Как и всегда

Перед ним какое-то потёкшее пространство из каши зелёного, жёлтого, белого и серого цветов, которые невероятным образом не мешали друг другу, являясь словно отдельными пятнами, как закатные облака, лежащие невообразимо яркими клочками на растянувшемся куда-то далеко небе. Но с каждым мяо местность пред его взором становилась яснее, приобретая ненавистно-знакомые черты. Цинцзин. Лю Цингэ снова здесь. В трёх чжанах от него возвышалась небесной обителью бамбуковая хижина, совсем родная в морях зелени вершины Безмятежности. Створки её окон летом распахнуты, будто счастливо разбросив «руки» навстречу страннику, маня его вместе с ветром свежим в обитель бессмертного. Как бы ни было ему до боли тошно находиться здесь, под рёбрами словно цвели пламенно-оранжевые бархатцы, сплетаясь с разноцветной мальвой, овившей плотно его лёгкие, не давая нормально ни вдохнуть, ни выдохнуть. После той череды дней, когда он беспрекословно, будто прикованный к тому крепчайшими цепями, следовал за Шэнь Цинцю, Цингэ мог, как наяву, почувствовать прохладу горных ветров. Мог услышать не только мотивы очищающих и отгоняющих нечисть песен, известных исключительно на Цанцюн, но и трогательно-любовных баллад, обрётших сейчас небывалый расцвет, пусть во сне никто их и не играл. За спиною шорох шагов. Лю Цингэ даже не надо оборачиваться, чтобы узнать, кто это. Равномерные тихие шаги, практически бесшумные, только подошва сапог почти неслышимо шаркала о землю, да халаты ханьфу чуть шуршали, обыденно сливаясь с колыханием травы или листвы. Шэнь Цзю. Тот прошёл мимо, прислоняя к утончённому лицу, прикрашенному лёгким счастьем полуулыбки на устах, раскрытый веер с пейзажем бамбуковой рощи наружу. Достаточно длинные подолы его ханьфу, вместе с такими же длинными рукавами, крыльями феникса следовали за ним, развеваясь позади округлыми, пенно-белыми, чуть зеленоватыми волнами. Затем он увидел своё покорно следующее за Цинцю отражение. Хмурее тучи в ливневый дождь с наступлением Ханьлу*, копия бесшумно плыла за главным учеником с Цинцзин, казалось, не задевая ещё зелёной благоухающей терпкостью ароматов травы, держа гордый, прямой, как лезвие его клинка, стан. Шэнь Цзю замер у самой двери хижины, прислонив к косяку тонкую руку со съехавшим вниз рукавом, что открыл тугой манжет нижней рубахи. Он обернулся к «Лю Цингэ», не отнимая тешаня от лица, и немного склонил голову. - Шиди идёт? – мягким тоном, которым говорил он только с мерзостным адептом Аньдин и с Юэ Цинъюанем, произнёс Цинцю, чуть сощурив раскосые зелёные, как всё в округе, глаза. Слова его были для Цингэ как живительная влага для умирающего от иссушения человека, и как ушат ледяной воды для нежной, привыкшей к теплу кожи, разве что резали они будто бы леденящей сталью по концам оголённых нервов. Ласковый тон раз за разом окатывал его во снах, отрезвляя от пьянящей нежности, предназначенной не ему. Отражение же его, сохраняя всё ту же надменную маску на лице, не дрогнув ни мускулом, помедлило лишь на мяо и кивнуло, выдавая другую сторону мыслей спящего. Цингэ всегда хотел, чтобы Цинцю обратился к нему так. Но получалось как всегда. Открыв дверь, Шэнь Цзю перешагнул порог, взглядом из-за плеча взывая «Лю Цингэ» идти за собой. Настоящий же Цингэ также прошёл в дом тенью, никем незамеченной, попав в светлое, прибранное пространство, довольно скромно, но со вкусом обставленное. Пока «он» занял место на светло-зелёной шёлковой подушке перед тёмным небольшим столиком, Цинцю принёс две аккуратные фарфоровые пиалы, а следом за ними заварной чайничек, за которым следовала тонкая, почти прозрачная струйка пару. Шэнь Цзю, разлив чай, мягким облаком спустился на коленную подушку, занимая своё место напротив гостя. Цингэ навострился, желая услышать всё, что будет говорить Шэнь Цинцю, но, что сейчас, что тогда, рот его приоткрывался, будто произнося слова... а слов самих не было. Каждый раз, стоило ему начать прислушиваться к разговору, как что его голос, что голос ученика с Цинцзин, становились слышимы, словно через десяток пуховых одеял, оставаясь лишь каким-то бессвязным говором. Так и сейчас, плавная мелодия голоса Цинцю плыла над ними, кружа разум своей сладостной лаской и невероятной нежностью, прерываемая лишь его уверенным баритоном, и не разобрать, что хотят тебе эти мелодии сказать. Не зная, чем себя занять, он принялся в который, казалось, что в тысячный, раз рассматривать лицо Цинцю, подобное прекраснейшему мягкому рассвету над морскими волнами. Белоснежная кожа, имеющая нежный, чуть розоватый оттенок, на ощупь наверняка была ласковее тончайших тканей, плетённых демоническим шелкопрядом. Зелёные глаза, что были ярче сколов блестящего нефрита, были немного прикрыты занавесью чёрных, словно агатовых, ресниц и улыбались самыми своими краешками. Мягкие, Цингэ, отчего-то, не сомневался, губы беспрестанно приоткрывались, говоря что-то собеседнику, и порою смачивались влагой горячего чая, наверное, обретая такой же жар, каким полыхало сердце Лю Цингэ при виде сей картины. В миг Шэнь Цзю замолкает, и, кажется, весь мир молчит вместе с ним. Раскрыв перед собою тешань, Цинцю склонил голову набок, глядя своими невозможными глазами на Цингэ, а тот замирает робкой птицей. Главный ученик пика Цинцзин медленно моргнул, не скрывая некой томности, и продолжил блуждать взглядом по его лицу. - Что? – не выдержал и буркнул тихо Лю Цингэ. Он никогда не любил медлительность и утайку, но обе они следовали за Шэнь Цинцю, являясь его неотъемлемой частью. - Лю-шиди так красив, - спокойно произнёс Шэнь Цзю, лениво обмахиваясь тешанем с бамбуковой рощей на полотне. «Чертей порождает собственный разум» - гласила красная надпись поверх зелёных лесов. И он был с этим согласен – Цинцю никогда в жизни не то чтобы не сказал что-то хорошее о Лю Цингэ, он бы совсем ничего не сказал, молча скривившись за веером. Но сердце байчжановца всё равно сжалось трепетно, чтобы застучать яростным прибоем где-то у горла. - Лю-шиди очень красив, - с придыханием продолжал демон, прекращая двигать кистью с зажатым в ней древком тешаня, ткань, натянутая меж острых спиц которого, коснулась мягкой кожи Цинцю. А тот сделал совсем возмутительную вещь, прижав веер к чувственным губам и сжав ими грубое расписанное полотно. Напряжённо следя за ещё влажными лепестками губ Шэнь Цзю, Лю Цингэ ощущал, словно он падает спиной вперёд на убийственные скалы, купаясь в блаженстве короткого полёта, чтобы разбиваться после долго и мучительно. Он, с трудом оторвавшись от созерцания прикушенного чуть персиковыми губами тешаня, перевёл свой взгляд выше, встретившись с горячим взглядом Цинцю. Он точно смертник. В глазах того, казалось, пылал ядовито-зелёный огонь, двигаясь в неистовом демоническом танце. Лю Цингэ так и вспыхнул сухой соломой, щёки его загорели как алые фонари, зажигаемые людьми на Праздник Середины Осени*. Он поспешил отвернуться от этого порочного демона, закрыв тёмные глаза. Сердце продолжало заполошно стучать у горла, удары его оглушали так же, как если бы человек стоял у гонга, в который размеренно били. Сильные руки с большими, мозолистыми от рукояти меча ладонями, сейчас в смущении сложенные на колени, слабовольно дрожали, как после долгих тренировок. Лю Цингэ уже по привычке применил упражнения цигуна*, пытаясь усмирить мятежный дух, как почувствовал лёгкое, совсем фантомное прикосновение к щеке. В испуге распахнув орлиные глаза, он увидел перед собой полы светло-зелёных халатов и протянутую изящную руку, которая сейчас оглаживала кончиками пальцев его скулы. Вскинув голову, Цингэ увидел склонившегося над ним Шэнь Цзю, что улыбался краешками губ, убрав в кои-то веки тешань, который остался покинуто лежать рядом с допитой пиалой чая. Пальцы Цинцю продолжали порхать над кожей Лю Цингэ, то задевая лишь слегка-слегка, как ласкает тёплый солоноватый бриз, то прижимаясь ощутимей, гладя настойчиво и приятно. Фаланги его часто проходились неподалёку от левого глаза (Цингэ лишь спустя фэнь этих ласок вспомнил, что под его левым глазом темнела единственным пятном на белой коже родинка). Цинцю же, не будучи в ступоре, не останавливался, продолжая оглаживать прекрасное лицо. Блуждая пальцами по худым щёкам, прямому, чуть вздёрнутому носу, контуру обычно упрямо поджатых пухловатых губ, что, немного приоткрывшись, совсем-совсем мелко дрожали, он, подцепив острый подбородок Цингэ, лёгким мановением руки поднял его с коленной подушечки. Даже не смущаясь разницы в росте, которая куда более очевидна, когда Лю Цингэ стоит рядом с Шэнь Цзю, последний, всё также почти что неощутимо касаясь байчжановца, положил вторую, незанятую ничем боле руку на судорожно воздымающуюся и опускающуюся от неверного хозяину дыхания грудь. Цингэ чувствовал, будто места, в которых Шэнь Цинцю бессовестно его касался, покрывались жгучими ожогами. Ткань белоснежно-чёрного ханьфу, по его мнению, должна была уже расплавиться под узкой музыкальной кистью главного ученика пика Безмятежности. Но ткань не плавилась, а груди, сейчас такой переполненной чересчур горячим воздухом бамбуковой хижины, такой забитой распустившимися в ней множественными пурпурными цветами сирени, было тесно в трёх плотных одеяниях, сковавших её вдоль и поперёк цепями, не дав всему, что копилось днями и месяцами внутри, вырваться наружу, чтобы оскорбить честь праведного и чистого от таких мыслей Цинцю. Шэнь Цзю же с мягчайшей улыбкой на устах глядел на щёки Цингэ, пылающие краской настолько яркой, словно красная гвоздика летом расцвела. Агатовые глаза, сощуренные и отведённые в сторону от него, были влажны, как и губы юноши, по которым порой пробегался кончик его языка. Плечи байчжановца были напряжены, как будто одеревенев, а руки сжимались в кулаки с такой силой, что камень бы пошёл крошкой. Ладонь на широкой груди пришла в движение, поднимаясь выше по запаху ханьфу, прослеживая чёрные края халата, пока не дошла до высокого, прилегающего плотно к коже воротника. Проведя прохладными пальцами по чувствительной розоватой шее, Шэнь Цинцю положил ладонь, лёгшую так же невесомо, как пух, но имея вес, словно в сотню даней*. Тонкая, но сильная кисть заставляла его склонить голову немного ниже, чтобы смотреть ровно в малахитово-зелёные глаза Цинцю. - Лю-шиди, посмотри этому шисюну в глаза, - тихий мягкий голос, разливаясь как гулкая мелодия гуциня в лесном шуму, просил его о невозможном, щекоча лёгкими порывами такого же, чуть сбитого дыхания его лицо. От сладкой патоки слов Лю Цингэ зажмурился до тёмных вспышек, что были как приглушенные дымкой более низких облаков молнии в грозовом негодующем небе. Адамово яблоко судорожно дёрнулось вверх-вниз от тяжёлого сглатывания сквозь неясный ком поперёк горла. - Лю-шиди, ну же... посмотри, - голос, неожиданно приблизившийся и обдавший кожу почти неудержимым жаром, пьянил. Хотя Цингэ никогда не пил, но, кажется, это то самое, о чём любили говорить другие адепты, что не придерживались пути воздержания от табака, алкоголя и плотских утех: у Лю Цингэ от одного лишь звука голоса Шэнь Цзю кружило голову, разгорался приятный огонь под рёбрами, который разносился венами вместе с кровью, и некоторая преследующая его тревожность уходила, сменяясь расслабленностью, гуляющей по телу с тем пламенем. Не в силах боле сопротивляться умоляющему голосу, он совсем немного приоткрыл глаза, всё не поворачивая головы. Цинцю смотрел на него, чуть заломив, будто жалобно, брови. Губы того находились слишком близко, ясно было слышно тихое дыхание в мёртвой тишине, а в нефритовой радужке с такого расстояния, казалось, можно пересчитать все сколы этого драгоценного камня, и, специально запнувшись, начать заново – лишь бы не отрываться. В расширенных зрачках, чёрных, как беспросветная темнота, отражался он сам: острый, угловатый профиль, немного приоткрытые агатовые глаза, мрачно сдвинутые к переносице властные брови и чёртова заласканная любимыми руками родинка на левой щеке. - Лю-шиди, Лю-шиди... – повторял одно и то же Шэнь Цзю с хрупкой сентиментальной улыбкой, плавно повернув голову Лю Цингэ к себе ладонью, прежде замеревшей у того на ломких изгибах скул. Цингэ же, безвозвратно отдаваясь этому человеку, послушно следовал за музыкальными руками с тонкими запястьями, сейчас такими оголёнными от съехавших вниз рукавов ханьфу. Цинцю совершенно потерял стыд, сблизившись с ним ещё сильнее, чем прежде, придвинувшись так, что они практически соприкоснулись кончиками носов, а между их губами было не более цуня*. Стоило лишь бы чуть повернуть голову, и они бы... Лю Цингэ, дёрнувшись было от главного ученика пика Цинцзин, как от пропасти, в которую мгновением ранее желал неистово упасть, чтобы раствориться в падении и оказаться поглощённым тьмой на дне. Но неслабая ладонь, всё это время покоившаяся на его затылке, остановила его, возвращая к прежним мыслям и умоляя – Упади. Растворись. Сгори в своих же желаниях. Забудься... Они оба замерли, один – в напряжении, другой – в ожидании, глядя друг другу в глаза и пытаясь что-то прочесть и понять для себя. Дыхание, перемешавшееся меж ними, было раскалённым, будто вокруг ужасающий зной, и воздух так горяч, что одно лишь прикосновение его с кожей причиняет дискомфорт. Но жар, срывающийся почти что со свистом с их приоткрытых губ, был до жути приятен, насыщая внутренних демонов. Кто был первым – не понять, но легчайшее соприкосновение укололо губы, вытесняя жар между ними и заменяя его безмерным теплом. Что Шэнь Цзю, что Лю Цингэ, никто не отводил своего ясного сверкающего, словно зарево рассвета, взгляда от другого. Они так и замерли посреди комнаты; они не прижимались крепко, как любовники, но всё же были необычайно близки, и разделяла их лишь пара цуней. Они, неторопливо и даже лениво, пили дыхание друг друга, не смея отстраняться. Губы их были просто прижаты к чужим, совсем невинно, бесстрастно. Тем не менее, несмотря на внешнее спокойствие, что, казалось, было на грани с равнодушием, внутри Лю Цингэ царствовала буря. Как бы он ни пытался держать это в себе, это было видно во всём его существе – в лучащихся светом и нежностью тёмных глазах и в долгих немигающих взглядах, в трепетности дрожащих губ и в ласке грубых мозолистых кистей, что во вдохновлённом порыве обхватили кажущееся хрупким молочно-белое запястье той руки, что до сих пор прижата к его щеке. Неизвестно, как долго они целовались. А целовались ли? Простые прикосновения лепестков губ дарили то мимолётную, то длительную ласку, и ничего боле. Вода для иссушенной страданиями души, услада мятежного разума и пылких фантазий. Продолжая испивать, как лучшее сливовое вино, чужие выдохи и вздохи, они ни на миг не отводили от другого взора, наблюдая себя самих же в чужих глазах. Лю Цингэ чуть отстранился от Шэнь Цинцю, глядя сладко, до горечи, что и видел в больших зрачках, скрывших под собою нефрит. Закрывая глаза от своей же приторности, он слепо тянулся к персиковым губам Шэнь Цзю. Но, не почувствовав жаркого дыхания рядом, не наткнувшись своими губами на чужие, он чуть раздражённо открыл глаза. Перед ним была деревянная стена, знакомая ему на протяжении стольких лет пребывания на Цанцюн. В ладони, вместо узкого запястья, было зажато тонкое покрывало, укрывающее юношу от постепенно наступающих осенних холодов. Морозный ветерок, влетевший в комнату из приоткрытых ставней вместе с одиноким алым кленовым листом, полоснул по раскалённой коже, помнящей горячий воздух меж двумя молодыми телами. Сон. Очередной бредовый сон его воспалённого разума. Он ведь так и не уловил момент, когда из стороннего наблюдателя стал прямым участником, поменявшись с отражением местами. Прохлада, приносимая ветром, совсем не помогала остыть, наоборот лишь бередила несуществующие раны на его коже, сильнее нагоняла приевшуюся тоску своим холодом, проходясь по выжженной пустоши в клетке рёбер, где, казалось, осталось ничего, и только один гонимый красный лист беспокойно колыхался на сухой земле. Сны были горькой, ядовитой, несбыточной надеждой, без которой Лю Цингэ жить не мог и которую хотел отринуть. За окном же, тем временем, ударил громогласный колокол. Что ж, пора вставать. --- Ханьлу, 寒露[1] – «холодные росы», 17 месяц сельскохозяйственного календаря в Китае, начинается, примерно, с 8-9 октября, но это время может колебаться, поэтому, условно, Ханьлу – начало октября. Праздник Середины Осени, Чжунцюцзе́(中秋节Zhōngqiūjié)[2]– праздник семейного единения, один из самых главных традиционных праздников Китая. Чжунцюцзе отмечается в 15-й день 8-го месяца по китайскому лунному календарю (8 месяц лунного календаря может начаться от как 20.08, так и от 20.09 и длится примерно 29-30 дней). По всей стране обычно устраивают фестивали и развешивают праздничные фонарики, ставшие символом семейного воссоединения. /Больше информации давать не буду, не хочу перегрузить Вас/. Цигун[3] – спешу напомнить, что цигун это не только способ бегать по разным поверхностям в сянься и уся, это, в первую очередь, дыхательная гимнастика, нацеленная на сохранение здоровья и долголетия, а дыхательные упражнения также помогают успокоению. Дань[4] – 50 килограмм. Цунь[5] – 3,3 см.