не Щегол/2

      

☼

      

      Очнувшись, Борис увидел перед собой толстый целлофан или пластиковую пленку, за которым ничего было не разглядеть. Он также ничего не слышал кроме треска, хруста, гула, стуков, и все это — в его голове.       Отныне существовала только она, и никакие другие части тела. Все остальное отмерло, отмерзло, пропало. Ни шеи, ни груди, ни рук, ни живота, ни ног. Борис вращал глазами, изнемогая от боли внутри черепной коробки, и лихорадочно соображал, кто или что он есть, и почему все вокруг такое невнятное и такое… давящее.       Так и не додумавшись до чего-нибудь определенного, он почувствовал сонливость. На мыслительные процессы тратилось столько энергии, что он просто-напросто устал.       Мир вновь погрузился во тьму.       И вспыхнул белым светом.       Снова перед ним эта пленка!       Боря вращал глазами, стараясь зацепиться взглядом за что-нибудь. За пленкой ему мерещились силуэты, но он не знал, кому или чему они принадлежали. Он хотел бы крикнуть: «Эй, ау, я здесь, что происходит?!», но все слова, которые он знал до того, как оказался за пленкой, испарились у него из памяти. Он сосредоточенно перебирал в уме отдельные слоги и звуки, стараясь сложить их в нечто осмысленное, но все без толку. В те страшные часы он думал бессловно, немо, и, если бы сам не оказался в такой ситуации, вряд ли бы поверил, что такое возможно.       Так и не взломав замок, покоившийся на хранилище памяти, Борис уснул.       Во сне он тонул в черной вязкой воде. Он греб, но выплыть на поверхность у него не получалось. Тем более, что в такой темноте трудно было определить, к поверхности он плыл, ко дну, или просто греб против течения…       Воздух все никак не заканчивался, но дышать было непросто. Легкие пекло, а ребра будто сдавили прессом. Кроме этого ныли руки и ноги, особенно левая рука и левая нога.       Раздраженный своим положением, Борис забрыкался изо всех сил, продирая себе путь уже куда-нибудь… Достичь дна — тоже чего-то достичь, прийти к конечному результату.       Он все брыкался и брыкался, плаваньем это не назвать, пока не глотнул обжигающего холодного воздуха. Тело его не всплыло, а просто выпрыгнуло в этот белый кошмар, состоявший из ледяных игл и запаха анестезии.       Задохнувшись, он захрипел, забился как рыба о лед, стараясь вернуться в вязкую тьму, но сознание уже вцепилось в него крючковатыми сильными пальцами. Оно тащило Бориса вперед, к себе, по дороге ударяя его об лед, под которым огромными цветными рыбами проплывали воспоминания.       Тут-тодо него дошло, что он отрубился при каких-то неприятных обстоятельствах. Он не мог вспомнить при каких, но страх, тревога и тошнота ворвались в его бедную голову, и так ему стало страшно, так жутко, что он закричал. Закричал всей душой. Увы, наружу вырвалось только жалкое мычание.       — Тише, тише! — кто-то рядом причитал, а потом орал: — Успокойся! Хватит! Блядь, Борис!       — Да застрелить его, чтобы не мучился…       — Заткнись!       Blyad’.       Борис застыл, переведя взгляд на размазанное лицо, из которого птичкой вылетело такое нужное слово. Он наблюдал за ртом-дыркой, прорезавшимся на резиновой маске. Наблюдал за птичкой, порхавшей меж складок пленки, надо льдом, а потом упорхнувшей в дверь больничной палаты.       Мир пошатнулся, будто кто-то оторвал коробку с насекомыми от земли, встряхнул ее, и поставил с грохотом на место. Борис был внутри этой коробки, и вместе с ударом о землю он сам подпрыгнул до самого потолка, вместе со своими мозгами и органами, а потом — БАХ, удар обо что-то твердое. Новая вспышка. Стон.       Горячая как печка рука легла ему на лоб, утешительно поглаживая. Какого хрена? От этого жара делалось только хуже, но Борис не мог выразить свое негодование. Внутри все зудело, в глотке и трахее что-то ворочалось…       Наконец, над ним сжалились. Кто-то, кому Борис готов был целовать ноги. Этот кто-то что-то сделал с его мыслями, потому что они стали сладким и вязкими, как мёд. Размытые очертания окончательно смешались, стали стремительно меркнуть и погасли.              Не успел Борис как следует увидеть видение или сон, да вообще понять, что он не в себе, свет настойчиво постучал в его закрытые, деревянные веки, призывая приоткрыть створки. Борис зажмурился. Тогда свет стал настойчивее и позвал свою подружку — боль.       — Блядь… — приспел он, все еще сопротивляясь.       Рядом что-то зашевелилось и зашелестело.       Что это могло быть?       Поднапрягшись, Борис на время отгородился от света, от боли, и тьма снова сомкнула над ним свои густые воды, но для того только, чтобы в их недрах Борис увидел клубящийся белый дым. И китайцев. И услышал звон выстрелов. И увидел перед собой рожу Сун Ли, и почувствовал, как рука и нога заливаются кровью.       Рыбы кружили вокруг него — стая хищных, расписанных воспоминаниями акул. За ними, во внешнем кругу, плавали и другие, но живые татуировки тех рыб Боря видел куда хуже, мешал расфокус пострадавшего зрения.       Он смотрел на рыб, и снова оказался в гостях у Сун Ли. Подоспел к самой кульминации, пропустив все лишнее. Его уже душили локтем, а он и не против: повис на «обезьяньей» лапе, утрачивая последние связи с реальностью.        Рука и нога онемели, так что гореть перестали. Боря почти не ощущал горячую пули, шевелившиеся в нем при каждом неловком движении.       Перед смертью ему в голову пришла крайне неуместная шутка, как-то озвученная Юрой: «В моем возрасте с большей вероятностью встанет сердце, чем член, так что какие девки, Борь…».       Что, если ничего не закончилось? Что, если он-таки не умер? Что, если он все еще у них?..       Эта мысль потрясла Бориса до глубины души. Он распахнул глаза, попытался резко подняться, но тела по-прежнему не чувствовал. Комната плясала перед глазами, предметы прыгали, сердце билось быстро-быстро, желудок крутило….       «Спокойно, спокойно, спокойно. Не издавай лишних звуков…». Полежав немного, позволив пространству угомониться и перестать вертоплясить, Боря воспользовался единственным своим дееспособным органом из наружных — глазами. Осмотревшись еще раз, он пришел к выводу, что если он и остался в заложниках у китайцев, то они о нем позаботились. Его окружала маленькая палата, обставленная без особого шика, но и не так убого, как муниципальные больницы.       По правую сторону от Бориса стоял аппарат слежения за ритмами сердца и давлением, в правую руку был вставлен катетер, и там же, укрытый белым покрывалом — светом луны, пробиравшимся в комнату через открытые жалюзи, обнаружился не кто иной, как Поттер.       Развалившись в кожаном кресле, он фривольно закинул ноги на край кровати Бориса, и уснул, запрокинув голову.       Поттер.       Для начала Борис испытал облегчение, а потом вспышку раздражения. Он пытался пнуть своего дорого друга, но руки никак его не слушались. Видимо, в него вкачали слишком много обезболивающего, потому его тело было «ватным».       И все же, собрав побольше гнева и сосредоточив его в конечности, Борис благодаря титаническому усилию воли пхнул Тео по ступням, отчего те легко соскользнули с простыни и с грохотом ударились о пол.       Осоловевший Поттер подскочил, тупо всматриваясь перед собой, в аппарат, переводя взгляд на дверь…       «Ну и кретин, — вздохнул про себя Борис, очень жалея, что не мог говорить. В горле и в легких все еще плескалась раскаленная лава. И если даже капельницы не могли заглушить ту боль, которую он испытывал, ему было страшно подумать о том, что ждало его впереди. — Да посмотри ты уже на меня, осел хренов».       Наконец, до Теодора дошло.       — Борис?.. — его красные и влажные со сна глаза остановили взгляд на привязанном к кровати друге.       — Н-не… — собственный голос показался Борису скрипучим, как наждачка, и жалким. Слабым. — Не… доу… мок, — выдохнул он, прикрывая глаза, продолжая фразу про себя: «Конечно я очнулся, сам не видишь?».       Поттер застыл, изумленно мигая. Кажется, не только Борис в перестрелке повредил голову. Что ж до него так долго доходит?       Боря ждал, когда Тео ухмыльнется, ответит колкостью, махнет на него рукой или станет дуться, как баба, как это иногда с ним случалось, но то, что сделал Теодор на самом деле, повергло Бориса в шок не меньший, чем его состояние в целом.       Поттернавис над ним, как Ангел Мщения. Борису показалось, он собирался его убить. Он только и успел подумать: «Перестань, неужели на такую ерунду так обиделся, что придушишь меня?», и эту его глупую мысль оборвало неуверенное движение Тео. Поттер потянулся к нему руками, но не для того, чтобы задушить, а для того, чтобы отодвинуть ладонью волосы Бориса со лба, чтобы приложить к этому лбу сухие, теплые губы.       Секунда.       Две.       — Ты…сн… .ова спятил, да? — прохрипел Борис.       Тео улыбнулся, отстраняясь и садясь на край кровати.       — Я рад, что ты все такая же козлина. Я думал, ты проснешься овощем. Две клинические смерти, Борис. Две! Твои мозги должны были превратиться в кашу.       «Его что, доктор не предупреждал, что нельзя с такими новостями заваливаться к глубоко больным пациентам? Две смерти. Что? Почему? Это из-за тех царапин, что ли? Да быть не может!».       — Эй, — слабо возмутился Борис. — Ты что, накапал на меня слезами?       — Да хер тебе, — фыркнул Тео, но поспешно отодвинулся и отвернулся.       Борис нашел себя смущенным. Сам он относился к смерти поверхностно, как и к жизни, а потому то, как Поттер отреагировал на его пробуждение, смутило его. Боре не нравилось становиться свидетелем чужой слабости, ведь таковая напоминала ему, что он сам — слаб. Слаб не физически, а перед страстями.       — Хвати… нюней… — не то прошептал, не то просвистел он. — Где… Что у меня с горлом?..       — Не знаю, — понял Тео, хоть Борис не смог закончить фразу. — Юра сказал, у своих.Не с горлом. Тебе легкое прострелили.       Борис хотел кивнуть, но передумал. Вместо этого закрыл глаза. У своих — это хорошо. Это главное. Позже он сможет выяснить и все остальное.       На этот раз сон его не был глубоким. Он то и дело просыпался, скрипя зубами от боли.       Черт побери, кто там отвечал за обезболку? Не могли что ли, нормальную поставить? Помощнее? Ублюдки поганые. Сами-то небось порошками долбились или отличными-замечательными колесами, пока он тут с этой тупой капельницей…              

☼

      Дни тянулись медленно, как старая подыхающая кляча, вышедшая на прогулку в жаркий полдень. Окончательно придя в себя, Борис к неудовольствию обнаружил, что Юра притащил его к своим родственникам, жившим в Техасе. В Техасе, блин!       Мало того, что это — деревня, так еще и жара стояла адская, и из окна постоянно воняло каким-то дерьмом.       Юра, навещавший Бориса несколько раз в неделю, а остальное время проводивший на откорме у своей невестки, советовал ему шибко не жаловаться, а не то он вернет его откуда взял — к долбанным китайцам, и пусть они уже там разбираются, что со всем этим делать. Такие аргументы убеждали Бориса в том, что пока что он может воспользоваться и медицинскими услугами «фермеров», а потом, если не сдохнет в такой располагающей к этому обстановочке, обязательно уволит Юру и напоследок пошлет его на хер.       Юрий в ответ только улыбался, мол: «ну-ну».       Борис хоть и ворчал, но был бесконечно благодарен. В тот день именно Юрий спас его от ККК.       — Как ты понял, что я не поехал к Китс?       — Как, как… На кой ты ей сдался, потрепанный Казанова?       — Хочешь сказать, ее будущий муженек Том посолиднее будет? — прыснул обиженный Борис. — Ты меня сейчас с куском дерьма собачьего сравнил, и не в мою пользу.       — Том здоровый тупой лось, проворачивающий мутные дельца, но с ума сходящий от своей цыпочки. Этой-то цыпочке только и надо, что оказаться в романе. У нее есть Клайд, а она спокойно может воображать себя Бони. А ты?..       — А я?       — С тобой романа не завяжешь. Так, интрижку. Такие как Снежинка не размениваются на интрижки. Пусть душа у нее мелкая, зато самомнение великое.       — Друг мой, ты порой выдаешь такие проницательные вещи, что я начинаю сомневаться, ты ходишь четыре раза в неделю в качалку или в какой-нибудь литературно-философский кружок?       Юра недовольно зыркнул на начальство, но ничего не ответил на колкость. Борис рассмеялся, похлопав Юрия по руке. До плеча дотянуться не мог — сидел в инвалидном кресле.       В то замечательное солнечное утро они стояли на пороге клиники, расположившейся у черта на куличиках, на окраине малюсенького убогого городка, в котором имелось всего десять закусочных и только один торговый центр. Прятаться в таком захолустье казалось Борису безумством, но Юрий просил его об этом не беспокоиться. «Все на мази».       Борис решил, что он слишком слаб, чтобы сопротивляться заботе своего «водителя», и вообще, Юра уже давно доказал, что он не просто водитель, телохранитель, или наемник, а настоящий друг, член семьи буквально. Если Боря вообще понимал хоть сколько-нибудь, что такое семья.       Он еще не мог ходить сам. Пуля раздробила ему бедренную кость. Врач уверял, тело его требует тщательного восстановления. Может случиться, что понадобится операция. Придется вставлять спицу. Борис знать не хотел, что еще за спица. Он заверял всех и каждого, что кости срастутся — никуда не денутся. «Мы с ними и не такое терпели, и только взгляните, до этих пор нормально же дожил!».       Врачи поглядывали на него с сочувствием. «Нормально дожил» на этот раз из уст Павликовского звучало больше, чем просто неубедительно. В перестрелке он потерял крови больше, чем сдает порядочный донор за год, и все мысленно уже успели отправить его на тот свет и заготовить прощальную речь для скромных похорон.       Жажде к жизни Бориса оставалось только завидовать едкой завистью.              Два месяца! Борису казалось, прошло две жизни с тех пор, как он сидел перед Сун Ли, гадая, каково это — получить пулю в затылок.       Юрий тогда сразу понял, что Борис отправляется не к КитсиБарбур. И куда он поехал? К Мириам!       Мириам заверила Юру, что ни в жизни не станет ввязываться в такую крепкую заварушку. Что пусть сдохнет, раз в башке вместо мозгов клюквенный кисель. Что таких Борисов — море целое, вон, в соседнем квартале. Она лично знает троих зазнавшихся, в край охуевших торчков-эгоцентриков, которые вечно впутывают друзей-товарищей в сомнительные истории, прикрывая чужими жизнями свои тощие задницы, будто так и надо…       Сказав все это она, как рассказывал Юрий, выдала еще пару-тройку гневных ругательных тирад, обвинив Юрия в том, что тот не держит Бориса на цепи, потому что так с такими и надо обращаться, а потом кому-то быстро набрала, и все пошло-поехало. Благодаря тому, что Мириам держала за яйца гораздо больше людей, чем показывала, дельце развернулось с невероятной скоростью.       Ссориться с китайцами, тем более из-за Поттера, никому не хотелось, но кроме знакомых Мириам нашлись и те, кто привязался к Борису и почитал его как отца родного. Этот небольшой «отряд», получивший от Мириам четкую инструкцию не наворотить херни и не пришить никого лишнего, отправился в ЧайнаТаун. В то место, где, согласно информационному источнику Мириам, находился Борис.       Китайцы не надеялись, что Борис настолько туп, что явится один. И несмотря на то, что он оказался именно так туп, как о нем не могли подумать, окружили здание «Х» плотной толпой. Засланных казачков хватало и в самом квартале. Проститутки, наркоманы, нищие, дети… многие играли роль глаз, неустанно следивших за жителями и гостями нового Китая. Подобраться к заброшенному дому было решительно невозможно, не нацепляв хвостов и не обратив к себе внимания, тем более русскому, украинцу, поляку, белорусу или американцу, поэтому Юрию пришлось прибегнуть к помощи своего знакомого японца, работавшего в рыбном ресторане, одном из многих в китайском квартале.       Японец оказался не в восторге от перспективы оказаться посреди пекла, между китайцами и русскими, но тут Юрий ему весьма удачно напомнил, кто крышует его ресторанчики в других районах города, особенно это касалось ресторанчика близ Бронкса.       Все, что требовалось от владельца ресторана — пустить утку. Русские уже в ЧайнаТауне, в таком-то заведении, и явно чего-то ждут.       Ряды китайцев у здания «Х» поредели. Многие телохранители оказались переброшены в яркую разношерстную толпу. Предусмотрительный Юрий оставил в неприметном уличном заведении парней, а сам в сопровождении небольшой команды самых отчаянных отправился к нужному зданию окольными путями, которые им указывал щуплый мальчик с невыносимым акцентом.       Пока парни устраивали шоу, Юра и остальные чудом пробрались к зданию незамеченными. В этом им здорово помог японский пацан, ловко запрыгнувший на одного из секьюрити у черного входа, и перерезавший секьюрити глотку до того, как тот успел оповестить товарищей о подозрительном движении со стороны заднего восточного крыла дома.       Дальше им просто повезло! Японский мальчик, в отличии от своего нанимателя, оказался смышленым и смелым, а еще очень жестоким малым. Кроме того, по оставшейся для Юры загадкой причине, он страшно, прям всей душой, ненавидел китайцев.       Набросив на себя забытое каким-то бездомным покрывало (от которого, кстати, смердело так, что даже непривередливый и привыкший к всякому Юра скривился в спазме, сулившем перерасти в рвоту), он обошел дом. Между собой азиаты прекрасно отличали японцев от китайцев, китайцев от корейцев и так далее, но на дворе стояла ночь, дом освещался единственным мигающим фонарем, установленным на противоположной стороне дороги, и так далее, тому подобное.       Не подходя слишком близко к охранникам, мальчик прикинулся немым и странным дурачком, и показал им в сторону ЧайнаТауна, а потом изобразил, как перерезает ребром ладони горло. Учитывая то, что руки его оказались в крови на самом деле, охранники не стали задавать ему вопросы — побежали за ним в сторону живого квартала.       У парадной двери оставалось двое, и убрать их — дело опыта и техники. Не составило никакого труда.       «Короче, тот пацан буквально сделал за нас всю работу. Будем в Нью-Йорке, надо бы отблагодарить его, как следует!».       В перестрелке погиб и Сун Ли и двое его телохранителей, но после того, как все закончилось, китайцы не спешили предъявлять претензии. Китайская мафия, как и любая другая, не являлась отдельным сообществом, скрепленным чем-либо, кроме договоренностей. Сообщество состояло из мелких групп и организаций — групп покрупнее, где все «менеджеры» знали друг друга в лицо, вели дела, объединялись ради общих целей и общих врагов. Группировка Сун Ли представляла собой очень внушительное сообщество множества китайцев, только вот сам Сун Ли мало кому приходился по вкусу, включая его же собственных припевал. Должность он свою получил благодаря высоким связям и старым долгам, но, когда его не стало эти самые «связи» и «должники», казалось, не озаботились, а только облегченно вздохнули.       Что касалось дел и вопроса с опиумом — его договорились закрыть. Мириам, прознавшая, что Юрий и ребята угробили-таки пару-тройку их партнеров, пришла в бешенство, но на переговоры поехала сама. Юрий божился, что не знал, что она там наплела «этим ребятам», но они отделались денежным долгом и некоторыми неприятными, и все же выполнимыми обязательствами.        «Мы так легко отделались только потому, что Сун Ли позволил себе лишнее, когда украл Теодора и собирался пристрелить тебя. Китайцы мстительные, но бизнесмены. Для остальных куда важнее наши связи, чем счеты одной группировки с некоторым хитровыделанным старым лисом. К тому же, Сун Ли был кореец, а это отличный повод для китайцев отказаться от него, не замарав собственной репутации».       Еще месяц Борис находился в Нью-Йорке, в реанимации одной из частных клиник, но как только его перевозка без большого риска для жизни стала возможна — его засунули в наемную машину реанимации, и перевезли в Техас. Юра беспокоился, как бы кто из знакомых Сун Ли не решил отомстить Боре. Да и федералы начинали рыть носом землю в поисках пропавшего преступника. Федералы и преступники общались между собой куда более тесно, чем могло показаться на первый взгляд, а Борис действительно оказался так недальновиден, что каждой третьей собаке рассказал, что за Поттера — горой.       Тео, конечно, не преступник с мировым имением, и долго за ним гоняться не станут, но для приличия годик или два его время от времени станут показывать в новостях и печатать его морду в газетах, это факт.       В отличии от Бориса Тео было куда опаснее оставаться в городе. Его всюду разыскивали федералы. Новость о сбежавшем заключенном облетела все газеты и новостные каналы, и Хобби чуть не умер, как говорил Юра, когда однажды он заявился к нему, чтобы все как следует разъяснить.       Брать старика с собой не представлялось никакой возможности. Это вызвало бы много подозрений, поэтому Юра прикинулся ценителем старья и настойчиво тарабанил в дверь лавки, пока Хоббарт, совершенно убитый новостями о Тео и злой настойчивостью незваного гостя, не открыл перед ним дверь.       Он обо всем позаботился, все сделал в лучшем виде. Борис и не знал, как его за все это благодарить. Вот честное слово, не знал! Когда Юра рассказывал ему эту историю, он даже прослезился. Дожив до тридцати лет, он подумать не мог, что его окружают люди, которые реально ради него готовы практически на все. Терпеть его, его выходки, его психопатов дружков, и прочее, прочее. Он не мог все никак понять, чем он заслужил такое счастье, таких напарников и таких друзей. Что такого он сделал?.. Что?..       Юра сказал, что это побочное действие препаратов. «У тебя крыша подтекает. Надо бы попросить, чтобы тебе подкалывали меньше обезболивающего в капельницы, а то ты стал какой-то плаксиво-сентиментальный. Аж тошно». «Я тебе попрошу!».       Если Юрий навещал Бориса несколько раз в неделю, а то и каждый день, то Тео, живший в Техасе, но на съемной квартире (на этом настояла невестка Юры), в клинике появлялся лишь однажды. Как раз в тот день, когда Борис вдруг просветлел умом. Правда позже, как выяснилось, ему резко сделалось хуже и пришлось откомандировать его в реанимацию.       — Поттер твой так испугался, что это он что-то не так сделал, — издевательски смеялся Юра. — Потом сам ходил весь бледный, туда-сюда, как маятник. Просил достать ему таблеток «от нервов», но я сказал, чтобы он тут шибко не разворачивался со своими пристрастиями к психотропам. Знаешь сам, диллеры как братья, в каждом штате у них найдется знакомый. Ну в общем, теперь он алкоголик.       Боря кисло улыбнулся. Зависимость Теодора от оксиконтина и порошков заботила его куда больше, чем его собственная зависимость от белого. И когда они оба пустили свою жизнь по этой кривой? В тот день, когда впервые попробовали травку? В тот день, когда Котку всучила Боре пакетик с колесами? В тот день, когда подложили марки под язык? Нет, нет, нет, и еще раз — нет. Для Бориса все началось гораздо раньше, с ганджи за школой в компании потрепанных куриц из двенадцатого класса, находивших его «хорошеньким». Для Поттера в тот день, когда он появился в школе и привлек внимание Бориса.       Как ребенок, повидавший, что такое «батино воспитание», Боря сразу понял, что очкарик, вон тот, в тупом свитерке — продукт проебанного воспитания. Это серое лицо, впадины под глазами, преждевременные морщины, тупой сосредоточенный взгляд, полное отрицание всего, что происходит вокруг…       — Это же тот самый пацан, который выжил после взрыва…       Борис прислушался к сплетням в коридоре, когда собирался поссать и одновременно покурить в туалете на четвертом, куда редко заглядывали учителя. Стейси из девятого как раз рассказывала своей хорошенькой подружке, жаль, что такой прыщавой, что вон тот пацан — Декер, вроде, — приехал из Нью-Йорка, и что его даже показывали по новостям. Она точно знала, потому что социальный педагог трахал ее мамашу дважды в неделю, когда Стейси типа ходила на танцы, а потом еще мамаша с педагогом возили сплетни о некоторых учениках. Ее мамаша была школьный психолог.       Борис не стал допрашивать Стейси, он только присмотрелся к Поттеру. И тогда, когда он увидел его постылую рожу, на которой застыли не только эмоции, но и, казалось, сама жизнь, сердце его раскололось на части. Он видел в этом ничтожестве самое себя, такого же одинокого, такого же… жалкого.       Все время, стараясь спасти Тео, он старался спасти себя. Увы, с блеском ему удалось только провалиться в обоих направлениях. Он просто хотел немного развеселить и раскрепостить задохлика, но что в итоге? Он сломал ему жизнь, сломал жизнь себе, и все такое.       В целом, Боря не был склонен к глубокому самоанализу. Все его интроспективные сеансы заканчивались тем, что он говорил себе: «Ты — мудила ебаная, и мы оба это прекрасно знаем, но глубже копать не станем». Однако, порой, когда ему совсем нечего было делать, он начинал задумываться, и мысли приводили к неутешительным выводам относительно его персоны.       Так, как Борис Павликовский кроме прочего оказывался расположенным к утрированиюи к повышенному самомнению, ему так и вовсе начинало мерещиться, что он виноват во всех грехах Поттера, включая те, о которых он ничего не знал. «Это я его таким сделал. Точно, я. Я направил его по этому пути…».       В спор с этой неразумной частью его подсознания, склонной к преувеличению собственной роли в чужой жизни и самобичеванию, вступала иная — куда более разумная, и тогда Борис думал: «Какого черта? Я ему нянька что ли? Или я не был таким же мелким, тупым пацаном? И каждый сам за себя!». И вот, он уже не так себя ненавидит, вроде… То есть, успокаивается немного, но в целом неразумная часть продолжает пиздеть откуда-то с задворок подсознания, вменяя ему кислое чувство вины, от которого хотелось избавиться.       — Нам с ним придумать бы что-то надо, — вяло высказал свое мнение Боря, не глядя на Юрия. — Не может же он вечно прятаться в Техасе. Почему ты вообще не отправил его, например, на нашу виллу на Кипре? Или хоть в Европу. Там просто затеряться.       — Думаешь, я не пытался его вразумить? — удивился Юра. — Порой этот парень ведет себя, как слизняк, но порой в нем просыпается просто неведомое упрямство. Будто другой человек. «Не уеду, пока Борис не придет в себя». «Поговорю с ним сам, потом уже решим». «Мне нужно подумать, как быть с Хобби». «Послушай, спасибо тебе большое, вот правда, но я хочу убедиться, что с Борисом все окей. Хочу сказать «спасибо». Спасибо он тебе хочет сказать. Мириам права, когда говорит, что он педик.       Борис сморщился.       — Ерунду не неси.       — Ага, — как-то слишком быстро согласился Юрий, что только сильнее раздосадовало Бориса.       Все так запуталось. Он уже сам давно не понимал, что между ними с Тео творилось, и как это все разрулить. Тео действительно всегда был слишком чувствительным, слишком много значения придавал словам. Внешне холодный, он, если и пропускал людей сквозь этот свой ледяной щит, тут же становился привязчивым щеночком.       Он так искал ласки, так искал опеки, так искал семью… и при этом не нормальную там семью, типа женушку и детишек, а другую… он искал способ вернуться в детство, и предъявлял к тем, кого впустил в душу, требования такие же, как дети предъявляют к отцу и матери. Чтобы всегда были рядом, чтобы любили его, чтобы понимали, а он тогда будет хорошим и все-все сделает, в лепешку расшибется…       Все это как-то тоскливо. Учитывая особенно то обстоятельство, что хороший мальчик Тео очень сильно конфликтовал с Тео-мужчиной, одиноким социофобом, можно сказать — мизантропом, холодным и расчетливым, не способным на настоящую взрослую любовь эгоистом.       Борис вот ей-богу боялся, что ребенок-Тео признал в нем свою мамочку, что ребенок-Тео понимал, Борис слишком страшный и тупой для мамочки, но мамочка — она какая уж есть, и другую не выдадут. Борис боялся, что Тео-взрослый смотрел на ситуацию куда более объективно, и позволял Борису находиться рядом с ним только потому, что ему-ребенку требовалась мамочка, и взрослый позволял себе-маленькому эту блажь в виде отношений с Борей.       Боря же, куда более устойчивый психически, к тому же простой как три рубля, любил Теодора без всех этих заморочек, и готов был любить его таким, какой он есть, не воображая о друге лишнего. Не наделяя его ролями, созданными под воздушный сценарий воспаленного, больного разума.       Только вот его немного расстраивало, что желание Тео обладать им полноценно и безраздельно, он сам порой воспринимал слишком буквально. Борис не любил мужчин, но нет-нет, поддавался настойчивости Теодора, а потом грыз локти и ругал себя за это. Ведь на самом деле он не был педиком, а эти его «погрешности» — это от того, что ближе Теодора у него не было никого и никогда, и он сам уже не понимал, друзья они, или черт знает что.       Друзья, конечно друзья, только правда что, с какими-то погрешностями.       При этом, сам Теодор педиком не являлся, так что его ненормальное желание перевести человека из категории «друг, брат», в категорию «моё», ужасало и раздражало Бориса до коликов, ведь он любил себя и свободу ничуть не меньше, чем Теодор-взрослый. Он не собирался становиться его мамочкой, его игрушечкой, его дружочком-щеночком, и так далее…       Хотя не то, чтобы уж очень твердо и открыто об этом заявлял, чтобы расставить все точки над «i» раз и навсегда.       Господи, да почему же в этой долбанной жизни все так запутано?!..              Несмотря на усиленную терапию, раздробленные кости не желали срастаться так скоро, как от них это ожидалось. Кроме прочего, обезболивающих в капельницах стало значительно меньше, так что Боря познал всю силу ломки уже на третьей неделе своего «воскрешения».       Казалось бы, героин должен был выйти из крови, а вот нет, нихрена подобного. Если героин и вышел, то там явно торчало что-то другое, и в впечатляющих количествах. Боря хотел хоть что-нибудь… ширнуться, занюхать, закинуться, положить марку…       — Что-нибудь! Меня чуть на тот свет не отправили! — яростно рычал он, подкуривая принесенную Юрием сигарету. Пальцы дрожали, челюсть сводило от спазмов. Затянувшись, Борис застонал: — Это че, просто табак? Ты совсем, что ли, охренел?!       Юра проигнорировал возмущение.       — Завтра тебя уже могут выписать. Что предпочтешь: остаться здесь, вернуться в Нью-Йорк или же поедешь к Теодору?       — Не думаю, что там будут рады несамостоятельному нервозному наркоману. Мы с Поттером там пока поживем. Пока, пока не решим, что с ним дальше-то делать. Не может же он до конца жизни вздрагивать, когда по централкам сводки сбежавших преступников крутят.       Попрощавшись с Юрой, Борис только и мог думать о том, как бы скорее оказаться на своей территории. Может, он будет немного скучать по рыженькой простушке с отличной грудью, которая обтирала его все то время, что он не мог принимать душ самостоятельно, это все, о чем его сердце будет тосковать, когда он вспомнит про больницу. Вонючая палата, неудобная кровать, отвратительная еда и гадкие голоса в коридоре — все это Боре опостылело.       «Дом, милый дом», — мечтательно подумал он, закрывая глаза. Капельница помогла ему быстро и крепко уснуть.