Кто не найдет переправы

«Когда мы ненавидим своих врагов, мы даем им власть над нами». (Дейл Карнеги)

В отличие от Цинсюаня, Ши Уду все еще оставался богом. Пожалуй, теперь это имело значение, поскольку иначе он бы уже умер или его руки отказали бы — после нескольких дней, проведенных закованным в цепи у стены, в одном положении. Но его тело все еще оставалось телом бога, и, хотя он и испытывал неудобства, но все-таки еще был жив, и его руки были при нем. В отличие от того несчастного, кого Хэ Сюань выбрал на роль его трупа. Ши Уду поморщился. Это было отвратительно, хотя и необходимо. Он не знал, что конкретно надумал Хэ Сюань, и не горел желанием знать. Столько столетий Ши Уду купался в славе и божественном сиянии, его одежды, белые с сине-голубой оторочкой, всегда отличались тонким кроем и самым качественным материалом, при нем всегда были драгоценные украшения и магические вещицы для защиты и нападения. Его кожа была бела, а волосы черны и уложены в прическу. Теперь же… Тонкие грязные лохмотья, ни одного украшения или артефакта, включая медальон, связывающий его с Цинсюанем, спутанные пряди, падающие на лицо. — …твою одежду, пожалуйста. Если хочешь, чтобы это сработало, — вспомнился холодный и чуть насмешливый голос Хэ Сюаня. Разумеется, он отдал все, включая серьги, драгоценную заколку и кольца. Как уже однажды, давным-давно, отдал все для Цинсюаня, хотя и знал — прекрасно знал, — что в итоге ему придется заплатить, поскольку такие вещи никогда не проходят без последствий. Ши Уду закрыл глаза и облизал пересохшие губы. Он находился здесь уже — сколько? Он не помнил точно. Несколько дней, кажется, не меньше недели, но и вряд ли намного больше. Хэ Сюань появился до этого лишь единожды, сообщив, что выполнил свою часть сделки. Глупо и наивно с его стороны, но почему-то Ши Уду не усомнился в его словах. — Я даю тебе выбор, Самодур, — сказал тогда на дороге Хэ Сюань. — Я собирался поступить иначе, но, пожалуй, так даже интереснее. — Я слушаю, — Ши Уду поднялся на ноги, глядя ему в глаза — он не сдавался, он не планировал сдаваться до последнего вдоха. — Ты остаешься моим пленником. Его, — Хэ Сюань кивнул в сторону бессознательного Цинсюаня, — я отпускаю. Разумеется, смертным. Больше вы никогда не увидитесь и не услышите друг о друге. — Выбор подразумевает наличие нескольких вариантов, — медленно произнес Ши Уду, молниеносно обдумывая сказанное. Не самый худший вариант — для Цинсюаня, пожалуй, даже лучший из возможных. Хэ Сюань усмехнулся его словам, показав на мгновение острые клыки. — Он убивает тебя для меня. — Он никогда не сможет сделать этого. Не потому, что речь идет обо мне, — Ши Уду усмехнулся ему в тон, — а потому, что Цинсюань не способен пойти на убийство кого-либо. — В отличие от тебя. — В отличие от меня, — нет, он не проиграет этому взгляду. И плевать, что это вызов, и что он столь дерзок, несмотря на обстоятельства. Плевать. Третье небесное испытание он провалил, да, но демону он не проиграет. Так или иначе. Любой ценой. — Да, — согласился Хэ Сюань. — Он слаб. В отличие от тебя. Ши Уду хотел было возразить, но глубоко внутри он понимал, что этот проклятый демон прав. Цинсюань… были вещи, которые он никогда не смог бы сделать, даже возникни такая необходимость. Правда, Ши Уду не назвал бы это слабостью, скорее тем, что его брат был куда более светлым и хорошим человеком, чем он сам. Плохо то, что Хэ Сюань знал о них и это тоже. Похоже, он еще и достаточно наблюдателен, чтобы понять характер обоих до мельчайших деталей. Забери его Тунлу снова. — Поэтому еще есть вариант, в котором ты меняешь его судьбу с одним из тех сумасшедших, которых ты видел в тюрьме. И вы оба катитесь отсюда, смертными, — ощерился Хэ Сюань, вновь обнажая клыки. — Исключено, — отрезал Ши Уду. Смертными они не проживут и дня. Слишком многие хотели гибели Водяного Самодура и на небесах, и на земле. Вовлекать в это еще и Цинсюаня, судьба которого была бы ужасна — нет. Он сразу понял, о каких сумасшедших идет речь, и зачем Хэ Сюань собирал их здесь — чем и кем именно они являлись. Отвратительно и гениально, если подумать. И жестоко, о, достаточно жестоко. — Если я скажу “да” первому — что ты сделаешь с Цинсюанем? Желтые глаза Хэ Сюаня выглядели одновременно мертвыми и живыми. Странное сочетание, но Ши Уду не мог по-другому описать это для себя. — Тебя больше должно заботить, что я сделаю с тобой. — … Хэ Сюань перевел взгляд на Цинсюаня. Тот считал его лучшим другом столетиями. Но, похоже, Хэ Сюань так не считал ни мгновения — Ши Уду сходу прочел в его взгляде, что ему все равно, и что, если потребуется, он не остановится ни перед чем. Как в свое время поступил и Ши Уду. — Отпущу в мир смертных. — Столица. — Что? — В столицу, — твердо повторил Ши Уду, глядя в эти желтые звериные глаза. — Если хорошо сыграешь свою роль. Ши Уду вопросительно нахмурился. — Их, — Хэ Сюань поднял тонкий, бледный палец, указывая на небеса, — нужно убедить в том, что ты сдох, как собака, чтобы они забыли про меня и про это место. И, само собой, про тебя. Звучало это отвратительно, и Ши Уду знал, что он намеренно выбирает слова, желая задеть его. Пусть. Не это сейчас главное. — Что я должен сделать? — он сжал бы сейчас веер в руках, но тот был сломан, Хэ Сюань как раз поигрывал обеими половинками, изучающе глядя на него. — Само собой, умереть, — спокойно ответил он. *** — Покайся, — Хэ Сюань настоящий, неотрывно смотрящий на настоящего Ши Уду, переодетого в лохмотья узника, и Хэ Сюань иллюзорный, которого видел Цинсюань, и который сказал то же самое иллюзорному Ши Уду у алтаря. Ши Уду иллюзорный смотрел на Цинсюаня, отвечая. Ши Уду настоящий не отрывал взгляда от Хэ Сюаня, а тот — от него. — …Хорошо, — Ши Уду знал, что это не являлось обязательным. Слова — да. Он обязан был произносить то, что произнесла бы его иллюзия в этой ситуации. Но также он знал, что от безукоризненного исполнения этого приказа Хэ Сюаня зависела сейчас жизнь Цинсюаня. Поэтому он поклонился четырем урнам одновременно со своей собственной иллюзией. Когда в следующее мгновение иллюзорный Хэ Сюань ударил того Ши Уду, он невольно вздрогнул — потому что вскрикнул Цинсюань. Сумасшедший, которого Хэ Сюань облачил в его, Ши Уду, одежды и аккуратно надел все украшения, зашелся захлебывающимся хохотом, видя и слыша лишь то же, что видел и Цинсюань, но оба не обратили на него внимания. — О, не переживай, — Ши Уду подавил желание скривиться в отвращении, когда бледный холодный палец коснулся его щеки. — Тебя я не ударю. Не сейчас. Но сыграй для меня. Сыграй так, как только ты можешь. …Ши Уду сыграл. Сыграл, боясь как никогда того, что проклятый демон может все равно навредить Цинсюаню, который верил в то, что видел — верил в то, что говорил и делал Хэ Сюань, хотя настоящий ни на миг не отходил от Ши Уду, не давая ему двинуться и броситься на помощь брату. Сыграл так хорошо, что он никогда не забудет тот хлюпающий звук и хруст, с которым Хэ Сюань оторвал сначала руки, а потом голову несчастному сумасшедшему, призванному сыграть роль его трупа. Так же, как он никогда не забудет мертвого взгляда и безнадежного крика Цинсюаня. *** Скрип двери темницы выдернул Ши Уду из полудремы воспоминаний. Хэ Сюань вошел внутрь — спокойный и собранный, как и раньше. Пару дней назад он пришел и сообщил, что оставил Цинсюаня в столице, как и обещал. У Ши Уду не было оснований ему не верить — глупые мысли, но ему казалось, что в Хэ Сюане еще сохранились черты того человека, которым он когда-то был — честного, прямолинейного, достойного. Небеса, как же невыразимо глупо это звучало. Тем не менее, Ши Уду верил ему — в таких вопросах верил. Оставалось лишь надеяться на то, что Цинсюань сможет добраться до ближайшего храма Лин Вэнь или Пэй Мина и обратиться к ним. В том, что друзья откликнутся обязательно, узнав из тысяч молитв его голос, Ши Уду не сомневался. Что ж, хотя бы это было сделано, и Цинсюань жив, хотя и смертен… неважно. Если Пэй Мин или Лин Вэнь заберут его обратно на небеса, даже в качестве младшего помощника любого из них — хорошо. Демон Пустых слов больше не сможет добраться до него, раз его сила под контролем Хэ Сюаня. Все, что он мог сделать для брата — Ши Уду сделал. Впрочем, оставался вопрос, что именно Хэ Сюань собирается делать с ним самим. У Ши Уду была одна мысль, и она не вызывала никакого восторга, но… все это — ради Цинсюаня, напомнил он себе. Этот выбор был совершен ради него. Ши Уду видел, что Хэ Сюань мог сделать, при желании, с обоими. Да, всего лишь иллюзия, но… когда Ши Уду говорил те самые слова, чтобы спровоцировать иллюзорного Хэ Сюаня — он смотрел на настоящего. И видел точно такую же пылающую ненависть в его желтых глазах — на мгновение ему показалось: Хэ Сюань был бы рад оторвать ему голову точно так же, как тому несчастному сумасшедшему. *** Ши Уду не выглядел ни испуганным, ни настороженным. Уставшим — пожалуй, да, в конце концов, Хэ Сюань не расщедривался ни на еду, ни на воду для него в эти несколько дней. Не то чтобы это играло особую роль — Ши Уду все еще был божеством, и Хэ Сюань довольно хорошо представлял себе границы его выносливости — но со временем… — Я был на твоих похоронах, на небесах, — произнес Хэ Сюань, смакуя каждое слово, пытаясь заметить малейшие изменения в выражении лица Ши Уду. — В облике одного из младших помощников — мои клоны действительно полезны. Трогательное зрелище, особенно для твоих, гм, двоих друзей. — … Ши Уду не ответил. Что он думал, тоже было сложно сказать. Это… раздражало. Хэ Сюань наблюдал за братьями многие годы там, на небесах. Ши Уду, в отличие от Ши Цинсюаня, был далеко не так прост. Ши Цинсюань всегда был открытым, веселым, общительным, что на уме, то и на языке. Старший Ши оказался куда более скрытным и сложным. Он мог улыбаться другим богам — снисходительно или любезно, а потом процедить «лживые ничтожества» сквозь зубы, когда разговор был окончен. Он мог выглядеть отстраненным и неприступным на официальных приемах, и потом с неожиданно теплой улыбкой наблюдать, как Ши Цинсюань делает очередную глупость или говорит о чем-то. Надменно прикрываться веером Повелителя Вод, а потом, наедине с другими двумя Опухолями, бросить что-нибудь едкое и по-настоящему ироничное и даже вполне искренне засмеяться. Ши Уду был… слишком разным, чтобы понять его. Хэ Сюань использовал несколько десятков столь же разных клонов на небесах для слежки за всеми богами. Ши Уду словно сам состоял из стольких же десятков клонов. Интересно… теперь, когда в каких-либо масках нет нужды — узнает ли Хэ Сюань единственное настоящее лицо Водяного Самодура? Существует ли это самое настоящее лицо? Единственное, что он заметил наверняка за эти годы и что заставило его задуматься о Ши Уду глубже — тот мог лгать, и лгать хорошо, когда это было неизбежно либо необходимо, но при этом ненавидел ложь. Странная, противоречивая черта, но Хэ Сюань не мог не оценить этого — ведь для тех, кто веками играет чью-то роль или веками хранит тайну, столь тяжелую и столь темную, как хранили они оба — искренность ценна превыше всего. Он приблизился к Ши Уду. Пожалуй… потом, как-нибудь, нужно привести его в порядок. Позволить вымыться и дать чистую одежду. Он красив, будет жаль, если им станет невозможно любоваться хотя бы иногда. Любоваться и ненавидеть, как Хэ Сюань делал всегда. Странные мысли для того, кто ненавидит. Но… Хэ Сюань слишком хорошо помнил, как именно выглядел Ши Уду тогда, в Фу Гу. И глубоко, в самом дальнем потайном углу своей души… он до сих пор восхищался им. Тем им, каким он запомнил его в то мгновение, столетия назад. — Даже удивительно, что, помимо Опухолей, там были еще люди — Его Высочество и несколько незначительных помощников. Я полагал, тебя ненавидят все, — продолжил Хэ Сюань. — Или, по меньшей мере, должны прийти, чтобы порадоваться твоей кончине. Скажи мне, Самодур, вы все и правда настолько глупы и слепы, что до сих пор даже не поняли, сколько моих наблюдателей находится там, в Небесной столице? Взгляд Ши Уду скрестился с его. Эти темные синие глаза — словно глубины моря. Раньше Хэ Сюаню не удавалось столь долго смотреть в них. Они затягивали вглубь не хуже его проклятых черных вод. И они ничуть не изменились за все эти века, с того дня. Последнего дня его проклятой смертной жизни и первого дня в качестве сначала духа, а потом — демона. — Ты — хороший актер, демон. Очень хороший. Мое почтение. Прошу прощения, что не в состоянии поклониться, — о, ненависть тоже может быть хороша на вкус. Это полушипение и полупрезрение в тоне, тщательно сдерживаемые, но рвущиесяя наружу ярость и ненависть. Восхитительно. — Надеюсь, Собиратель цветов под кровавым дождем достойно вознаграждает твои услуги по сбору информации, — кусается. Как мило. — Это тебя не касается, — проклятый Хуа Чэн… еще его не хватало и связанных с ним проблем. Да, разумеется, они неплохо ладили — сложно существовать рядом столетиями и не взаимодействовать хотя бы для общей выгоды, но Хэ Сюаня — разумеется — раздражал его долг перед Хуа Чэном. Он скользнул взглядом по обнаженным тонким ключицам и запястьям Ши Уду со следами въевшихся цепей. Потерпит. Хэ Сюань терпел два года. Не говоря о том, что, в отличие от небожителя, у него было всего лишь слабое смертное тело мальчишки, на долю которого выпало куда больше невзгод. — Знаешь, Самодур, а ведь они там, наверху, правда настолько глупы, что даже не поняли, что то мертвое тело — не твое, стоило лишить его головы. И ты называешь их друзьями? Неужели они даже не попытались разглядеть? Какое упущение с их стороны и какая удача для тебя, не правда ли? — Ты хотел сказать, для тебя? — огрызнулся Ши Уду. — Я не удачлив. Кому, как не тебе, это знать. Кому, как не тебе, известно, почему. — Хэ Сюань медленно провел пальцем по щеке Ши Уду, наслаждаясь гладкостью и живым теплом его кожи, и вновь взглянул в его глаза. — Сожалеешь ли ты, Самодур? «Сожалеешь ли ты о том, что сделал со мной и моей семьей?» Нет, он и не ожидал услышать «да», но все равно это упрямое выражение лица его пленника заставило бы сердце биться как сумасшедшее, если бы у Хэ Сюаня оно билось. — Никогда. Упрямец. Дерзкий, наглый упрямец. Глаза Хэ Сюаня блеснули расплавленным золотом, когда он схватил Ши Уду за волосы, оттянув его голову назад, обнажая тонкую, столь ранимую шею, и вонзил клыки, разрывая бледную кожу. Не всем демонам нужна кровь — Непревзойденным уж точно она без надобности. Но Хэ Сюань пил, словно умирающий от жажды путник, нашедший оазис в пустыне. Он ощущал каждый участившийся удар сердца Ши Уду, хотя тот не издал ни звука, каждый глоток божественной во всех смыслах этого слова крови. Голубая жилка пульсировала под кожей, под губами Хэ Сюаня, а запах крови и ее металлический привкус пьянили не хуже хорошего вина. С трудом, силой воли Хэ Сюань заставил себя оторваться от шеи Ши Уду и отступить на шаг. Он прикрыл рот рукавом, слизывая оставшиеся капли крови, а потом резко повернулся и вышел из темницы, закрыв за собой дверь. *** Ши Уду потребовалось некоторое время, чтобы выровнять сбившееся дыхание и унять дрожь по всему телу. Ранки на его шее все еще кровоточили, горячие струйки стекали вниз по груди, неприятно щекоча кожу, пропитывая тонкую одежду кровью. — Проклятый демон, — выдохнул он, закрывая глаза. Да, он кусался в ответ — словами. Но не думал, что Хэ Сюань решит укусить его за это в буквальном смысле. Впрочем, не сам укус беспокоил его, а нечто совершенно иное — этот взгляд Хэ Сюаня. Непередаваемый и невыразимый, пропитанный злостью, отвращением, и… Нет, Ши Уду был уверен в себе и своем суждении. Он не мог ошибиться. В то мгновение, прежде чем Хэ Сюань ушел, в его глазах, помимо ненависти, мелькнуло дикое, почти животное… желание. *** В ту ночь Ши Уду впервые видел во сне, как горят его храмы. И, если до этого у него оставались еще какие-то сомнения, то теперь они отпали — Хэ Сюань намеренно оставил его здесь, в живых, чтобы обречь на медленную, мучительную смерть. Или, если точнее выразиться — на постепенное угасание. Без головы труп толком не узнать, да и не стал никто этого делать — похоже, слишком торопились. Им было достаточно одежд и украшений Ши Уду и свидетельства Се Ляня — и теперь для богов он мертв, его похоронили и о нем забудут, а если даже и не забудут — верить в него уж точно никто не станет. А смертные верующие… Ши Уду не слышал их молитв. Логово Хэ Сюаня блокировало его силу, подавляя ее своей. Точно так же, как тогда, когда черная и чистая воды схлестнулись в схватке, чтобы вытащить корабль из Южного моря — вот и теперь проклятие Хэ Сюаня и его возможности оказались сильнее. Неудивительно, ведь Ши Уду провалил испытание, и если раньше по силе он превосходил почти всех остальных, то теперь… А значит, люди тоже забудут его, перестав верить, когда никто больше не будет отвечать на их обращения. Храмы же не просто так жгли, тем более его храмы, божества Процветания и Богатства. Выходит, в этом-то и заключался подвох подобного выбора — медленная, мучительная смерть, падение в забвение. Когда последнего верующего не станет, умрет и он, ведь боги не могут существовать, если в них никто не верит. Ши Уду уже чувствовал, как с каждым днем, капля по капле, силы уходят, а его тело становится все более ранимым, все более смертным. Пока что еще было время, пока что еще были силы — ранки на шее затянулись довольно быстро, оставив лишь корку засохшей крови, которая чесалась, почти сводя его с ума невозможностью дотянуться туда как-либо. В следующий раз Хэ Сюань появился через день, принеся с собой небольшую миску с простым рисом и чашу воды. Не говоря ни слова, он поднес палочки с рисом к губам Ши Уду, но, прежде чем Ши Уду смог поесть, спросил вновь: — Раскаиваешься ли ты, Самодур? Ши Уду мог солгать, только к чему ложь, тем более столь явная и очевидная для обоих? — Нет. — В таком случае желаю хорошей трапезы, — издевательски ухмыльнулся Хэ Сюань и ушел, оставив рис и воду в пределах видимости и обоняния Ши Уду, но — разумеется — без возможности взять миску или чашу. Ши Уду попробовал подозвать воду, привычно взмахнув закованной рукой, но… все, в чем он преуспел — это слегка ее расплескать. Не зная, наблюдает за ним Хэ Сюань или нет, он зашелся безнадежным, горьким хохотом — Водяной Самодур, взмахом не то что руки, а одного лишь пальца переворачивавший когда-то корабли тех, кто посмел не поклониться ему перед дорогой, не смог совладать даже с обычной водой в чаше.