознавал, что к собственной смерти готов, но больше смертей не хочет.

***

      Я ощутил беду. Просто, без объяснений и предисловий — я ощутил беду. И это было впервые. Впервые здесь. Вот буквально только что я дрейфовал в потоке, сливаясь со многими воедино, будучи собою, собою не был. И ничто меня не волновало, ничто не тревожило. Я отдыхал, я набирался сил, я утратил счёт времени. Но что-то во мне надломилось. Внезапно. Резко. Я ощутил беду. И я отделился. Линии, сгустки и завитушки — все они, все обитатели Иного места смотрели на меня с брезгливым непониманием, с осуждением. Ведь я оторвался от них. Я добровольно собрался в себя, бесцельно заметался — меня мутило. Что-то на Земле. Что-то случилось с Натом. Я осознавал это яснее, чем себя самоё. Что-то случилось с Натом. Так как я могу продолжать оставаться здесь?       Вызов. Как я ненавидел их всю мою жизнь. Но как же теперь вызова жаждал. Жаждал, тянулся, рвался. Глухо и тихо — ни гарпуна, ни клещей, ни боли. Будто человечество разом разучилось пользоваться пентаклями. Будто о нас позабыли.       Образы всплывали один за одним. Собратья ощущали мою тревогу. Собратья просили вернуться к ним. Снова отрешиться, сделаться с ними целым. Я продолжал метаться.       А вдруг Натаниэль не может меня позвать? Что, если его не станет? Что, если я никогда не узнаю об этом? Если уже? Сейчас?       Проклятая невозможность выбраться самому. Беспомощность. Только беспомощность. Только. Иное место.       И вдруг — осознание. Просто и сложно до невозможности. Выбраться в мир — просочиться, пробраться. Я ведь смогу. Сумею. Если изнутри, отсюда найду Разрыв.

***

      Натаниэль вежливо улыбался всем тем немногим, кто встречался на их пути, и не получал в ответ ничего, кроме точно таких же ничего не выражающих улыбок. Увлечённые своими заботами, волшебники и простолюдины просто бежали мимо. Если сказать по чести, ни Джессику, ни его в этих коротких встречах никто не видел. Люди ведь такие. Люди зачастую ведь смотрят сквозь.       Так она и пробралась — сначала вошла с просителями, потом — привела Ребекку. Никто не остановил. Никто не заметил.       Натаниэль обещал Бартимеусу, что будет в безопасности. Он обещал. Губы невольно искривились. Он чувствовал пальцы на своём локте, чувствовал посох в руке и амулет на шее. Полностью уверенный в своих силах, демон позволил оставить себе «игрушки». И был ведь конечно прав. Без Бартимеуса Мендрейк ничего не может. Только идти и выполнять команды.       Дождь поутих, но полностью не закончился. Шаги, повороты. Молчание и тоска. Как же это неправильно. Как же неправильно и, боги, насколько глупо.       — Куда мы идём? — Натаниэль не выдержал. Всё же спросил, и ледяное безмолвие подёрнулось сетью трещин.       — Туда, где нам никто не помешает.       Место Мендрейк не узнал сперва. Узнав, изумился. И просто, смирившись, принял. Здесь всё началось. И видимо здесь закончится. Совпадение ли? Или — его судьба?       Развалины конюшни обветшали, в выбоинах под аркой скопилась влага. Натаниэль бы мог до мельчайшей детали вспомнить, где именно припарковалась правительственная машина, как подходил голем. И где сам он очнулся — ещё не подозревая, что сломан. Даже не представляя, что он теперь…       Резкая остановка. В дальнем закутке у стены.       — А дальше-то что?       — Мне нужен Бартимеус. — Холод и сырость — это Мендрейк ощущал спиной. Тело Джессики Уайтвелл стояло почти вплотную, и волшебнику бы хотелось отстраниться. Но воздух вокруг стал вязким. Вязким, как кисель. Пальцы, и те шевелились с трудом.       — Зачем? — Он не понимал. Не понимал и потому задавал вопросы.       — За ним должок.       У духов ведь не бывает принципиальных конфликтов. Нет, не бывает.       — Должок. Какой? — Это было глупо. Глупо, бестолково. Где-то в глубине души волшебник ещё надеялся, что Китти обнаружит Ребекку, что его хватятся, что вскоре пойдут по следам.       Тело рассмеялось. Жутко. Протяжно. В этом пронзительном звуке веселья не было.       — Должок, который должен быть оплачен. — Пальцы на щеке. Волшебник сморщился от гадливости, но пальцы остались на месте. — Какие вы были милые. Это было так трогательно — видеть вас вместе. Я бы понаблюдал ещё, но ты отпустил его. А это было жаль. Я попытался дождаться. Но даже моё терпение, понимаешь ли, не безгранично. Коль уж ты не вызвал его сам прежде, вызовешь здесь. Для меня.       — Увы не смогу. Для ритуала необходимы свечи, благовония, условия наконец.       Пальцы убрались. Резкий и хлёсткий смешок.       — Ты не хитрее меня. И не умнее. — Воздух затвердел, стиснул до боли. — Ты можешь воспользоваться кольцом сам. Или я могу сломать тебе руки, а потом проделать всё, что необходимо твоими безвольными пальцами. Будет забавно. Ну?       Это конечно же было бесполезно. Но Натаниэль всё равно сопротивлялся, яростно мотал головой из стороны в сторону до тех пор, пока от боли его не затошнило, а перед глазами не заплясали цветные круги и чёрные мушки. Амулет Самарканда продолжал болтаться на его груди. Но демон не пытался направлять магию на волшебника. Он управлял воздухом — кости и суставы Натаниэля хрустели и трещали в его потоках.       Как поднял руки? Как прикоснулся к камню — этого волшебник почти не помнил. Не помнил и того, как выроненный посох ударился об асфальт. Помнил только вину. И страх. Только не за себя, а за Бартимеуса. Физическая боль с болью душевной тягаться была не в силах.

***

      На что я рассчитывал, лихорадочно разыскивая Разрыв? Давайте будем честны — при всей безграничности иного места — это абсолютно тупая была идея. Но что мне ещё оставалось. Нет, ну постойте. Это ведь правда. Я по крайней мере делал хотя бы что-то. И я бы пытался до скончания веков. К счастью не пришлось. Вызов наконец подхватил, потащил меня. Встревоженный, боль воплощения я проигнорировал. Впервые возвращение на землю было для меня облегчением, а не мукой.       Я был готов ко всему. Или всё-таки не был?       Лондонский дождь, подворотня, серое хмурое утро, пятна на стене, лужи на асфальте. Я изучал обстановку стремительно. Даже не задумавшись, стоял Птолемеем, и в ужасе смотрел на него — на Ната. Он лежал на боку в грязи, подтянув колени к животу. Обхватив себя за плечи, тихо скулил. Я видел спутанные мокрые волосы, щеку и лоб. Сразу метнулся:       — Нат? — Он поглядел на меня мутными, полными слёз глазами, руку протянул.       — О как это мило… — Голос за спиной. Как я не ощутил присутствия? Да ясно, как. Слишком испугался за Ната. Я был ошарашен, сбит с толку. Я просто не мог действовать и рассуждать хоть сколько-нибудь осознанно. А стоило бы. — Как это мило… Бартимеус Урукский.       Я обернулся на голос. Медленно. И сразу порядочно приуныл. На высших планах меня буквально ослепила аура существа, которое стояло и смотрело без всякого выражения, с огромным трудом втиснувшись в человеческое тело. Собственно тело я опознал не сразу. Милейшая госпожа Уайтвелл. При жизни я не видел от неё ничего хорошего. Судя по всему и в посмертия не увижу.       — Приветствую. — Я заслонил Ната собой и даже прикрылся щитом. Это было тщетно, при такой-то силищи. Но не прикрыться не мог. Хотелось посмотреть на моего волшебника, хотелось понять, насколько он плох и выяснить, во что именно вляпался тут без меня. (А что я ему говорил? Не надо было его оставлять. Пусть только попробует ещё когда-нибудь со мной спорить). — С кем имею честь, собственно?       — О какая вежливость. Абсолютно не похоже на тебя, Бартимеус. Мелкий, нахальный…       Я благоразумно пропустил оскорбления мимо ушей.       — С кем имею честь, — повторил вопрос с большей холодцой и напором. К моему удивлению существо призадумалось.       — Как бишь тебе напомнить? — Длинный ноготь поскрёб подбородок — это оставило розовый отпечаток на бледной коже. — В этом теле у меня не так много возможностей. Но кажется есть идея.       А дальше он смял мой щит. Меня подхватило, несколько раз прокрутило в воздухе — и я тяжело грохнулся об асфальт. Секундное замешательство. Собраться, вскочить, ринуться в бой…       Крик Ната. И что-то продолговатое, что-то, испачканное тёмным, посланное небрежным броском, устремилось ко мне по воздуху. Я подхватил инстинктивно. А Нат продолжал кричать, стоя на коленях и прижимая ладонь к животу.       Брошенное почти не ощущалось в моей руке. Маленький предмет. И колечко на нём. Девичье кольцо. Золотое колечко с камнем.       Как же давно это было. Как… Невозможно. Нет. Память. Рассвет. Палец, который несу, как сигару в клюве.       Мне хотелось бросить. И не хотелось бросать. Я даже не мог пошевелиться. Просто смотрел на Ната. Нат на меня смотрел. Что мы могли сделать? Как мы могли спастись? Тело покойной Уайтвелл вклинилось между нами.       — Ты совершил три ошибки, Бартимеус. Первая — ты перешёл дорогу моему Хозяину. А следовательно, мне. Вторая — ты оставил мне жизнь. Не могу сказать, что это было приятно, но всё-таки ты её оставил. И наконец третье. Третье…       — …да к чёрту третье. — Я всё ещё не мог переварить. И структурировать не мог. Враг, враг, которого я одолел три тысячи лет назад, просто не мог вернуться. Или же мог? Я всё ещё сжимал окровавленный палец Ната.       — Символично получилось. Да? Я просидел на дне тысячу лет, Бартимеус. Тысячу лет. О, этого времени мне хватило, чтобы научиться терпению и чтобы сполна возненавидеть тебя за всё.       — Ой да ладно. Ненависть — слишком разрушительное чувство. Помнится, ты должен был перевоспитаться. — (Следует признать: методика не действенная. К дальнейшему употреблению не рекомендую).       — Я бы мог сгинуть навсегда. Но мне повезло. Сама природа была на моей стороне. И море задрожало. Толчки были достаточно мощными, чтобы мою тюрьму подхватило. О, какое же это счастье. Какое счастье я ощутил, когда мерзкая посудина наконец раскололась. И я оказался на воле. На воле спустя тысячу лет, Бартимеус.       — Да. Понимаю. Вечное заточение — штука вообще премерзкая. — Я осторожно пытался подкрасться к Нату.       — Да что ты знаешь… — Аммет, а это был именно он, говорил на Английском, но этот язык давался ему с трудом — чуждый и непривычный. — Все мои страдания окупились в тот миг, когда я внезапно обнаружил, что ты жив, Бартимеус. Что ты уцелел и всё ещё существуешь. Я ведь о большем даже мечтать не мог. Но большее случилось. Это кстати третья твоя ошибка. Как жаль, что я не успел добраться до первого твоего мальчишки. Это ведь был египтянин? Верно? Гораздо более символично. Но эта возможность и этот…       Я уже успел сделать несколько шагов. Мне не стоило даже смотреть на Ната, но всё-таки я косился. Нат продолжал сидеть и бороться с болью. Я видел кровь на его рубашке и кровь на его руках. И я абсолютно не мог помочь.       Сознание моё наконец очистилось. И в этом сознании пазл наконец сложился. Просто череда случайностей. Просто череда совпадений. Какова была вероятность того, что Аммет окажется на свободе? — тогда я выбрал именно то, что казалось мне справедливым. Помню, что разум мой туманился болью. Помню, что мне было как-то легко и смертельно весело. Я разрывался напополам. Мог ли просчитывать вероятности?       Сперва волшебники устроили переворот. Следом вмешался Факварл. Потом прилетели мы. Но этим не закончилось. Мог ли кто-то предположить, что тело Уайтвелл уцелело? — никто не предполагал. После рассказа Китти Джессику причислили к без вести пропавшим (сожранным, сиречь). Но вот она здесь. Тонкая, белая, ледяная — мрачной чернильной тени в противовес.       В одном Аммет был прав — я оставил его в живых и это — моя ошибка. И я заплачу за неё. Но Нат… почему? За что?       Глупые вопросы. И глупые мысли.       — Куда это ты собрался?       — Я? Никуда… — Самое глупое, что только можно было ответить.       — Вот и оставайся на месте. Выхода у тебя всё равно нет. Дворик накрыт моим щитом. Это конец, Бартимеус.       Конец. Конец. Я лихорадочно соображал. У Ната на шее амулет. Посох валяется неподалёку. Надеяться на всё это бессмысленно. Вовсе не удивительно, что Аммет позволил Мендрейку оставить артефакты при себе. Без меня посох абсолютно бесполезен, а обходить действие амулета Марид (не дурак) научился. Но что предпринять? Как вытащить отсюда хотя бы Ната?

***

      Руки были склизкими от крови — тёплой и яркой в этой дождливой серости. Натаниэль в отрешённом изумлении смотрел на свои ладони. Падая с небес, одинокие холодные капли то и дело смазывали алые разводы. Но кровь пребывала. Натаниэля мутило от боли. Отчаянье, страх — он пытался перевязать руку носовым платком, но ткань вымокла и абсолютно ему не подчинялась. Натаниэль стискивал зубы, прикусывал губу — и пытался снова.       Покорная апатия смирения испарилась. Испарилась в тот миг, когда в заброшенном дворе появился смуглокожий мальчишка. Натаниэль бы хотел отпустить его. Но даже если бы это у него получилось. Смысл? Волшебник отпустит, а демон вернёт опять. Пока существует кольцо. На пальце. Пальце…       Мендрейка вырвало. Он ощутил привкус утреннего пончика, желчи и кофе. Не сосредотачиваться на боли. Не сосредотачиваться на боли. Лучше попытаться понять. Лучше попытаться прислушаться к разговору.       — …в общем-то да. Поздравляю. Могу даже смирно постоять на месте. Ой нет. Не могу. — И смуглокожий мальчик внезапно исчез. Натаниэль даже не сразу понял, куда именно. Зато понял демон. Он, запрокинув голову, рассмеялся.       — А знаешь, я даже могу тебя отпустить. А его оставлю. Как тебе это нравится, Бартимеус?       И никакого ответа. Натаниэль чуть не заорал от боли, когда что-то невесомое коснулось его изувеченной руки. То была муха. Муха приземлилась у самого края раны. Тотчас по ней побежал почти нестерпимый жар. Мерзко запахло жжёным. В глазах у волшебника потемнело. Если бы не стоял на коленях, рухнул бы однозначно. За писком и шумом в ушах он ничего не слышал.       — …просто потрясающая забота. — Пробилось сквозь ватную толщу. Волшебник с трудом выравнивал дыхание. Кровь остановилась, но боль никуда не делась. Натаниэль бы очень хотел поблагодарить, но так сильно стиснул зубы, что челюсти теперь разжимались с огромным трудом. — Мне бы всё-таки хотелось побеседовать с тобой с глазу на глаз, Бартимеус. Нет, ты конечно можешь и дальше порхать над моей головой. Можешь и вовсе лететь куда вздумается. Но я останусь не доволен. А если я останусь не доволен, твой волшебник потеряет ещё один палец. Сколько у него их там? Десять? А косточек сколько, а? Вот. Хороший мальчик. Дисциплинированный.       Некоторые слова Натаниэль понимал с трудом. Демон говорил на Английском, но время от времени в речи его появлялись странные обороты на незнакомом арабском наречии. Хотя несколько раз Бартимеус ответил тем же, в целом смысл улавливался. И Натаниэлю не нравился этот смысл.       Насколько волшебнику было известно, духи обыкновенно не конфликтуют. Все их столкновения связаны с требованиями волшебников и не простираются дальше одного конкретного вызова. Бартимеус и здесь оказался исключением. Взять вот хотя бы Факварла — эту взаимную ненависть или дружбу.       — Можешь делать с мальчишкой что угодно. Он не настолько и важен для меня. — Холод и отчуждение. Но Натаниэль конечно же не поверил. И демон не поверил.       — Ты что меня за дурака держишь? Подобным и младенец не обманется. — Натаниэль во все глаза смотрел на них — застывших друг на против друга — на тело наставницы, на хрупкую иллюзию мальчика египтянина. Натаниэль не понимал сути происходящего. Он до конца не понимал конфликта. Но он понимал одно: тому единственному, кто был ему дорог, угрожает смертельная опасность. А он, Натаниэль — слабость, из-за которой Бартимеус даже не может попытаться себя спасти.       Натаниэль не хотел мириться с подобной участью. Он безнадёжно, безумно хотел помочь.

***

      Ну и что я мог сделать? Как я мог поступить? Положение было отчаянным. Да африт меня дери, нас застали врасплох — меня так точно. И выбора мне не оставили. И Нату, получается, его не оставили тоже?       Я мучительно думал. Времени на размышления у меня оставалось столько, сколько продолжит трепать языком марид. Вот, почему я радостно поддерживал любое продолжение диалога.       — Ладно. Хорошо. — Не стоило нарываться. Не стоило вдохновлять Аммета на демонстрацию. Даже в самой критической ситуации Натом я был рисковать не готов совсем.       — Теперь ты наверное понимаешь. Я тоже любил его.       — Нет. Не понимаю. Лысые меня никогда особо не привлекали. Тем более Хаба. Тем более…       — …но саму возможность ты отрицать не в праве.       — Что же. Соглашусь. — И мог ли не согласиться. Ведь кому-то другому Мендрейк бы наверняка показался мерзким. Кто-то другой Ната бы ненавидел. Только не я.       — Он мог бы быть бессмертным. Но он умер. Пока я прозябал по твоей милости. — (Упс. Вот это неожиданность. Представить, что Хаба с Амметом дошли до энергообмена в таком же смысле… это надо быть личностью до крайности извращённой. — И в этом виноват только ты.       — Я? — Вы уж меня простите. — Я Хабу не убивал.       — Если бы не твоё вмешательство. Он бы остался… жив? — Я внезапно увидел, как осунулось бледное лицо Уайтвелл, и что-то вроде противоестественного сочувствия слабо завозилось внутри меня.       — Не думаю, что Соломон пощадил его. Но он наверняка умер быстро.       Зачем я это сказал? Это, вероятно, казалось справедливым. Даже в отношении настолько сомнительных личностей. Даже сейчас. Я всё ещё продолжал сжимать оторванный палец Ната. Я не испытывал вины за то, что сумел победить тогда. Но чувства Аммета были понятны мне. Хотя бы в каком-то смысле.       Это тем не менее не отменяло былых живодёрств. Это не отменяло того, что происходило сейчас и, воспользовавшись секундным замешательством Аммета, я без раздумий рванул в бесполезный бой.

***

      Когда Бартимеуса в третий раз размазало по асфальту, Натаниэль с ясностью осознал, что больше смотреть не может. Он был должен что-то предпринять. И стоило начать с того, чтобы хотя бы подняться на ноги.       Это из-за сильного головокружения казалось не многим проще, чем в тот, самый первый раз.       Именно его волшебник и представлял. Он с трудом дотянулся до посоха. Самый могущественный артефакт, посох теперь был не более, чем костылём. Натаниэль опирался на него, поднимаясь, обеими руками цеплялся сквозь боль, делая шаг вперёд. Ближе. Бесполезно, но всё же… немного ближе.       Амулет тяжело болтался на груди. Пальцы здоровой руки крепко сжимали дерево. Как это обидно. Какая жестокая насмешка. Колоссальная сила здесь, под руками, в руках — её никуда не отняли. Но достучаться до этой силы — всё равно, что пытаться песка напиться.       Распластавшись в четвёртый раз, Бартимеус тяжело застонал. Он попытался встать, но что-то незримое будто его сковало. А тело Джессики Уайтвелл возвышалось над ним. Сквозь линзы Натаниэль мог видеть льющуюся из бледных ладоней силу. Эта сила пронзала хрупкое тело мальчика египтянина. И мальчик, извиваясь, Кричал.       Натаниэлю хотелось рвануться к нему, хотелось спасти, утешить. Ведь именно Бартимеус прежде всегда спасал. Как это было странно — видеть его настолько беспомощным теперь. Видеть его таким. Молния вспышкой. Стон.       Натаниэль попытался всмотреться в его глаза. Слишком далеко.        «Я люблю тебя. — будто услышит мысль. Будто ответит. — Я люблю тебя».       Волшебник опустил изувеченную ладонь на посох поверх здоровой. И мысленно отрешился. И произнёс слова. Он множество раз терпел неудачу с этим. В первый он хотел защитить себя. Во второй — спасти многих. И снова пытался позже. Но разве сейчас волшебник суметь не должен? Кем он будет, если не сумеет, если не сможет?        «я люблю тебя».

***

      Это была одна из череды безумных его идей. Аммет смотрел на меня, а я — на Мендрейка. Я видел, как двигаются его губы, видел решимость. И я, отвлекая внимание на себя, снова задёргался рыбой в незримых путах, за что был тут же огрет серией судорог.       В корчах и себя самого позабыл на миг. Но чувствовал взгляд Натаниэля. Что-то читалось в этом бездонном взгляде. Если ему не удастся (а ему наверняка не удастся), будет ли у меня возможность всё же ему сказать?        «Я люблю тебя».       Если бы он услышал. Если бы только мог.

***

       «Я люблю тебя». — Будто в голове. Будто любимым голосом. И это помогло. Это в последний момент подстегнуло. Это наполнило волшебника силой. Силой, о которой он прежде даже мечтать не мог.       — Я люблю тебя. — Как много это значило. Как важно оказалось произнести. Больше ни на что он не разменивался. Больше не тянул. Просто без раздумий и предисловий кивнул самому себе. И поднял посох. И произнёс единственное слово.

***

      Всё, что случилось дальше длилось одно мгновение, но для меня растянулось в вечность.       Всё-таки Аммет услышал. И всё-таки обернулся. Снизу я видел его лицо нечётко, но успел заметить гримасу неверия. Успел увидеть, как тонкие руки Джессики Уайтвелл вскинулись, и как мощный магический импульс выворотил здоровенный кусок асфальта. Мощный, убийственно белый луч вырвался из посоха. Едва не столкнувшись налету, заклинания всё-таки разминулись.       Я просто смотрел, как луч ударяет в Аммета. Я просто смотрел, как Ната без поддержки накрывает отдачей, как он кувыркается в воздухе вместе с вывороченными камнями. Как падает. Медленно. Медленно для меня.       Пепел осыпался. Сдерживавшие меня узы исчезли. А он продолжал лететь. И я понимал, что ничего не успею сделать.       — Нат!       Я помню, как позвал его. Помню, что метнулся вперёд. Помню: его отнесло на противоположный конец двора. К развалинам старых конюшен. А вот кричал ли он? — этого я не помню. В моём сжавшемся до единственной точки мире царила кромешная тишина.       Я обещал ему бессмертие. Я обещал самому себе, что ничему не позволю случиться с Натом.       Я не успел подхватить его.       И мне даже больно не было почему-то.       А было ли ему?       Я навсегда запомнил волосы, раскрывшиеся диким цветком, его раскинутые руки и приоткрытый рот. Он сделал невозможное ради меня. Он сотворил невозможное. А я такой малости не сумел — вовремя поймать, не позволить ему разбиться.       Алый на сером. Яркий и неуместный. Медленно расплывающееся пятно под его затылком. Этого я почти что уже не видел. Меня неудержимо тянуло прочь от него. От Земли. Домой. Я сопротивлялся, как мог. Боль наконец навалилась.       — Нат!       Где-то на соседних улицах вылетели стёкла. А я продолжал реветь и рычать от боли. И уходить. Я не хочу уходить! Я не хочу его оставлять таким! Я не хочу, чтобы кто-то ещё его отыскал и вот так запомнил.       Последним усилием я выплеснул инферно. Самое мощное инферно, на какое только был способен. Пламя затопило дворик, конюшни, арку. Пламя бушевало, ярилось.       Нат.       Последним, что я увидел, было моё заклинание, втягивающееся в тускло мерцающий нефрит на его груди. Амулет защитил своего носителя.       А я уходил. Я ничего не сумел для Ната.       Если бы только духи умели плакать.