Помни меня

      Когда они встречаются с Броком снова, идет снег. Не первый, но прошлый выпадал и таял. А теперь, кажется, действительно наступила зима. Брок то ли дремлет, то ли пытается, а Баки ведет машину сквозь снежную дымку.       Сначала он думает рассказать про разговор со Стивом, но потом решает – зачем? Что такого нового узнал он, чего не знает Брок? Тот и сам понимает шаткость собственного положения после «Озарения», а про принципы формирования СТРАЙКА знает лучше Стива – Брок и формирует СТРАЙК. Одобряет и отбраковывает кандидатуры. Поддерживает в СТРАЙКЕ эту атмосферу вечной грызни и соперничества вопреки взаимопомощи и командному духу. Баки прекрасно помнит, как Брок обращался с ним – теми же методами. Но Брок искренне верит в их эффективность. И воспринимает он все это по-другому. Не как Стив. Для Брока во главе угла стоит личная сила и неуязвимость. Эмпатия и привязанность делают человека слабым – с этим не поспоришь. Это болевые точки, по которым легко бить. Вот Брок и смотрит на них как на препятствие, которое должно быть устранено. Блокирует чувства в себе и высмеивает чувства в других. Но что ждать от волчонка, выросшего в волчьей стае и теперь ставшего ее вожаком? Его действительно жизнь сделала таким, и он считает, что так правильно. Сочувствие к себе он не примет и даже не поймет.       Сможет ли Брок приспособиться к мирной жизни, где борьба за выживание уже не понадобится, а решать все придется, договариваясь, а не вскидывая автомат? Сможет, если научить. Как Брок учил Баки быть сильным, Баки вполне может научить его нормальным человеческим отношениям – способности уступать, прощать, доверять и любить. Пониженный уровень эмпатии не означает ее отсутствия. Как любое чувство, как любой навык, эмпатию можно развить. Неспособность к построению долгосрочной привязанности проистекает лишь из-за отсутствия подходящих людей. Не было у Брока семьи и среди сверстников он был чужим. Да и есть у него эта долгосрочная привязанность, развилась. К Джеку, например. Тот отнесся к Броку по-человечески, и Брок ответил ему тем же.       Хорошее отношение порождает хорошее отношение. Любовь порождает любовь. А ненависть порождает ненависть. А Стив уперся в какую-то совокупность факторов и не допускает мысли об исправлении. Если задуматься, то Стив всегда был категоричен. Предъявляя крайне высокие требования к себе, он того же всегда ждал и от других. Той же самоотверженности. Упорства. Героизма. Сам Баки со свойственной ему беспечностью и некоторой расхлябанностью часто становился причиной полных горького упрека вздохов и взглядов. Но никогда Баки не ожидал, что Стивово стремление к идеалу может вылиться в эту страшную мысль о геноциде потенциальных преступников. И в обнуления.       Баки намерен докопаться до истины – как и почему Стив стал таким. И пока не поймет, он его не оставит. Сделает все, чтобы достучаться до прежнего Стива, который скрывается под маской этого Капитана Гидра. И постараться спасти его от самого себя. Но вот доверять ему, любить, как прежде, Баки не сможет, наверное, уже никогда.       Когда-то ему казалось, что они со Стивом будут вместе всегда. Но теперь он уже ни в чем не уверен. Любил ли он Стива эти два года или лишь цеплялся за тот далекий образ, оставшийся в его памяти? Как и Стив цепляется за того Баки, которого рисует в своем альбоме. Получается, они просто притворяются друг перед другом, врут сами себе, вспоминая о той далекой любви. И пора бы Баки уже набраться смелости признаться как минимум перед самим собой, что сейчас он все-таки влюбился в Брока. Раз он с ним. Раз думает о нем постоянно. Беспокоится. Раз они спят. Раз ему в тягость общество Стива, которому приходится врать и изображать давно прошедшую любовь по инерции. Стив ему дорог, Баки не бросит его в беде, но быть он хочет с Броком. Нынешний Баки, а не тот из сороковых. И осталось только понять, как это осуществить. И как убедить Стива простить его и остановить «Озарение».       Баки тормозит у заправки и тут же слышит недовольное ворчание с пассажирского сиденья:       – Там все в порядке с бензином, чего ты остановился?       – Давай я куплю тебе кофе.       Брок тяжко вздыхает и прощупывает карманы в поисках бумажника. Спрашивает:       – Какой тебе? С убойной дозой сиропа как обычно?       Баки мотает головой.       – Нет, Брок. Я хочу купить тебе.       Брок на мгновение зависает, соображая, к чему бы это. Ответа не находит, зато изобретает аргумент против.       – У тебя денег нет.       – Есть.       – Там камеры. Давай ты будешь тренировать социализацию в пределах базы.       – Это не социализация.       – А что?       – Хотелось сделать что-то для тебя. Проявить заботу.       Но возможности у Баки ограничены и даже эта срывается. Брок фыркает и выходит из машины. Но он тронут. Не слишком демонстрирует, но настроение у него меняется. Возвращается с кофе, стряхивает с волос снег, и тянет Баки к себе, целуя. Еще и шоколадку протягивает.       Баки счастливо улыбается ему в ответ и понимает лишь одно – в чувствах Брока к себе он ни на секунду не сомневается. Стив что угодно может говорить. Но это нечто настолько неловкое и искреннее, что сыграть такое невозможно. Да и мотивов никаких. Иначе бы Брок продолжал добиваться Стива. А Баки – явно вопреки всем планам, даже если они и были.       Стоя у окна в мотеле, они делят одну сигарету на двоих, но уже больше целуются, чем курят. Брок сажает его на подоконник и шепчет, что скучал – впервые говорит это первым. А еще рассказывает, как хочет его – безумно, так, что яйца сводит, – снова называет любимым и идеальным, а Баки ерзает неловко и выдыхает между поцелуями:       – Я не уверен, что получится…       В прошлый раз вышло очень удачно – он проснулся со стояком. А сейчас вместо возбуждения ощущает странный тремор – слишком волнуется, слишком зациклен на провале.       – Да не переживай, – смеется Брок, аккуратно притираясь к нему. – Я уже понял, на что у тебя встает. Оседлаешь меня, придушишь и выебешь. Тебе же так нравится?       Да. Это обещание, озвученное хриплым шепотом, отзывается весьма однозначным теплым напряжением внизу живота.       – А ты мне дашь?       Баки не знает, зачем уточняет. Если бы Брок не хотел, он бы и не предложил. Но как-то сложно представить, чтобы тот с его подходом к жизни сильно любил быть снизу. Это явная уступка, на которую Брок идет сугубо ради него. Что и подтверждают его слова.       – Конечно. О чем речь? Так точно избежим триггеров. Ты будешь контролировать ситуацию. Хороший способ терапии. Я думаю, должно получиться. Давай.       Брок целует его, смотрит в глаза, сверкая золотистыми радужками, и с самым самодовольным видом разворачивается спиной. Баки остается сидеть на подоконнике. Наблюдает за тем, как Брок показательно потягивается, демонстрируя гибкое натренированное тело. Резкая светотень выгодно подчеркивает рельеф и мускулатуру, а синяки и шрамы становятся не слишком видны, – хотя и те его не портят.       Баки идет за ним, как загипнотизированный. Брок опускается на кровать, выгибаясь без малейшего стеснения. Полностью осознавая свою привлекательность, прекрасно понимая, насколько его можно хотеть. Подставляется, давая себя ласкать. А Баки любуется, наслаждается, не может оторваться, будто рассудок теряет. От того, как при всем этом сосредоточении силы и гордости Брок податливо склоняется перед ним. Баки выцеловывает его спину, проводит ладонями вдоль позвоночника, придавливая за плечи к матрасу.       Баки знает его тело, его реакции, изучил его вдоль и поперек, но на этот раз что-то неуловимо по-другому. Чувствуется какое-то едва ощутимое напряжение. Баки проводит бионикой снизу-вверх, от разведенных ягодиц до шеи, – вновь в этом убеждаясь. В привычном жесте прижимается к пульсирующей артерии. Детектор лжи из него, конечно, так себе и есть миллион причин, по которым пульс может участиться. Особенно сейчас. Но Баки все равно делает попытку.       – Ты раньше не пробовал, да?       – Почему? Пробовал, конечно. Просто давно было.       Отвечает уверенно, с насмешкой. Чтобы сложилось четкое ощущение, что Баки полнейший идиот, раз мог предположить нечто подобное. Брок умеет врать так, что и не прицепишься. Но пульс учащается. Баки понимает, что до правды в жизни не докопается, но зачем-то продолжает пытаться. Придавливает бионикой за шею, живой рукой похлопывает по пояснице, чтобы выгнулся посильнее. И спрашивает:       – В Лагосе экспериментировал?       – Да, блять, конечно. Стал бы я там под кого-то ложиться, – рычит Брок в матрас, на этот раз уже искренне оскорбленный. Весьма забавно в его положении. А еще очень на него похоже. Даже такую глупую мелочь воспринимать как унижение, проявление слабости. Причем на минет эти предрассудки каким-то образом не распространяются.       Баки улыбается, массирует пальцами напряженные мышцы, размазывая смазку. Аккуратно проталкивает первые два пальца, попутно интересуясь:       – А под кого тогда стал?       Вряд ли Брок вообще улавливает вопрос. Да и Баки уже просто дразнит, убеждаясь в собственной правоте. Слишком прыгает пульс и слишком Брок напряжен – никогда таким не был. А тут весь собирается, дышит часто и загнанно, а еще он такой узкий внутри и зажимается так, как не надо. Если бы пробовал раньше – пусть даже давно – он бы так не делал. Брок все-таки не из стеснительных, но пока просто не сообразил. Как получить свою долю удовольствия. Ну может уязвленная гордость еще давит, – как же, подставился он.       – Ну? Так и не вспомнил?       – Блять, отъебись. У меня была беспорядочная половая жизнь.       Пытается взбрыкнуть, но Баки крепко держит его за шею. Забавно, как нежелание признавать отсутствие опыта борется в Броке с предрассудками об унизительности принимающей позиции. Та еще моральная дилемма. В которой победило желание сделать так, как будет лучше для Баки. И ведь во всем так. Брок все всегда делал так, чтобы Баки было лучше, а все остальное – неважно.       От избытка чувств Баки жмется к нему, притираясь щекой к щеке. Растягивает уже тремя пальцами, наслаждаясь редкими звуками, которые срываются с его губ. У него самого уже давно стоит, все оказывается так просто, и терпеть дальше уже нет сил. Придерживая его за бедра, Баки медленно даже не толкается, а плавно тягуче входит до самого конца, слушая, чувствуя всеми сенсорами его подрагивающее, часто замирающее дыхание.       С Броком сложно. Не скажешь ему – расслабься, успокойся. Не пообещаешь, что это будет приятно и понравится. Даст обратный эффект. И Баки терпеливо ждет, буквально плавится весь от этого ожидания. Но он будет ждать. Потому что хочет получить не просто решение, а именно желание. Снова добраться до той уязвимой слабой точки, когда собственная сила соединяется с его уступкой.       И наконец Брок расслабляется под ним, открываясь. Напряжение медленно покидает его тело. Будто рывками. В несколько вдохов. Баки целует его в плечо и выпрямляется, отпуская и себя. Толкается сначала осторожно, но быстро наращивает темп. Брок послушно выгибается, придавленный бионической рукой, и вскидывает бедра. Дрочит себе сам, но через раз, не слишком активно, давая Баки насладиться моментом сполна. Столько, сколько ему нужно. Но тут и вечности не хватит, – так это хорошо и так мучительно.       Баки абсолютно теряет счет времени, но ничего не может с собой поделать. И способность соображать тоже теряет. Брок высвобождается из его хватки и падает на спину в изнеможении. Устал. Баки пытается дать ему передышку и просто трется членом о раскрытый вход, балансируя на грани, не давая себе толкнуться внутрь. И у него голову сносит от того, как Брок то зажимается, выталкивая его, то расслабляется вновь, давая прижаться, раскрыть себя еще, самую малость.       – Давай. Давай, я в норме, – наконец шепчет он хрипло, сухими губами. И Баки не может не взять, когда позволяют и хочется настолько, что голову сносит.       – Я осторожно, – обещает он. Возвращает бионическую руку ему на шею, но не придушивает, а поглаживает пальцами чувствительную точку бьющегося пульса. Брок жмурится, закидывает голову, стонет – сначала беззвучно, просто открывает рот, будто задыхаясь. Баки толкается резко, и он стонет в голос, бионика улавливает вибрацию его горла, и у Баки по всему телу мурашки проходят от этого звука, от этого ощущения.       Брок полностью расслабляется под ним. Такой абсолютно открытый, сбросивший с себя всю наигранность, грубость и резкость, этот панцирь «крутого парня», с которым сросся настолько, что казалось уже и не пробить. Но сейчас он такой мягкий, чувствительный и уязвимый, максимально раскрытый – одновременно в самом пошлом и в самом возвышенном смысле – для него одного.       – Господи, какой же ты охуенный. И весь мой. Весь для меня. Такой якобы жесткий, язвительный, неприступный. И вдруг такой ласковый, податливый, чувственный. Как так происходит? Как ты такой? Я так тебе обожаю. Так тебя невозможно обожаю. Не закрывайся от меня. Будь таким всегда. Как сейчас. Будь со мной таким, как сейчас. Всегда.       Баки несет какой-то бред. Но плевать. Ему так хорошо, что он не считает нужным себя сдерживать. Ни в чем. Но Брок зажмуривается, отворачиваясь от него. Дыхание резко сбивается. И Баки пугается.       – Тихо, больно тебе?       – Не, не, не, классно. Не останавливайся, – шепчет тот, распахивая глаза. – Мне очень хорошо. Не останавливайся.       И Баки толкается внутрь, наконец заполняя его собственным оргазмом. Не отпускает, вжимаясь в него, вжимая его в себя, чтобы всеми сенсорами, всеми чувствами, имеющимися в распоряжении, насладиться тем, как кончает он. А потом просто лежать обнявшись, чувствуя дыхание друг друга и пытаясь дышать в унисон.       В душ они плетутся вместе, лениво целуясь под струями воды, потому что удержаться невозможно, но сил на большее уже нет. Хотя Брок находит силы на то, чтобы выкурить сигарету в постели. И Баки подтягивается ближе, чтобы разделить ее с ним.       – Возбуждает моя слабость, да? – спрашивает Брок, закуривая.       – Нет, не слабость, – выдыхает Баки ему в плечо. – Доверие. Открытость на фоне твоей силы. Знаешь, как дикий зверь, который дает себя погладить и при этом в любую секунду может откусить тебе голову. Но вот тот момент, когда он дает почесать себя за ушком… это стоит всего.       И Баки в самом деле позволяет себе погладить его по голове, пропуская между пальцами короткие жесткие волосы. Он неосмотрительно делает это живой рукой, и Брок, конечно, кусает его запястье. В отместку за сравнение со зверем. Но Баки уверен, – в глубине души он польщен.       – А тебя? Что тебя привлекает во мне? – спрашивает он тоже, замирая в предвкушении. Но Брок решает отделаться многозначительным:       – Все.       Тушит сигарету и явно собирается засыпать. И невероятно обидно за это «все», сказанное лишь бы отвязаться. Но Баки привык, что сложно из Брока вытащить что-то личное. Вздыхает и бормочет только:       – Ладно. Однажды маугли научится говорить.       И тут же получает шлепок по заднице.       – Зато ты, я смотрю, больно научился.       Да, научился. Перед глазами за мгновение проносятся все эти месяцы после появления в его жизни Брока. Каким он был и каким стал теперь.       – Помнишь, в самый первый раз, когда ты взял меня к океану, то сказал, что я не похож на Баки Барнса со старых пленок? Тот постоянно болтал. Так вот. У меня для тебя плохие новости. Я, кажется, снова становлюсь болтуном.       – Ну, это хорошие новости, – ласково отвечает ему Брок. Притягивает к себе под одеяло, и прижимает его голову к своему плечу:       – Раз уж ты начал тему про животный мир, то расскажу тебе историю. Только уговор – не ржать. Хорошо?       Баки согласно кивает и хочет приподняться на локтях, чтобы смотреть ему в лицо, но Брок не дает. Прижимает обратно к своему плечу. Баки смиряется. Просто обнимает его обеими руками и слушает.       – Мальчишкой я мечтал, что уеду из ебанной Африки в леса. В вечную мерзлоту. Туда, где много-много снега. И все белым-бело. Я никогда не видел снега и мне казалось, что в нем решение проблем. Там, где есть зима и снег, все должно быть хорошо, раз здесь все хуево, правда?       – Решение в целом логичное, когда тебе десять лет, – дразнит его Баки, и Брок предупреждающе дергает его за мочку уха. Но продолжает говорить:       – Ну, наверное, лет десять мне и было. Хотя я и сейчас думаю об этом иногда… Но ладно. Не суть. Так вот, я мечтал, что буду жить в охуительном отдалении от всех среди леса и снега, буду таким крутым парнем-затворником с двустволкой.       – Ты нихуя не затворник.       – Все крутые парни – затворники. Уймись, блять. Я с тобой сокровенным делюсь, а ты придираешься к моим мечтам, – рычит Брок, а Баки хихикает с удовольствием.       – Ладно, прости. Ну ты крутой парень-затворник в лесу где-то в вечной мерзлоте. Что дальше?       – Я еще и охотник.       – Это уже более правдоподобно. Особенно если еще и браконьер.       Брок отвешивает ему щелбан.       – Так вот возвращаюсь я с охоты и вижу смятый снег и пятна крови.       – Ты сейчас свою детскую мечту рассказываешь или сюжет фильма ужасов?       – Блять, Баки, ты реально болтливый стал пиздец. Давай спать тогда нахуй!       Брок спихивает его с себя и угроза кажется вполне реальной. Но Баки цепляется за него руками и ногами – так, что не отодрать – и просит жалобно:       – Нет, я все, молчу! Только рассказывай! Я молчу. Рассказывай, пожалуйста.       Заискивающе притирается к его плечу, и Брок со вздохом возвращает ладонь на прежнее место, запутываясь пальцами в его волосах.       – Я иду по следу и натыкаюсь на раненого волка. Огромного белого волка, может быть, вожака стаи, потрепанного врагами, или просто выебистого одиночку – не суть. И он настолько обессилен, что даже не огрызается при моем приближении. Не пытается укусить, когда я взваливаю его на себя и тащу к дому. Он смотрит жалобно, боится, конечно, не доверяет, не знает, чего от меня ждать и каковы мои намерения. А я просто забираю его к себе, перевязываю раны, выхаживаю, учу заново ходить, бегать, охотиться. Он понимает, что я не желаю ему зла и постепенно учится мне доверять.       – И у тебя появится ручной волк?       – Не бывает ручных волков. В волке смысл в том, что он должен быть свободным. И в неволе ему плохо. Он должен быть в лесу, в своей стихии. Когда хочет – приходит, когда хочет – уходит. Ну иначе это собака, а собака это уже не так интересно. Собак много. А мой волк – он особенный. Он уйдет на волю, конечно. У него там свои дела. Нужно вернуть себе лидерство в стае, отомстить врагам, по лесу белок погонять и все такое. Но потом через много лет я снова выйду на охоту и встречу его. Случайно. Мы взглянем друг на друга сквозь стволы деревьев, он подойдет ко мне и уткнется мордой в руку. Вспомнит меня.       Брок молчит, неторопливо перебирая его волосы. Думает о чем-то своем, но тут же смущается этой затянувшейся тишины и смеется:       – Я просто придумывал себе всякие героические приключения перед сном. Еще были варианты, где мой волк спасает меня от стаи гиен, и плевать, что те не живут в снегах, я тогда не знал, а гиены – мерзкие твари. Всегда их боялся, – он замолкает на мгновение и говорит:       – Не думай, что я специально это выдумал. Так вышло просто, что похоже на тебя. Да и я бы тебя не отпустил никуда. Ты бы жил со мной. В моем охотничьем домике. И мы бы трахались на шкуре белого медведя перед камином. Убитого, конечно же, мною. Чем старше я становлюсь, тем более приземленными деталями дополняется мечта.       Баки не поддается этой наносной легкости и отвечает ему совершенно серьезно:       – Я не думаю, что ты специально выдумал. Потому что вышло похоже и на тебя тоже.       – В смысле?       – Ну, ты в той же мере этот волк, что я. Может, даже больше чем я. Мы нашли друг в друге одно и то же.       Странно, но его слова Брока неожиданно задевают.       – Я, конечно, не против сравнения с волком, но я уж никак не раненый и обессилевший. То, что я позволяю тебе, – я позволяю только тебе. И именно что позволяю.       Баки приподнимается на локтях, чтобы смотреть ему в лицо. И его глаза действительно какие-то по-волчьи желтые и злые поблескивают в темноте.       – Не скажи, Брок. Есть и у тебя незаживающая рана. Ты не веришь, что тебя можно любить. Что о тебе можно заботиться. Да и не позволяешь просто. Ни Джеку не веришь, ни мне. Ищешь подвох, да?       Баки сам загоняет себя в ловушку. Так просто сейчас зацепиться за его слова и спросить: «а ты меня любишь?» Баки бы ответил ему «да», не задумываясь. И мысленно уже готовится отвечать на следующий вопрос про побег. Про «Озарение». Пересказывать разговор со Стивом и убеждать Брока, что сейчас им бежать никак нельзя, но это не отменяет его чувств.       Но Брок не спрашивает ни о чем. Усмехается своим мыслям и поворачивается спиной. Все, он спит, разговор окончен. И это лишь еще раз подтверждает, насколько Баки прав.       Он прижимается сзади, обхватывая Брока руками, и говорит сам:       – Я тебя люблю.       Брок не реагирует, изображая глубокий сон, но это неважно.       – Я знаю, что ты не спишь. А еще я знаю, что ты не ответишь. Но мне и не нужно. Я и так все знаю. И когда мы будем жить с тобой в охотничьем домике в вечной мерзлоте, я буду повторять тебе это изо дня в день. Такая терапия. Сначала ты просто позволишь себе это услышать, не притворяясь спящим. Потом позволишь себе поогрызаться и пошутить язвительно. Потом просто будешь улыбаться и закатывать глаза. Потом однажды скажешь мне «я тоже». Потом «и я тебя». Пройдет очень много времени, пока я услышу в ответ «и я тебя люблю». Еще больше пройдет, прежде чем ты сам скажешь первым: «Я люблю тебя, Баки». Но я свое получу. Непременно. А пока… Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, – наговаривает Баки ему в ухо, улыбаясь. Это кажется милым и забавным ровно до того момента, как Брок вдруг тянет одеяло на себя и накрывается с головой.       – Перестань.       Сенсоры улавливают на мгновение сорвавшееся дыхание. Но Брок берет себя в руки в ту же секунду, убирает одеяло с головы и продолжает притворяться спящим.