Слышать тебя

В комнате уже успел вовсю прописаться рассвет. Сначала тот лишь робко постучался в широкое окно, что открывало панораму спящего города с матовой пеленой уходящей ночи. Но палитра уже неотвратимо менялась – холодные краски смешивались с солнцем. Норвежская стальная зелень, что отпечатками обычно лежала даже на современных городах, находя отражение в камне, воде и металле, теплела, уступая место огненным всполохам, казалось, самой жизни. Утро наступало ненавязчиво, но настойчивости у того было не занимать. Оно пускало задорных солнечных зайчиков плясать – сначала по светлому потолку, разгоняя густые тени, затем по стенам с красивым природным узором… некоторые из них путались в занавесках, вчера небрежно задернутых. Наспех. А потом эти зайчики сливались в толстые полосы золотого, чуть ли не белого, света. И те пространство полосовали теплыми лентами, ложась на все, до чего могли дотянуться: на мягкий ковровый ворс с раскиданными по нему, будто в какой-то причудливой творческой инсталляции, вещами, на деревянные ножки кровати, на простыни, истерзанные уже, кажется, безвозвратно… на крепкое переплетение двух изнеженных прошедшей ночью тел. Им этой ночи так мало было, что отпускать ее и в мыслях нет. Остановиться кажется невозможным, не сейчас, когда, наконец, можно получить то, что так страстно каждый из них желал. Получить эти касания, за ночь из робких совсем успевшие превратиться в отчаянно-требовательные – с обеих сторон. Чтобы ни за что больше не отпускать. Получить дыхание, которое одно на двоих и которого так мало. Оно громким шепотом бьет по ушам, а потом проникает внутрь, пуская судороги по груди. Получить это наслаждение острое, что сначала подобно тому утреннему туману – стелется на краю сознания, оттесненное пронзительной нежностью, трепетом и любовью, но затем становится более плотным, обрастает шипами, что боль приносят приятную, а затем – что-то вскрывает внутри, провода оголяет. И вот вы уже себе не принадлежите совсем. Зато друг другу – наверняка. Оттого и цепляетесь так отчаянно, обнимаете крепко, с губ дрожащих сцеловывая высокие стоны. Тэхён выгибается, грациозный и тонкий, на смятой безбожно постели, открывая доверчиво шею и руки свои вверх протягивая, чтобы пальцами, что судорогой сводит так же, как и те, что на ногах, ухватиться за изголовье кровати. Потому что ему кажется, если он так не сделает, скоро совсем пропадет, потеряется, лишившись точки опоры, и ослабшее тело унесет в неизведанный космос. Но, конечно же, никто не даст ему сейчас потеряться, и уж тем более покинуть эту постель. И по предплечьям тут же чужие руки ползут, чтобы в итоге сжать крепко, но бережно, хрупкие запястья, и с тем одновременно в тело, податливо раскрытое, совершается очередной толчок. А воздух выходит нежным стоном между влажных розовых губ с контуром, размытым от поцелуев. Омега ногами оплетает сильное тело над собой, чтобы прогнуться еще сильнее, встретиться с ним и вместе то ли взлететь высоко, то ли упасть – даже не поймешь сразу… Глаза распахиваются неожиданно, и зрачки сужаются от света, тут же фокусируясь на лице, близком настолько, что это мучительно. Мучительно от того, что хочется быть еще ближе, так, чтобы никогда больше не отпускать… Быть одним целым. - Чон.. гук…, - Тэхён не может, не вывозит, не сдерживается, снова глаза крепко жмурит и следующие слова его уже заменяются стоном – хриплым от того, что количество тех за ночь уже не сосчитать. Он снова на грани, весь замирает в следующее мгновение, пряча лицо на чужой горячей груди, по ней мажет губами, прежде чем позволить себе укусить и… Сил не хватает даже на стон, получается только распахнуть губы, ощущая, как тело, все же, уносится куда-то на волнах экстаза. Это так хорошо… и не затихает, потому что в него все еще продолжают совершаться толчки, уверенные, сильные, доводящие и альфу до края. - Тэ… - это тоже не стон, просто выдох, ставящий, наконец, точку, пока на животе у омеги его сперма смешивается с чужой. И обоим кажется, что это красиво… Они открывают глаза и смотрят друг на друга, пока переводят дыхание… а затем начинают смеяться, тихо и мягко. Обнимают друг друга. Крепко. Снова целуют. До вспышек перед глазами, до новой истомы внизу. - Если мы снова начнем, я опоздаю на пары, и меня выгонят за прогулы, - бормочет Тэхён, но уже просто для галочки, потому что шею послушно вытягивает, подставляясь под ласки. Пальцы гладят альфу по мягким волосам, массируют кожу. - И хорошо, так мне будет легче увести тебя с собой, - довольно отвечают ему, и не думая прекращать. – Не могу остановиться, прости. Тэхён его понимает прекрасно – сам чувствует то же самое, сам с головой в этих чувствах утонул. И не жалеет ни капли, конечно же. Потому что теперь важно лишь одно: «Я люблю тебя» Чонгук крепче его обнимает, услышав мысленный посыл, смотрит в глаза глубоко-глубоко, не пытаясь в них скрыть своего счастья. «С самого начала и до бесконечности» *** - То есть ты, блять, все понимаешь? Тэхён нервно кусает трубочку, что торчит из его молочного коктейля, из-под челки смотря на своего соседа по комнате, у которого на лице каменное выражение. Рядом с Юнги сидит Чон Хосок, который Чонгуку родной брат, улыбается, будто ничего тут его не смущает, и с интересом рассматривает парочку напротив. А напротив как раз Тэхён и Чонгук, которые вечером этого дня, все же, соизволили оторваться друг от друга и включить телефоны. А теперь вот решили, что пора Юнги и Хосоку, как самым доверенным людям, кое-что рассказать, пригласив тех в одно тихое кафе с приватными столиками. И Юнги, если честно, оказался не очень в восторге… - Прости? – Тэхён морщится, странно вышло. Попытка вторая: - Ну правда, Юнги, я сожалею, что не сказал о том, что знаю корейский… оно само как-то… - Само как-то разговаривалось, да недоговаривалось? – перебил омега, приподнимая бровь. Хосок осторожно обхватил его одной своей рукой за плечи. – А ты даже не думай меня успокаивать. Отодвинулся быстро! - А говорил, так соскучился, что как приклеенный ко мне будешь ходить, - расстроено вздохнул альфа. - Ага, точно, говорил, - подтвердил тут же Тэхён, припоминая этот телефонный разговор. И да, сначала сказал, а потом подумал. - Снова решил с жизнью покончить? Потому что ты сейчас как раз на верном пути к своей смерти, Тэ… - Но мне правда жаль! Ты же сам знаешь, в каком я раньше был состоянии, а потом уже просто... Тэхён взмахнул неопределенно руками, посмотрел жалобно на Чонгука, и тот притянул его ближе, давая уткнуться в свое плечо. - Тэхёну очень жаль, - заговорил он от лица своего омеги, готовый защищать его от всего на свете, даже от такого смертельно-опасного сейчас Мин Юнги. – Он извинился, а ты не так уж и сильно обижен, по тебе это видно. - Ага, потому что я не обижен, я пиздецки зол! И все тут в курсе, что он просто не может так просто взять и прекратить бузить. На самом деле Юнги, конечно же, рад за этих двоих. И особенно рад за Тэхёна, который наконец-то перестал выглядеть, как живой труп, и мертвыми глазами его прожигать, не способный даже дышать по-нормальному – все только лишь вхолостую. А сейчас – посмотрите на него: сидит напротив и светится будто. А в глазах больше не пустота вовсе, а любовь. Такая, какую Юнги никогда в нем не видел и даже не надеялся стать свидетелем. - Ладно… - устало вздыхает и все-таки возвращает руку Хосока на ее законное место, то есть, обвивает ту вокруг себя. – Ты прощен… процентов на сорок. Над остальным я подумаю, смотря на твое поведение. А теперь расскажите хоть, как это, блять, так сошлись звезды, что вы друг друга знаете? Тэхён с Чонгуком на этих словах между собой переглядываются… «Что нам им сказать?» - Можешь сам решить… но я не против ответить правду, - улыбается Чон, пожимая плечами. - Чонгук, ты что, мысли его, что ли, читаешь? – рассмеялся Хосок, и Тэхён на его слова тоже усмехнулся, довольно тому отвечая: - В самую точку, хён…