Оставь моё сердце в декабре

      Синие тучи нависали над городом. Без лучей солнца снег походил на массу серой пыли. Рейчел смотрела на темнеющее небо, придумывая, что делать дальше. Книга с красной обложкой сжата пальцами. В ней уже почти не осталось непрочитанных страниц, и руку она уже не жжёт так, как это ощущалось в магазине. Если уж они с Заком близки к разгадке, то почему всё вокруг так нагнетает?       Сумрачно, хоть и день, и света им не сыскать. Рейчел вошла в дом с крыльца и, пройдя по паркету, своим оттенком напускающим ещё большую мрачность, поднялась на второй этаж по старой лестнице. Хотелось включить везде лампы, расставить свечи — придать этому тоскливому месту посреди сугробов оттенок чего-то живого. Впервые Рейчел думала о том, как этот дом похож на неё.       Стук в дверь. Зак уставился на вошедшую в комнату девушку. Заметил книгу в её руке, спросил сухо: «Опять читать?»       — Да, — выронила Рейчел и опустила взгляд так, словно сказала нечто постыдное и захотела скрыть смущение.       — Только потом пойдём и убьём кого-нибудь, — хмыкнул Зак, когда проходил мимо неё.       — Не останемся здесь? — поинтересовалась Гарднер.       — Нет. Пошли в гостиную. Там хоть этот чёртов камин.       Рейчел тут же вспомнила о холоде и спустилась вниз вместе с Фостером. Зак держался в стороне, пока Гарднер поджигала сухие дрова. От огня шёл жар и свет, небольшие брёвна трещали, когда искры вылетали из пламени. Закончив с камином, Рейчел устроилась на диване и взглянула на Зака. Мужчина сел рядом. Взгляд упал на строки открытых книжных страниц, но мысли никак не хотелось сосредотачиваться на том, что написано под красной обложкой. Рей теперь не только бесит его. Медленно сжал её тонкое запястье, дожидаясь, пока она поднимет свою заумную голову и посмотрит в глаза.       — Зак, мы прочитали всего полстраницы, — озвучила Гарднер в растерянности.       — Да мне плевать, — огрызнулся Зак, не отпуская руку девушки. — От этой книжонки толку не больше, чем от осколков в руке. Лучше скажи мне, что ты чувствуешь. Прошло дня три с того самого… Ну ты поняла.       — Ты называешь это «то самое» после того, как сам же лишил меня невинности?       Так говорит, как будто только и охота в какое-то дерьмо его тыкнуть.       — Я вообще не шарю, как это вышло, смотря на тебя сейчас. Видать, ты тогда сильно постаралась, чтоб на дохлую не походить, — Зак тут же вспомнил румянец на щеках Рейчел. Сейчас от него и следа не осталось на лице этой ненормальной.       — Ну я…, — Рейчел растерялась ещё больше и, начав говорить, тут же запнулась.       — Чёрт… Все бабы такие странные или только ты?       Не получив ответа, Зак встал и зачем-то подошёл прямо к камину. Взгляд упал на языки пламени.       — Не стой там, — выронила Рейчел.       Фостер тут же обернулся и выпалил: «Где хочу, там и стою!»       — Но ты же боишься огня, Зак.       — А ты только морозить умеешь.       Такое горькое ядовитое чувство… Ненависть к абсолютно всему здесь мешалась с яростью. Диван. Рейчел Гарднер. Бесполезная книжонка в её бледных тощих руках.       — Дай сюда!       Зак, пользуясь замешательством Рэйчел, вырвал книгу из её рук. Через мгновение она уже полыхала.       — Зачем ты…       — Затем, что мы только тратим ёбаное время! — рявкнул Фостер и посмотрел на то, как страницы чернеют в огне. — Теперь у меня с этой книгой есть общее. Кроме того, что она была цвета джинсов.       Зак отошёл к дивану, пока Рейчел не могла отвести голубых глаз от камина, и произнёс: «Ты говоришь то со своим Богом, то с книгой. А мне нечего сказать?»       Гарднер медленно встала, оказалась напротив. Их разделяли считанные сантиметры, а по ощущениям — сотни километров. Всё ещё пялиться на камин. Опять у неё этот убогий мёртвый взгляд. Трогать даже не хочется. Зак наконец дождался, и Рейчел теперь посмотрела на него. Ну и что ты скажешь, ледышка?       — Зак, я… Мне очень надо…       Она запиналась, видать, вот-вот разревётся. Фостер вздохнул: «Что тебе надо?»       — Мне очень надо полюбить. Иначе ничего не получится, а у нас и так ничего не получается. Меня только это беспокоит, и это всё портит. А ты ведь… Ты поклялся перед Богом.       — Даже не начинай, — практически прошипел мужчина, но затем продолжил, смягчившись. — Ты заткнёшься, если я скажу тебе одну вещь?       — Какую? — спросила Рейчел, и на лице её появилась настороженность.       — Я, конечно, не ты, в смысле… в плане мозгов, — сумбурно начал Зак, не имея не малейшего понятия, как та отреагирует на его предположение. — Но что, если мы оба идиоты? Я, пока ты развлекалась, кучу хуйни надумал. Так вот… Может, мы и так как бы… Ну…       Рейчел смотрит. Она ждёт, что он закончит начатое, и это Заку ясно как день.       — Не хочу из-за тебя нести бред, — не сдержался от едкого замечания Фостер. — Хули ты так смотришь?       — Говори, Зак.       Сказать ту мысль, которая вертелась на кончике языка, было подобно пытке. Зак несколько секунд изучал взглядом лицо Рейчел перед тем, как отважиться и произнести скороговоркой: «Вдруг мы уже любим друг друга?»       Сразу же захотелось сквозь землю провалиться. И ледышка эта… Больно странно молчит в ответ.       — Если так…, — выговорила Рейчел, — то мы любим не так, как те двое из магазина. Не так, как люди в книге. Нам всё равно нужно что-то изменить. И ещё… Если так, то…, — Гарднер широко раскрытыми от удивления глазами уставилась прямо на Фостера, — Айзек, ты думаешь, что я тебе нравлюсь?       Наступило замешательство, выходом из которого являлось чуть ли не криком произнесённое предложение: «Я не говорил такой хуйни!»       — Но ты сказал, что мы можем уже люб…       — Мало ли, что я сказал! — Зак отскочил в сторону, как будто в него попало масло с горячей сковородки. — Дура ты чёртова! Это просто предположение! Как может нравиться баба с глазами, как у дохлой рыбы?!       — Раз ты говоришь, что такая, как я, не может понравиться тебе, то почему ты просто не говоришь, что я не нравлюсь? Почему ты тогда сам воплощаешь мои мысли? — громко и чётко произнесла Рейчел.       Её слова завели Зака в тупик. Снова ледышка обвела его вокруг пальца. На такие вопросы у Фостера не хватит сообразительно быстро ответить. Да и остался ли смысл перечить ей?..       — Вот видишь, Зак, — подытожила победно Гарднер. — Не всё в итоге так, как ты говоришь.       — Я просто делаю так, как ты считаешь нужным. Ты, надеюсь, теперь не перехочешь сдохнуть?       — По-твоему, похоже на то, что я не хочу больше умереть? Не думаю, что моё желание когда-нибудь изменится. Даже если это сделает тот, кого я полюблю.       Двое замолчали. Одновременно бросили взгляд на камин. От книги про любовь остался один только пепел, походящий на не развеянный холодным ветром прах мертвеца.

━━━━━━━━━━━━

      Искры пламени. Теперь огни города. Иду и вижу бумагу со словом «разыскивается». Такая заезженная пластинка… С трудом верю, что я смогла уговорить тебя просто прогуляться этим вечером. Я ведь правда не помню, когда мы в последний раз просто бродили где-то. Без крови. Без смертей.       Они шли, слушая чью-то задорную болтовню, шум проезжающих мимо машин, а после свернули на тихую улицу. Сначала двое не заметили здесь ни единого звука. Тихо как на кладбище, сразу подумал Зак. Рейчел же произнесла вслух: «Тут очень спокойно»       — Спокойно от слова «покойник»? — хмыкнул Зак и прислушался. — Но не так уж и тихо.       Гарднер тоже прислушалась. Церковный хор. Тут, неподалёку от этой улицы, есть церковь. Иногда там поют по вечерам. Несколько раз они, когда бывали в городе утром, слышали далёкий звон колоколов, но никогда не были ни в той церкви, ни хотя бы около неё. Хотелось открыть ранее неизведанное.       — Давай найдём эту церковь, — предложила Рейчел, пока Зак вслушивался в молодые голоса.       — Если обещаешь не начинать снова нести свою чушь, — сухо ответил мужчина, зная, что и такой ответ Гарднер более, чем устроит.       Они пошли на звук. С каждым шагом он становился всё громче и громче, и вот - можно уже расслышать слова.       — Do not stand at my grave and weep. I am not there. I do not sleep.¹       — Разве в церквях такое поют? — спросил растерянно Фостер, когда они уже стояли напротив облезлого чёрного забора. Он никогда бы не сказал, что хоть чуток разбирается в этом вопросе, ведь ложь для него омерзительна, но песня правда казалась ему не уместной. Какой-то странный мороз прошёл по изувеченной коже.       — Думаю, кто-то захотел, чтобы её спели на похоронах, и они репетируют.       — Как можно это так жутко сказать? — покосился на девушку Зак.       Тем временем голоса пропели другие слова, беря ноты выше: «I am a thousand winds that blow. I am the diamond glints on snow»       Где-то засвистел ветер, и хлопья снега посыпались с веток деревьев.       — Интересно, а нас не выгонят, если зайдём? — спросила Рейчел, видя сквозь стекла окон свечи внутри здания.       — Херни не выдумывай.       — Они не узнают, кто мы, — Гарднер взяла Зака за руку и повела за собой. — Туда же можно войти, да?       Рейчел аккуратно открыла дверь, и двое вошли внутрь церкви. Здесь голоса звучали ещё громче.       — I am the sunlight on ripened grain. I am the gentle autumn rain.       Они сели на места в самом последнем ряду тесного зала, у одной из стен которого — напротив входа — стояло человек двадцать в белых одеяниях. Рыжие пятна света от огоньков свеч танцевали на стенах в такт содроганиям пламени. Кроме них здесь сейчас не было освещения. Стоял полумрак.       — Ещё бинты надо купить, — прошептал Зак.       — Молчи, — сказала Рейчел, смотря перед собой. — Я хочу послушать, а потом пойдём.       — When you awaken in the morning's hush… I am the swift uplifting rush.       Меланхоличная атмосфера. Такая, до какой тебе нет дела, потому что ты не понимаешь её смысла. Зато я почему-то понимаю. Похоронная песня, песня – прощание в этот тихий вечер. Это будит во мне надежду, и в то же время изнутри раздирает страх и какой-то чудовищный трепет.       — Ты что-нибудь чувствуешь, Зак?       — Я? Чувствую, что хочу уже убраться отсюда. Хватило мне святош всяких. А ты что? Чувствуешь что ли?       — Да. Но это ведь не для меня. Это для кого-то с другим лицом, с другими глазами. Для кого-то, кто живей и теплей, чем я. И точно не для того, у кого в кожу въелась кровь.       — Так бы и сказала, что от твоих мозгов и бреда одно уныние.       Недолго молчим. Окидываю взглядом лица: они из тёплого воска, не изо льда.       — На наших похоронах так не будут петь.       — У нас не будет людских похорон, Рей.       Я посмотрела на тебя и поняла по взгляду, что ты говоришь это всерьёз.       — Нас ради приличия только где-нибудь закопают.       Отвечать на это не имело смысла: согласиться — значит поддаться твоему ходу мыслей; отрицать не могу — ты отчасти всё же прав. Молча отворачиваюсь и продолжаю слушать песню.       — I am the swift uplifting rush… Of quiet birds in circled flight.       Ты вскоре не выдержал и схватил мою ладонь: «Пошли уже. Это нытьё невыносимо!»       — Но это пение.       — Всё равно хоть удавись!       Тянешь меня со всей силы. Не могу сопротивляться тебе, не хочу больше.       Мы выходили из церкви, а за спиной раздавалось: «I am the soft stars that shine at night»       Ломаешь мои красивые мечты. Они окрашены в красный и освещены свечами. На этих мечтах капли жижи из вен. И в них раздаётся пение. А в груди тишина. Пульса нет.       В голову пришла очередная мысль, пока мы двигались обратно в ту сторону, откуда пришли сюда: «Зак, а ты бы мог попросить их потом? Когда убьёшь меня, попросить, чтобы они спели»       — И как ты услышишь их из могилы?       — Просто обещай мне ещё и это. Пожалуйста.       — Может быть. Слишком много всего хочешь.       Скорее всего, нам стоит поговорить об этом потом. Ты не очень любишь выслушивать меня, когда чем-то раздражён. Иду рядом. Снег медленно падает с тёмного неба, а где-то до сих пор раздаются голоса: «Do not stand at my grave and cry; I am not there. I did not die»       Чёрная мужская фигура стоит в темноте. Этот человек знает, кому предназначена песня, и именно он попросил хор исполнить её. Уолт с ухмылкой смотрел на уходящих, готовясь пойти следом. Несколько секунд спустя мужчина вышел из укрытия. Теперь его черёд…