Любовь среди грозы

The Boxer Rebellion — You Can Love Me

Лежа в кровати, усыпанной разноцветными подушками, остатками попкорна и мокрыми салфетками со следами горьких крокодильих слез, Тэхен читает книгу, которую взял в библиотеке. Да, он был там почти каждый день, искал интересные книги, даже материалы для своих учебных работ, и, конечно, точно не чужую кроличью улыбку, контрастирующую с грубой черной кожей косухи. Да кого он обманывает... Тэхен искал Чонгука, но того и след простыл, словно он был лишь красивым видением, которое забавляют игры с чужими чувствами. Ким ведь действительно стал переживать, что сходит с ума, потому что нельзя вот так просто, за одну лишь встречу, привязаться к человеку и не выпускать из своих мыслей. Или все же можно? Тэхен был по-настоящему ярым и верным фанатом разного рода романов, завязанных на чувствах, вознесенных до небес, потому что это казалось настолько нереальным и вымышленным, казалось таким несбыточным, что Ким пытался все это прочувствовать глазами, бегающими по шершавым черным буквам, ощутить на кончиках пальцев, перелистывая нежные страницы. Вдохнуть эти до безумия красивые и невозможные истории вместе с ароматом новой книги. Все это доставляло ему настоящее наслаждение, которое граничило с невесомым страданием, что оседало пылинками в уголках его фантазии. Страданием от всей этой нереальности. Но Тэхену и это тоже нравится. Пусть и прозвучит на языке мазохистов, но Тэхену нравится мечтать о подобных чувствах и отношениях, осознавая, что такого в реальном мире не бывает. Жить в мечтах это все равно, что лежать на расколотом стекле, усыпанном миллионами нежных лепестков и бутонов. Нежность этих цветов притягивает, и Ким продолжает улыбаться, лежа на всех этих осколках. И вот, настало то время, когда Тэхен стал ощущать себя героем романа, чьи душевные страдания и дилеммы наконец нашли выход из заточения. Ситуация казалась до смешного глупой, казалась наполненной детской увлеченностью, которая вылилась в желание проснуться рядом с одним неуклюжим байкером, роняющим книги в лужи. Все это было настолько глупо и опрометчиво, что у Тэхена при одной лишь мысли о Чонгуке щеки разъезжались в разные стороны, а в глазах появлялся яркий огонек. Всю эту неделю разъезжались, несмотря на то, что он нигде не мог найти предмет своих воздыханий. Но вот когда действительно Тэхен ощутил себя глупым влюбленным мальчишкой, так это тогда, когда его телефон раздался негромким треском оповещения, отправителем которого был никто иной, как «Чонгук байкер-библиотекарь». Сначала, конечно, Тэхен забыл как дышать и готов уже был бежать за ИВЛ, но потом он все-таки резко вдохнул и подавился своими слюнями, а уже после осознал: «У меня есть телефон Чонгука?» И тут все как в самых настоящих мелодрамах, женских сериальчиках и тэ дэ и тэ пэ: и подскакивания до потолка, и визги в подушку, и радостные возгласы. А ведь Чон младше него на целых пять лет, все наоборот должно быть! Влюбился, в общем, Тэхен, как пацан из старшей школы. Значит, бывают и в жизни чудеса. Строки из произведения русского поэта в чужом внезапном сообщении Тэхена удивили не меньше и заставили щеки мигом зардеться богровым. Было что-то глубокое в этих строках, и не столько из-за смысла, заложенного автором (безусловно, смысл этот пробирал до костей), а сколько из-за их отправителя. Тэхен подумать не мог, что Чонгук читает русских поэтов и писателей. Только одна эта чонова черта заставила влюбленное глупое сердце взрослого человека обомлеть и проникнуться уважением. А до каких пределов вырос интерес к чужой персоне, Тэхен сам этого пугался. Ему захотелось узнать, что Чонгук читает, какие у него увлечения, почему байк, а не машина, где учится, и что представляет из себя его светлая душа. Киму действительно до боли в сердце захотелось в один день проснуться рядом с ним и первым делом увидеть его сонные глаза. Его просто хотелось увидеть, найти и любоваться, как самой дорогой картиной мира. Как последними закатом и рассветом, как ярким звездным небом, и как человеком с большими добрыми глазами и душой. Тэхен почему-то был уверен, прямо знал и не смел сомневаться, что Чонгук изнутри прекрасен ровно настолько же, насколько прекрасно мерцали его глаза в их первую встречу при свете уличного фонаря, ведь глаза — зеркало души. Он улыбался своим мыслям, совсем не понимая, что происходит в его новой книге, думал о том, что непременно должен написать Чонгуку и позвать куда-нибудь. Непременно должен отвести его туда. Рядом замельтешили чужие ноги, и послышалось сонное мычание в заложенный от плача нос. Чимин проснулся и как маленький котенок тут же на ощупь стал искать тэхеново бедро, чтобы уткнуться туда носом, всхлипнуть и расфокусированно взглянуть на потухший экран ноутбука. Мокрые салфетки и попкорн по всей кровати — все это следы настрадавшегося сердца Пака. Тэхен умиленно улыбается, глядя на светлую макушку друга и запуская в выкрашенные волосы пальцы, успокаивая. А этот Юнги не робкого десятка, раз смог разбить сердце мягкого Чимина, совсем об этом не зная. Ким даже уверен, что Юнги и не планировал ничего такого, и на сто процентов знал, что Чимин себе все напридумывал. А по-другому не бывает, уже проходили. — Ну, что, Царевна Несмеяна, прошла вселенская грусть, али еще поплачем? — Тэхен, улыбаясь, гладит чужую голову, снимает очки и откладывает книгу на тумбочку. Сонное дитятко проснулось и требовало ласки, а Тэхен, как лучшая мать, принимается того обнимать и веселить. — Она не должна была кончиться так, — хрипло доносится с тэхеновых колен, а в чужих руках раскрывается та самая книга, из-за которой Чимину в ду́ше представился Юнги. — У автора нет сердца, — книга хлопает своей обложкой и отлетает на кровать, заставляя Пака злобно надуть губы. — Я согласен, что убивать сразу двух возлюбленных — жестоко, но, Чимин, — Тэхен откидывает голову на спинку кровати, направляя взор в окно, обрамленное гирляндой из огней ночного города. — Разве человек, не имеющий сердца, смог бы написать о такой внеземной в прямом смысле этого слова любви? Разве смог бы человек, чья душа ни разу не страдала, написать о такой глубокой боли утраты? Чимин молчит, оттягивая ткань тэхеновых штанов на бедре и собирая катышки. Редкие всхлипы разрезали мирную тишину чиминовой однушки, а пальцы Кима перебирали блондинистые волосы. Все было бы прекрасно, если бы Пак не придавал такого значения этой истории, если бы не проводил параллель с одним романтиком, что принес в пакете из-под кофе незабудку. Всю неделю, всю гребаную неделю Чимин страдал, как никогда, ему было так плохо, как было только в тот день много лет назад. Эмоциональная память сама проснулась и окунула его сердце в чан со смертельным ядом. С ядом в ипостаси несуществующей любви, которой так хотелось и не хватало. Он уже спокойно и даже охотно принял, что Юнги ему нравится до мурашек по коже, до бессонных ночей и сбитого дыхания, до щемящей боли в груди. И всю неделю больше не было ни одного слова о том, что Мин на самом деле существовал. Все будто умерло, не успев даже зародиться, пустив свои зеленые стебельки с красивыми бутонами. Чимин для себя решил просто не терять этого человека, сидеть за дружеским столом с кружкой пива, смотреть в чужие глаза, в которых радости бывает мало, и мучиться, не имея возможности даже коснуться его, чтобы убедиться в его существовании. Мучиться от того, что радость подарить не в силах. — Чим, ну все, хватит хандрить. Он же тебе сказал звонить, писать, обещал булками накормить, ну ты чего, — Тэхен недоуменно тормошит друга в плечо, вызывая у того недовольное хныканье. Верите или нет, но этот большой ребенок с пухлыми губами уже через три месяца будет сажать людей за решетку, при этом страдать из-за каждого встречного бездомного кота. — Возьми и позвони ему, вдруг он просто занят был всю неделю. Давай-давай, как друзья сходите в пивнушку там, не знаю. Отведи его в кино, — Тэхен вздыхает, встает с кровати и направляется к выходу, ибо приспичило срочно в туалет от всех этих переживаний. Он кидает взгляд на Пака, улыбается его красному от слез лицу и просит: — Позвони, поговори и охмури. Чтобы я пришел, и ты тут прыгал от радости. Ким скрывается в темноте коридора уютной квартирки, а Чимин окунается в раздумья. Может, пора уже хотя бы дружеские наладить отношения, потому что терять Юнги из своей жизни Чимин совсем был не готов и не хотел. Не бывает такого, что к человеку тянет просто так. Они знакомы всего ничего, а Чимин готов свою жизнь Юнги доверить, потому что знает, какие его руки крепкие и надежные. Блондин встает с кровати и подходит к окну. Ночные огни многоэтажек, высоток, звезд на темном небе заставляли ощутить себя маленьким винтиком в огромном механизме под названием мир. Пак обнимает себя, машинально пытаясь спрятаться от этого огромного города, всхлипывает в последний раз и грустно вглядывается в иллюминацию ночных дорог. «Зачем я ляпнул, что не гей? — переступает он с ноги на ногу и спрашивает себя. — Я ведь без ума от него. Я ведь... просто, блять, дай мне тебя увидеть, Мин Юнги». Отчаяние медленно сплетало свои руки со смирением, строя нерушимый союз королевств, наполненных страданием. Не будет Чимин звонить ему, писать, даже думать перестанет, иначе эта боль сожрет его живьем. Если он действительно нужен Юнги хотя бы как приятель, тот сам решит дать о себе знать. Неправильные решения и выводы уже высокой лестницей, ступенька за ступенькой, возвысились над ним, как вдруг в дверь позвонили, заставляя парня дернутся от резкого звука. Кого нелегкая принесла так поздно? — Чим, откроешь? — послышалось тэхеновым эхом из туалета. — Это кто вообще? — Я не знаю. Ты заказывал что-нибудь? — Чимин медленно плетется к двери, отгоняя все страшные раздумья подальше, и недовольно хмурится, когда кто-то за пределами его квартиры, явно очень настырный, звонит еще раз. — Нет, — Тэхен выходит из ванной, на ходу завязывая спортивки, и плетется в комнату, вымотанный своими мечтами о Чонгуке и реабилитацией своего друга. — Я спать, справишься сам? — Да, иди. Замок входной двери три раза крутится в руках Чимина. На сердце было так тяжело, а организм, уставший от марафона рыданий и не успевший насытиться недолгой дремой на коленях друга, требовал полноценного сна, заставляя веки тяжелеть, а мысли становиться невесомыми. Все сейчас казалось каким-то отдаленным, Чимин был и здесь, и сразу где-то глубоко внутри себя, запирая на замок все угнетающие чувства. Он так устал. Все делалось сейчас на автомате, он даже не стал смотреть в дверной глазок, желая быстрее выпроводить нежданного гостя прямо с порога. Но стоило двери полностью открыться, а сонным глазам увидеть до боли любимое лицо, что поселилось во снах, мыслях и даже меж строк юридических договоров, как к Паку в миг вернулась вся энергия и сил стало хватать даже на широко распахнутые рот и глаза. — Чимин, пожалуйста... — Юнги стоит перед квартирой блондина, тяжело дышит (видимо, бежал) и умоляюще, нежно и с огромной виной в глазах смотрит на парня. — Пойдем, у нас очень мало времени. А Чимин, не веря своим глазам, вопреки предупреждениям Мина об отсутствующем у них времени, мучительно медленно подносит указательный пальчик к чужой щеке и невесомо тыкает. Потом убирает руку, прижимая ту к груди, и со всей присущей детям завороженностью еле слышно выдыхает: — Это ты? Настоящий? Юнги лишь нежно улыбается, выпуская низкий хриплый «фырк» в ответ на сияющие взгляды младшего. — Одевайся, я подожду здесь. Пожалуйста, поторопись, булочка. Словно по мановению волшебной палочки, Чимин на пятках разворачивается и как ребенок бежит делать все, что велел взрослый дядя, чуя за всем этим какой-нибудь сюрприз и чудо. Он радостный вбегает в комнату, не замечает, как улыбка украшает пол его лица, а румянец красуется на щеках с ушами, что услышали ласковое «булочка», видит читающим Тэхена и с задоринкой выдает: — Там Юнги-хен пришел! Мы куда-то идем походу! Тэхен лукаво улыбается, щурясь сквозь свои стеклянные экраны. Чимин, со скоростью света натягивающий первые попавшиеся джинсы с белой футболкой, замечает это и, запыхавшись, ждет объяснений. — Ну прости... Ну написал я ему, только ты не кипятись, приезжать я его не просил. Пак хмурит брови, направляя грозный взгляд на друга, и не отводя глаз, берет с комода телефон без пароля, успевший побывать в проворных рученьках Тэхена. — Да ну тебя... Я если чего вдруг позвоню. Жди, — он перестает испепелять друга взором, ярко улыбается и закрывает комнатную дверь. — Дурак ты, булка эдакая, — улыбаясь, говорит в тишину опустевшей квартиры Ким и счастливый засыпает.

***

Огни ночного города теперь возвышались над маленькими по сравнению с высотками прохожими, гуляли в сонных облаках и играли в иллюминацию с яркими звездами. Ощущение маленькости в этом мире усиливалось, заставляя чиминово сердце трепетать. Оно трепетало и от тепла чужого тела, от чужого, такого полюбившегося сердцу, голоса и от вида мужественных рук на кожаном руле машины, от того, что Он рядом. Сейчас Чимин был полон сил, и не то чтобы физических, он бы не стал сейчас таскать тяжести или еще чего, нет... Он был полон жизненных сил, был наполнен светлыми эмоциями и почти совсем забыл о тяжких и мрачных мыслях, что камнем на душе ложились всего лишь десять минут назад. Выйдя из дома Пака, парни направились к стоящей неподалеку черной иномарке Мина, лишь изредка нарушая неловкую тишину дежурными фразами, от которых все равно обоих накрывала сладостная волна смущения. «Как дела?» и «Знаешь, я скучал» из уст старшего пускали по нервам блондина жгучие приятные разряды тока, окрашивающие щеки в багряный цвет. Все как по волшебству вдруг встало на свои места, и те самые зеленые стебли с огромными нежными бутонами в мгновение ока распустились везде: вокруг Чимина, внутри Чимина и, казалось, что и вокруг Юнги. Как много может изменить любимый сердцу человек, всего лишь оказавшись рядом. Они едут по ночному городу, не решаясь говорить о чем-либо. С одной стороны эта тяжелая тишина резонирует в ушах, оглушает, а с другой так приятно обволакивает и очаровывает, что сил сломать этот момент просто ни у кого нет. Резина мирно скользит по мокрому после дождя асфальту, мимо проносятся машины и окна домов, яркие вывески, витрины и уличные фонари. В волосах гуляет ветер, на душе легко, в зеркале видны улыбки. Младший просто смотрит на дорогу, которую так любит, на иллюминацию огней, которая тоже всегда завораживает, и наслаждается этим временем. Он вдруг вспоминает, что даже не спросил, куда его везут, поворачивается к Юнги и улыбается, решая для себя, что рядом с ним ему везде будет хорошо. — Мы почти приехали, — будто читая чужие мысли, хрипло шепчет Юн. Они плавно останавливаются напротив ворот парка развлечений, и Чимин впервые решает недоуменно уставиться вперед, на эти самые ворота. Но ничего не говорит против, даже не хочет. Чимин боится, что сейчас он опять ляпнет какую-нибудь ахинею, скажет что-нибудь не так, и Юнги снова исчезнет на целую неделю, а может, и навсегда. Через силу Пак отгоняет от себя весь негатив, проговаривая про себя: «Я ловлю момент, я просто наслаждаюсь, я так этого ждал», и улыбаясь, выходит из машины. Увидев по другую сторону от тачки ее безумно красивого водителя, у парня все вдруг защемило в груди от осознания хрупкости этого вечера. Казалось, что Чимин ничего более хрупкого в своих и так бережных руках не держал, чем это время, где удавалось видеть Его глаза. Радостные глаза. Внутри теплым медом разлилась надежда, что радость эта вызвана им самим. Блондин стал бы самым счастливым человеком, окажись это правдой. — Чимин, пойдем? Парень чертыхается, понимая, что завис на своем нежданном обворожительном спутнике, улыбается и идет следом за Мином к закрытым воротам. Пак вдруг понимает, что даже объяснений от Юнги не ждет: почему тот не писал, не звонил, чем же был занят всю неделю. Это кажется таким неважным на фоне сегодняшнего вечера, что о причинах даже думать не хочется. В парке тишина, ни души, ведь время уже перевалило за полночь, однако огни на всех каруселях исправно горят, и глаза Чимина ярко сияют. Будто весь мир остановился для них двоих, прямо как в тех детских мечтах. Ворота с железным скрежетом открывает охранник, и Юнги вдруг тянет Пака за руку, заставляя того смутиться в удивлении. Пальцы чужие длинные, шершавые и теплые, прямо как в ту ночь в магазинчике... Интересно, а Юнги помнит тот день? Старший быстро идет мимо всех аттракционов, бережно переплетая пальцы, и будто не замечает этого, буду так быть должно всегда. От мысли о том, что все это в миг может кончиться, Чимин чувствует, как щиплет глаза нещадно. Он вновь, в который раз за этот вечерь, отгоняет от себя эту зеленую грусть и смаргивает влагу с глаз, видит оборачивающего Юнги, что улыбается нежно и за руку ближе к себе тянет. Смущается Чимин, понимает, что чувствует к мужчине тягу, влечение, и глаза отводит. Так они доходят да колеса обозрения, сияющего по краям от лампочек огромной гирлянды. Кабинки, прозрачные и большие, медленно кружатся в цикличном танце, и в одной из Чимин видит... букет. Букет из незабудок. Огромный, пышный и синий. Кажется, это все прекрасный до боли в сердце сон. — Это... — все, на что у Пака хватает воздуха. — Это свидание, Чимин-и. И считай, что я тебя украл, — его большая ладонь касается чиминовой талии, а глаза кричат о... чувствах? — Скажи мне честно, я сплю? — слезы текут по впалым щекам, падая на пухлые губы. Пак очень старался их сдержать, но эмоции сами выплеснулись наружу. Красивые пальцы невесомо утирают влагу на его лице, и Чимин закрывает веки, ощущая реальность так остро и ярко, уверовав, что он не спит. Поверив, что любить возможно. — Прости меня, пожалуйста... Чимин, прости, я не думал, что тебе будет так плохо, — русый обнимает свою любовь, первую, настоящую, прижимает к сердцу и вдыхает аромат счастья, утыкаясь носом в чужую шею. — Я был ужасно занят, я даже дома не успевал побывать и я так ужасно скучал... Я думать о тебе не переставал. С той самой ночи, Чим. Маленькие ладони осторожно обняли в ответ, скомкав в руках миново пальто. Чимин держал его в своих руках, прижимался и чувствовал: вот он, здесь, с ним. Чимин не спит, все это по-настоящему. От этого земля под ногами казалась облаками. — Я хочу тебе много сказать... Наедине, — Юнги головой указывает на подъезжающую синюю от цветов кабинку. — Послушаешь? — Угу. Не расцепляя замка из своих рук, они входят в благоухающую комнатку. Все сейчас стало неважно, кроме химии между ними. Кроме искр и цветов в чужих глазах. Они не знают ничего ровным счетом, но готовы услышать любую тайну друг о друге. Они садятся на сиденья, глаза в глаза, рука в руке, и ни о чем не думают. И так хорошо на сердце, так правильно, словно они всю жизнь вот так уже сидят и смотрят в глубины души. Изучают и теряются в ее просторах. Как в самых красочных романах, но точно не как в реальной жизни. — Я помню о твоих словах и о твоем признании, — начинает Юнги, заставляя Чимина напрячься, ведь о девушках тот и думать забыл. — Поэтому сейчас я тебе прямо говорю, что планирую сделать своим. Вдвоем они почти парят над спящим городом, поднявшись в кабинке на самый верх, и в глазах отражают уличные огни. Чимин глаз не сводит и плавится под ответным взглядом как самый темный шоколад над черным кипяточным кофе. — Делай, я давно этого хочу. У Юнги в одну секунду внутри рождается сверхновая. Вселенная, центром которой является этот парень-прокурор. Вот значит, что такое «влюбиться»... Быть готовым разрушить свою внутреннюю многовековую монархию лишь по звучанию одного «хочу» и стать звездным полотном для своей любви. Что ж, в таком случае, Юнги нравится быть влюбленным. — Я парень, Чимин, — последний шанс дает Юнги Чимину. — Но почему-то все еще не мой... — в миг становится серьезным Пак, вокруг радужки карих глаз зажигая пламя. Старший смотрит на пухлые приоткрытые губы, в которые впиться своими, искусать и зализать собственные укусы хочется уже несколько недель. Чимин облизывается и в приглашении робко улыбается. Поцелуй обжигает легкие и плавленный свинец пускает течь по венам, сжигая парней в горячих вздохах. В груди болит и бешено колотится сердце. Так больно Чимин ощущает Его тепло на своих губах, широкими ожогами ложатся на шее Его вдохи, и так преданно кожа под чужими пальцами мнется, фиксирую след Его касаний. Боль эта сладкая. Приятная. Чимину больно, что всего этого могло не произойти, и болью этой внутри он весь пропитался. Сейчас та выход нашла: через кончики пальцев, что в русые волосы вплелись, через первые тихие стоны в те розовые губы из снов, в те синяки на спине от чужих сильных рук сквозь ткань старой белой футболки. Юнги хмурит брови, пытаясь контролировать силу, с которой прижимает к себе парня, боясь того отпустить и не зная, что следы от пальцев останутся уже навсегда. Слышит первые полустоны и с ума не сойти старается. В один из жарких вдохов Мин язык свой пускает меж пухлых нежнейших губ, один глоток кислорода на двоих деля. Всеми своими молекулами они растворялись друг в друге и распадались на атомы в ответных сильных объятиях. Горячие языки, сплетающиеся в танце, рассудок затуманивали напрочь и оставляли только дикое желание вкусить больше. Всего хотелось больше в разы. Любви хотелось отдавать больше. Они целовались весь круг колеса обозрения, на второй запыхавшись и отпрянув друг от друга. Нити слюны красиво тянулись от пухлых губ Чимина к тонким губам Юнги, а горячее дыхание рисунками белого пара оседало на прозрачных стеклах. Все было неважно, не нужно и не страшно. Друг о друге они, казалось, узнали все до мелочей, впитали в себя и не боялись никаких секретов, которых в действительности было очень много. — Мы все равно должны поговорить. Я должен... Я хочу тебе открыться, — не открывая глаз и не убирая рук с чужой шеи, шепчет Юнги. — Откройся, — Пак, сидя точно так же, как Юнги, за щеки того берет и чмокает в раскрасневшиеся губы, — и я буду тебя держать в своих руках. Незабудки красуются по всей площади их временной обители, глаза мерцают тысячью невысказанных слов любви. Они готовы принять любую тайну, отличия от общества и самые странные мысли друг друга, заведомо готовые к тяжелым испытаниям на пути к их счастью. Много им еще предстоит рассказать друг другу и услышать друг о друге немало. Ко всему они уже готовы — чувствуют это. Юнги готов пожать сам себе руку за то, что, наконец-то, всем сердцем полюбил.