Он не заслуживает твоего прощения

      После того, как они вышли из зала командования, Алистер выглядел странно. Незаметно для окружающих, но заметно для нее: плечи подняты и напряжены, походка чуть тяжелее и чуть быстрее, подбородок опущен, взгляд отсутствующий, погруженный в себя. Таким Алистер становился, когда его беспокоила какая-то мысль, но он считал, что высказывать ее вслух не следует — или место неподходящее, или время, или сам собеседник.       Амелл попыталась вывести его на разговор.       — Что случилось?       В тот момент они как раз вышли в многолюдный Тронный зал. Алистер осмотрелся по сторонам и сказал:       — Давай-ка найдем место, чтобы поговорить наедине.       Такое место нашлось рядом с их северно-восточной башней. Небольшая площадка, изначально выделенная для дозорных, а сейчас служившая складом для строительных материалов. Возле стены были свалены недавно выструганные доски, рядом лежали два мотка канатов и пара ящиков с инструментами. Полуденное солнце, такое яркое, что глазам становилось больно, заливало небосвод; снег, облепивший Морозные горы, сиял и мерцал, отражая солнечные лучи. Солона, с детства любившая полумрак, встала в тень башни, чтобы не так сильно прищуривать глаза. Оперлась о стену.       Алистер нервничал. Ходил туда-сюда по площадке, сцеплял руки перед собой, бессознательно перебирая пальцами.       — Каллен, — наконец выпалил он, остановившись. — Ты уверена, что между вами ничего не происходит?       Она уставилась на Алистера, не понимая.       — О чем ты?       — Это ты мне скажи.       Внезапная догадка пронзила ее.       — Ты что, ревнуешь?!       Он издал недовольный звук и снова начал ходить туда-сюда.       — Перестань. Я совсем не об этом.       Нет, в самом деле. Он ревнует?!       — Алистер, — Амелл попыталась воззвать к его здравому смыслу. — Когда ты ревновал меня к Натаниэлю, это было глупо, но хотя бы объяснимо. Но Каллен... Как ты себе это представляешь? Я? С храмовником?       Алистер остановился, распрямился, нахмурился и скрестил руки на груди. Демоны и бездна. Кажется, он по-настоящему рассердился.       — Ревность тут совершенно ни при чем. Ты и Каллен, Солона, — повторил он. — Может, другие на совете и не заметили, с какой неприязнью ты на него смотрела и как с ним обращалась. Но я вижу.       Ее невольно передернуло. Неужели все настолько очевидно? Скверно. Если это заметил только Алистер, ничего страшного. Но что, если нет? Сегодня утром у них с Тревельян установилось какое-никакое взаимопонимание. Что, если Инквизитор поменяла о ней мнение? Как это скажется на Стражах, точнее, на их добром имени, от которого и так остались одни лохмотья?       ...Но, с другой стороны — так ли уж необычно, что магу неприятен храмовник?       — Он постоянно следил за мной в Круге, — медленно произнесла она, видя перед глазами каменные стены Кинлоха. — Не приближался, но следил. И... оценивал. Потом присутствовал на моем Истязании. Случись что — именно он бы меня и прирезал. Еще и признался в этом, и видно было, как он горд. Затем, после переворота в Круге, призывал уничтожить всех магов, включая детей, даже когда порядок был восстановлен. А потом... потом случился Киркволл и... моя семья.       Солона застыла при последнем воспоминании. Кровь прилила к щекам, в груди начало ворочаться что-то горячее и злое. Алистер, видя это, смягчился. Подошел к ней, положил руки на плечи, погладил.       — Ты сказала, что простила, — тихо промолвил он. — Что забыла. Но я вижу, что нет. Ты уверена, что хочешь носить это в себе до конца своих дней? Может, выскажешь это все ему? Отпустишь от себя?       — Может, я бы и хотела, — поколебавшись, согласилась она. — Но как? Как ты себе это представляешь?       Солона вообразила: вот она открывает дверь кабинета Каллена. Он сидит за столом, мрачный и сосредоточенный. В кабинете царит полумрак. Потом они что-то говорят, и она кричит на него. А он кричит на нее. И солдаты под дверью слушают, а может, и весь гарнизон.       — Хороша картина, — усмехнулась она. — Героиня Ферелдена и командующий войсками Инквизиции орут друг на друга и выясняют отношения. Может, даже тарелками швыряются. Правда, вряд ли у него орлесианский фарфор, скорее, обычная глиняная посуда. Но она тоже неплохо бьется.       — Тарелки? В кабинете Резерфорда?       — Ну что ты пристал. Хорошо, не тарелки. Стулья.       — Стул ты не швырнешь, — хмыкнул Алистер.       — Почему же? Не по рангу? Только тарелки?       — Силенок не хватит.       — Ладно, стул тяжеловат, — тут же согласилась она. — Но зад могу ему заморозить. Тоже зрелище. Об этом весь Скайхолд судачить начнет. Героиня Ферелдена орала на Командора Резерфорда, швырялась тарелками и заморозила ему зад.       — Мне как-то приснилось что-то похожее с демоном желания, — пошутил Алистер.       Солона не выдержала и рассмеялась.       — Стражи связаны с этим человеком, хочешь ты того или нет, — продолжил Алистер уже более серьезным тоном. — И связаны, судя по всему, надолго. А тебе есть что высказать ему. Завтра мы уедем, и, возможно, ты больше никогда его не увидишь. Так воспользуйся тем шансом, что тебе выпал. Уж не знаю, как пройдет ваша беседа: тихо или ты и вправду захочешь взяться за что-нибудь потяжелее. Но я знаю одно: лучше быть честным. И с собой в том числе.       Она размышляла. На сердце было тяжело и, пожалуй, немного страшно, но в словах Алистера был смысл. Там, в Ферелдене, в Башне Бдения, ей казалось, что ее отпустили прошлые обиды, но вот она встретила Каллена — и все ожило вновь. Раньше говорить с ним было бессмысленно, но сейчас она в своем праве. И ей станет легче.       С другой стороны, а чего она ждет от беседы? Чего она, в конце концов, хочет от Каллена? Раскаяния? Это смешно. Да и нужно ли ей раскаяние Каллена?       — Он... — слова подбирались с трудом, — не поймет.       — Может, и не поймет. Но это уже его горе.       Алистер сжал ее руки в своих, стремясь приободрить.       — Может быть, он и не заслуживает твоего прощения, — сказал он. — Но он, по крайней мере, заслуживает твоей честности.

* * *

      Все было примерно так, как она и представляла: Каллен сидел за столом, мрачный и сосредоточенный, в кабинете царил полумрак, который — с переменным успехом — пытались разогнать свечи в напольных подсвечниках и факелы на стенах. «Интересно, — усмехнулась она про себя, — сколько пройдет времени, прежде чем мы приступим к метанию тарелок?»       Каллен отдавал какие-то распоряжения солдату и передал ему несколько писем. Увидев Амелл, заметно насторожился и быстро отослал подчиненного.       Солона подняла руки вверх, словно сдаваясь перед противником на поле боя.       — Я пришла с миром, — сказала она как можно мягче.       Лицо Каллена немного разгладилось, и он откинулся на спинку кресла.       — Что ж, присаживайся, прошу.       Она присела на один из двух стульев, стоящих по другую сторону стола. И в который раз задумалась, что она хочет рассказать и, главное, чего она от Каллена хочет. И тут же в ее голове всплыл голос Алистера: «Лучше быть честным. И с собой в том числе». Возможно, он и прав. Возможно, наступило то время, когда больше не надо беречь чьи-то чувства, а надо задуматься о своих. Наступило время высказать все, что лежало на сердце. Для себя.       Капелька здорового эгоизма. Разве она не заслужила хотя бы это?       — Полагаю, ты пришла, чтобы обсудить, как нам наладить порядок внутри наших организаций. — Голос Каллена был тихим и слегка усталым. Он говорил сухими официальными словами — то ли желая до конца соблюдать объективность, то ли просто по-другому не умел.       — Да, — ответила она. — Но не так, как ты думаешь. Я пришла сюда объясниться. Возможно, мой рассказ тебе покажется... Словом, мне придется зайти очень издалека, но в конце концов ты поймешь, как это связано со мной и с ситуацией, в которой оказались Стражи.       Каллена это заинтересовало. Он сделал приглашающий жест рукой.       — Прошу. Я весь внимание.       Она закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти полузабытое, но до сих пор яркое воспоминание: серо-белый каменный дом, серо-белый булыжник внутреннего двора, латунь на дверных ручках, смех матери, тепло камина в гостиной, боль, испуг, вонь паленых волос.       — В Киркволле, по соседству с нами, жил мальчик моего возраста, — начала она. — Я не помню его имени и почти не помню лица, только то, что у него были вьющиеся кудрявые волосы, и они окружали его голову, словно пух одуванчика. Этот мальчик всегда сильно меня задирал. Однажды он толкнул меня так, что я упала и разбила коленку. Я завопила — даже не от боли, скорее, от несправедливости и обиды. Хотела ударить его в ответ, отомстить, чтобы он понял, что со мной так нельзя. И в этот момент волосы на его голове вспыхнули. Сами по себе.       Каллен еле заметно вздрогнул.       — И после этого тебя забрали в Круг? — спросил он.       Она кивнула.       — На следующий день пришли двое мужчин в стальных доспехах, огромные, страшные, с оружием. Я не понимала, что происходит. Мама плакала. А отец взял меня на руки и отдал им. Я заплакала, закричала, вырвалась, подбежала к маме, цеплялась за ее ноги. Мама все плакала и плакала, но не защитила меня. Потом мы плыли. Я уже не плакала, смирилась. Только постоянно придумывала, как сбежать и вернуться к маме. Но меня всю дорогу держали взаперти. Мне было шесть лет.       Каллен покачал головой.       — Мне жаль, Солона. Но это было необходимо. Если бы тебя не научили, как обращаться со своей магией, ты бы могла на следующий день спалить не только волосы тому мальчику, но и соседний дом. А может быть, ты бы покалечила и своих родителей.       — Может быть, — кивнула Амелл. — А может быть, и нет. Но мы этого уже никогда не узнаем, верно? — Не слушая его ответ, продолжила: — А потом меня привезли в Кинлох. После прибытия меня умыли, выдали чистую одежду и отвели в часовню. Там сестра Церкви прочла мне проповедь. Толком уже не помню, о чем она говорила, но помню, что после ее слов я поняла, что меня проклял сам Создатель потому, что я родилась магом. И единственное, что мне оставалось, — всю оставшуюся жизнь вымаливать у Него прощение.       Она посмотрела на свои руки, из которых нередко струилась энергия из Тени, преобразовываясь то в лед, то в огонь, то в помутнение рассудка, то в магический щит и еще во множество других вещей. Почему-то сейчас ей страшно захотелось применить магию — какое-нибудь слабое заклинание, неважно какое, лишь бы снова почувствовать эту силу. Но она удержалась.       — Со временем я привыкла. В Кругу оказалось неплохо. Мне нравилось учиться, нравилось изучать заклинания, читать книги, общаться со сверстниками. Нравился даже строгий распорядок дня. Единственное, что омрачало мою жизнь, — это то, что больше я ничего не слышала про родителей. Я не получала от них писем. Хотела написать сама, но поняла, что не знаю их адреса, только город. В конце концов решила, что они от меня отказались. Из-за моей магии. Уже потом я узнала...       — Д-да, — произнес Каллен хрипло и прокашлялся. — Да, я читал. Вскоре после того, как тебя забрали, твоя мать сошла с ума, а отец то ли погиб, то ли пропал без вести.       — Храмовники запретили матери писать мне, — сухо сказала Амелл. — Если бы она узнала, что со мной все в порядке, может быть, ничего бы этого и не произошло. Но храмовники — такие, как ты, Каллен, — решили, что знают, как для меня лучше.       Каллен подался вперед, положил руки на стол и упрямо сжал губы.       — В Кинлохе было такое правило, — отрезал он. — Правила существуют не просто так. Храмовники поступили как должно.       Амелл развела руками.       — Я не дура. Я понимаю, что маги опасны и уязвимы одновременно. Я знаю, зачем существуют Круги: чтобы защищать общество от магов и в то же время магов от общества. Так однажды мне сказал Ирвинг. Но я не понимаю, какие такие опасности магии могут проявиться, если разрешить матери писать своему ребенку? Тем более, что это правило в конце концов отменили, насколько я помню, так ведь?       Он ничего не ответил.       — Знаешь, а ведь я была хорошей ученицей. Достойным членом Круга. Я погрузилась в учебу, много читала, мало с кем дружила, не делала ничего подозрительного, не пыталась сбежать, не устраивала скандалы. И все это время за мной следили. Такие, как ты.       — Такие, как я? — в голосе Каллена неожиданно прозвучала яркая, неприкрытая обида, как у детей. Солона всмотрелась в его лицо, желая понять, чем она вызвана, но Каллен тут же отвернулся и машинально потер шею. Внутри него что-то бурлило, но понять, что именно, было нельзя.       — Знаешь, каждый храмовник смотрит по-разному, — продолжала она. — У кого-то во взгляде скука. У кого-то злость. У кого-то разочарование. У кого-то интерес. Иногда даже вожделение — да, да, Каллен, не притворяйся, что ты про такое не знал. И все храмовники, всегда, смотрели на меня сверху вниз. Все они знали, что и как для меня будет лучше. Только на том основании, что они носили котты с горящим мечом, а я — нет.       — Не поэтому! — выкрикнул Каллен и ткнул в ее сторону рукой в темной перчатке. — А потому, что храмовники защищали вас!       Амелл замолчала, удивленная силой его возмущения. Должно быть, он и сам устыдился своей неожиданной вспышки, потому что осекся, покраснел и отвел глаза. И снова потер шею.       — Прости. Я не должен был на тебя кричать. Продолжай.       — Чего я никогда не встречала во взглядах храмовников, так это доброты. Простой человеческой доброты. И прощения. И в твоем взгляде, Каллен, ее тоже не было. Ты смотрел на меня со смесью собачьей преданности и самоуничижения, как смотришь и сейчас. Но с добротой — нет, никогда. В твоих глазах я всегда была виновна или, как минимум, подозрительна. Потому что родилась не такой, как ты. Как это у вас, храмовников, называется? «Безжалостное сострадание»?       Каллен замотал головой.       — Тебе никогда не приходило в голову, что храмовники тоже чувствовали ваши взгляды? — с раздражением произнес он. — Ты, как храмовник, следишь за порядком, наблюдаешь за магами, а маги, в свою очередь, притворяются, что им все равно и демонстративно тебя не замечают. Но вы, маги, следили за нами столь же тщательно.       Она прищурила глаза.       — Справедливо. В игру играют обе стороны. Правда, правила этой игры придумали не мы. И как же смотрела на тебя я?       — Никак, — тихо ответил он и ответил взгляд. — Я для тебя был пустым местом. А ведь я, Амелл, я был... — он на секунду запнулся, бросил на нее тот же — собачий и преданный — взгляд и выпалил: — ...был в тебя влюблен.       — Влюблен? — переспросила она. Тут же спохватилась, что это прозвучало чересчур резко, и постаралась смягчить: — Прости, но я в это не верю.       В глазах Каллена отобразилось такое страдание, что ей стало неловко.       — Но... Почему?       Дыхание Создателя, да сколько можно смотреть на нее вот так?.. Эй, Амелл, успокойся, приказала она себе. Он не виноват в том, что тебя это раздражает. Попробуй объяснить.       — Почему, — повторила она медленно, раздумывая. И ответила вопросом на вопрос: — Скажи, Каллен, какой мой любимый цвет?       Он растерялся.       — Что?       — Какой у меня любимый цвет? — повторила она. — Ну же, это простой вопрос. Или вот: я люблю вставать рано или дрыхнуть до полудня? В пирогах мне нравятся груши или яблоки? Умею ли я петь? Предпочитаю гулять пешком или ездить верхом? Какие заклинания у меня хуже всего получаются? Верю ли я в Создателя, в конце концов?       Каллен молчал. Только смотрел на нее, не понимая. Потом опустил голову. Солона вздохнула.       — Если любишь человека, то стремишься узнать его, — сказала она. — Но ты ведь почти ничего обо мне не знаешь. Все эти годы ты любил свой выдуманный образ. Но не меня, Каллен. Не меня.       Он сидел, не поднимая головы, не шевелясь, и только по поднимающимся и опускающимся плечам можно было понять, что он жив.       — Это было... жестоко, — сдавленно произнес он. — Но я это заслужил.       Когда Каллен наконец встретился с ней глазами, его щеки горели от прилившей крови, но глаза его смотрели уже по-другому — твердо, решительно и гордо.       — Чего ты от меня хочешь? — задал он прямой вопрос.       Она задумалась. Это был тот же самый вопрос, которым задавалась и она сама.       — Чего я хочу... — медленно, растягивая слова, произнесла она. — Наверное, прояснить правила игры. Судьба распорядилась так, что пути Стражей и Инквизиции пересеклись, а вместе с ними — и наши с тобой пути. А теперь Инквизитор решила поставить тебя, храмовника, пусть и бывшего, над нами... Надо мной. И я хочу узнать, будешь ли ты командовать нами так же, как когда-то надзирал за магами, с таким же безжалостным состраданием? Потому что сейчас Стражам нужно не это. Сейчас Стражам нужны доброта и прощение.       Она хотела сказать «как у Алистера», но не сказала. Каким-то шестым чувством осознала, что его в этот разговор приплетать не следует. Этот разговор — между ними двоими.       Каллен развел руками.       — Я уважаю Стражей. В конце концов, я ферелденец, а Стражи остановили Мор, и, если бы не вы, скорее всего, моих родных не было бы в живых. Но Стражи допустили огромную, трагическую ошибку. Ваши маги допустили ошибку. Вы оказались уязвимы и решили прибегнуть к магии крови. Прости, что напоминаю тебе об этом, но это правда!       — Это правда, — как можно спокойнее ответила Амелл, хотя внутри у нее все полыхало. — Мы допустили ошибку.       — Я не буду реорганизовывать Стражей, не буду вмешиваться в ваши внутренние дела и не собираюсь разведывать ваши секреты. Но, прости, вам не нужны доброта и прощение. Вам нужна дисциплина. И приказы сверху.       Этого следовало ожидать, но Солона все равно почувствовала разочарование.       — Ну что ж, — усмехнулась она. — По крайней мере, честно.       Каллен застонал, поставил руки на стол, обхватил голову и какое-то время сидел так молча, не шевелясь. Что внутри него происходило, можно было лишь догадываться, но явно ничего хорошего.       — Амелл, — наконец произнес он тихо, не поднимая головы. — Мне жаль, что ты видишь меня... безжалостным. Но я выполнял свой долг. В Киркволле я допустил много ошибок, но все же я пытался, как мог, служить людям. Я был... напуган и зол. Очень, очень зол. Но в конце концов глаза открылись и у меня. Я учел свои ошибки. Я изменился.       — Правда?       — Правда, — уверенно произнес он.       Сердце забилось в горле, шея и руки вспотели от напряжения.       — Тогда докажи это.       Он наконец посмотрел на нее — больными, беспомощными, почти безумными глазами.       — Как?       — Есть кое-что, о чем ты можешь мне рассказать, — как можно мягче сказала она, чувствуя, как от волнения сбивается дыхание. — О чем я тебя уже спрашивала.       Каллен задумался на мгновение. Затем покачал головой:       — Но мне не о чем тебе рассказывать.       Во рту появилась горечь, и она проглотила ее — вместе с разочарованием, желчью и подавленным криком.       — Ты говоришь так, потому что снова решаешь, о чем мне нужно знать, а о чем не нужно? Или ты и правда не помнишь? И даже не знаю, какой из вариантов хуже, — невесело усмехнулась она.       — Я правда не помню, — твердо ответил Каллен.       Солона вздохнула.       — Что ж. Освежу твою память. Я говорю, Каллен, о моей семье.       — Твоя родители умерли, — быстро ответил он. — Ты сама знаешь.       — Я говорю не про родителей. Ну же, Каллен.       Он молчал и только смотрел на нее.       — София Амелл, — четко, раздельно произнесла она. И тут же две слезы, крупные, как горох, скатились по ее щекам. Она поспешно вытерла их, но появились новые. — Майя Амелл. Мирра Амелл. Томас Амелл. Мои сестры и мой брат. Маги. В киркволльском Круге. Твоем Круге, Каллен.       Слезы все катились и катились, хотя она не рыдала и не всхлипывала; влага появлялась в уголках глаз словно сама по себе, но она почти не замечала ее, потому что внутри, где-то за ребрами, выше сердца, жгло — обидой, гневом, ядом беспомощности... всем тем, о чем она годами молчала и сдерживала внутри, и что теперь — пока еще робко и несмело, слово за словом — выбиралось наружу.       — Я писала тебе не раз, спрашивала о них. И ты ни разу не ответил. Почему? Каллен, что с ними?       Каллен сидел бледный, застывший, остекленевший; только руки чуть дрожали, как дрожали огоньки свеч.       — Что? — горько выпалила она. — Даже теперь, когда Кругов больше нет, ты хранишь тайну? Почему? Думаешь, что это не мое дело? Что я не имею права?       Он молчал.       — Кровь Андрасте! — выругалась она. — Да почему ты молчишь, Каллен? Скажи! Что с моей семьей?!       Он молчал.       Она всхлипнула, отвернулась. Рыдания наконец прорвались, но она тут же взяла себя в руки. Снова посмотрела на Каллена, надеясь на что-то — если не на ответ, то на объяснение... но он молчал.       Ей, пожалуй, тоже больше было не о чем говорить. Ей стало душно, невыносимо, захотелось выйти из этой комнаты. Она встала и подошла к двери. Но на пороге остановилась.       — Знаешь, что самое страшное в Круге? — пустым, усталым голосом сказала она, обращаясь больше не к нему, а к себе. — Не то, что тебя забирают из семьи. Не то, что ты всю жизнь проведешь под замком. А то, что когда тебя не станет, об этом никто не вспомнит. И Стражи такие же. Мы погибаем, стараясь защитить тех, кто не знает о нашем существовании, никогда не поблагодарит, никогда даже не узнает. Но мы всегда решали свою судьбу сами.       Она помолчала.       — Стражи — моя единственная семья. Другой у меня не было и не будет. Я не смогла защитить своих друзей в Круге. Не смогла защитить своих сестер и брата. Но я сделаю все, чтобы защитить ту семью, что у меня есть.       Каллен, по-прежнему ничего не говоря, смотрел на нее с каким-то отсутствующим выражением лица.       Солона усмехнулась, вытерла слезы быстрым решительным жестом, в последний раз огляделась, желая запечатлеть этот момент в памяти. И ушла из кабинета Каллена и из его жизни.       Навсегда.