Он не заслуживает твоего прощения

      Каллена точно парализовало. Он просто сидел за столом не в силах пошевелиться, еле-еле дыша. В голове его крутились одни и те же слова: «София Амелл. Майя Амелл. Мирра Амелл. Томас Амелл. Мои сестры и мой брат».       Он все сидел и сидел, пытаясь понять, как, дыхание Создателя, он мог про это забыть.       «София Амелл. Майя Амелл. Мирра Амелл. Томас Амелл...» Слова Солоны выжигали его изнутри, вызывая целую кучу самых разных эмоций. Боль и разочарование — я всегда был ей неприятен, она всего лишь меня терпела. Негодование — какими бы ни были наши отношения в прошлом, я заслужил уважение! Злость на самого себя — за то, что растерялся, за то, что не задержал Амелл у дверей и не объяснил все.       Надо было догнать ее. Надо было заставить выслушать. Надо было объяснить все. Но как он мог объяснить то, чего сам не понимал?       Как. Он. Мог. Про это. Забыть?       И ответ пришел.       Потому что ему было стыдно.       «София Амелл. Майя Амелл. Мирра Амелл. Томас Амелл...»       Про их судьбу он, конечно, знал. Но не помнил про них. Выкинул эти воспоминания из головы, еще тогда, в Киркволле, как и сотни других воспоминаний. Их было много, этих воспоминаний, этих историй, которые происходили у него на глазах. Истории об Усмирении. Истории о задержании. Истории о побоях и насилии. О контрабанде лириума. О магии крови. О тайных переписках. О сумасшествии старых храмовников.       Не все эти истории были трагичными. Не все эти истории заканчивались плохо. Но в каждой из них было что-то неправильное. Что-то беспокоящее, что-то тревожное, засевшее глубоко внутри, как заноза под кожей — почти не болит, но стоит нажать на это место, и сразу ощущаешь нечто чужеродное.       И Каллен забывал про такие истории. Переключался на что-то другое (благо, дел всегда было по горло), молился, медитировал. Жил так, как будто ничего из этого никогда не происходило.       Потому что, если думать о таких историях, он начинал сомневаться в правильности решений Рыцаря-Командора Мередит. А тогда... тогда казалось, что это самое страшное, что может случиться с ним.       Каллен наконец обрел способность передвигаться и, медленно шагая — в ноги словно налили чугуна, — подошел к окну, чтобы вдохнуть воздуха. За дверью раздался хохот дежурных солдат. Слишком громко. В иное время Каллен бы строго отчитал их, но сейчас не было сил. В горле пересохло, лоб покрыла испарина, мысли путались — но картины из прошлого вставали перед ним ярко и четко, а потому безжалостно.       Он боготворил Мередит. Сейчас Каллен уже мог признаться в этом самому себе. Он боготворил Мередит с той же силой, как сейчас ее презирал. Потому что в ней он нашел самого себя — только в десять раз сильнее. С ней он впервые ощутил себя правым. Ощутил себя сильным. Ощутил себя нужным.       Он все, конечно, знал. Он все, конечно, видел. Но предпочел ослепнуть, оглохнуть и следовать букве закона. Потому что ему было страшно. Он боялся магов, боялся еще раз пережить то, с чем пришлось столкнуться в Кинлохе, а потому делал все возможное, чтобы этого не случилось, — и в своем страхе, своей паранойе, в своем недоверии был фанатичен, страшен и жалок.       И Мередит была такая же. Ослепленная своим страхом, вечными подозрениями и желанием привести весь мир к такому порядку вещей, который ей казался правильным. И если такой мир требовал жертв, Мередит готова была их принести, не колеблясь и не считаясь с последствиями.       Каллену казалось, что он изменился. Что он начал по-другому смотреть на магов. Или — хотя бы — считаться с последствиями. Но так ли это? Где те самые перемены?       Он не доверяет никому. Даже самому себе. Особенно самому себе.       Дыхание Создателя!.. Неужели Солона права?.. Неужели у него совсем нет сердца? Но если у него нет сердца, то как он может служить? Чему он служит? Своему внутреннему голодному зверю?!       Нет, это невыносимо! В висках пульсировала боль, глаза слезились от солнца и холодного ветра, бившего прямо в лицо.       «Ты знаешь, что принесет тебе облегчение, — ласково, приторно пропел голос в голове, но за этой мягкостью легко угадывалась издевка. — Знаешь, что приводит мысли в порядок, знаешь, что прогоняет сомнения и приносит чистоту и радость».       Да. Он знал.       Лириум.       Каллен, однажды решившись прекратить его принимать, много раз проговаривал про себя почему. Слезть с поводка Церкви. Вернуть свою жизнь в свои руки. Вернуть самого себя.       Но сегодня ничего не работало. Сегодня хотелось забыться. Сегодня хотелось ни о чем не задумываться, ничего не знать, ни о чем не помнить.       Он открыл левый нижний ящик стола и достал резную шкатулку с изображением Андрасте. Поколебавшись, открыл ее. Может, это и вправду решение?.. С лириумом жизнь была проще. Не всегда легкой, но всегда понятной. Черно-белой. Здесь мы, здесь они. Есть закон, есть беззаконие. Есть служба и долг, и в них не может быть места чувству.       Каллен взял флакон в руки: железо с узкими вставками из стекла, сквозь которое просвечивала ярко-голубая жидкость, такая притягательная, такая соблазнительная.       Голос в голове расхохотался: «Так и знал, что ты слабак!»       Каллен зарычал и швырнул проклятую шкатулку об стену. Чтоб ей провалиться! Чтобы им всем провалиться...       Шкатулка перелетела комнату, ударившись о дверь. И чуть было не угодила в Инквизитора.       — Дыхание Создателя! — выругался Каллен. Еще не хватало, чтобы его проблемы затронули и Эвелину. У нее самой проблем было больше, чем мабари в королевской псарне. — Прости! Я не слышал, как ты вошла.       Тревельян иронично посмотрела на упавшую шкатулку.       — Я смотрю, тут все под контролем, — саркастически сообщила она. — Но не переживай, наверняка эта штука сама напросилась.       — Практически так и было, — усмехнулся Каллен.       — Я видела, как из твоего кабинета вышла Командор Амелл и выглядела она заплаканной. Сначала я подумала, что это не мое дело, но потом решила уточнить. Нечасто видишь, чтобы Страж-Командор плакал, а командир армии швырялся шкатулками с лириумом.       Каллен сжал губы.       — Мы обсуждали прошлое.       — Прошлое, — повторила Тревельян, словно не верила ни единому слову. — Вот, значит, как. И мне нужно о чем-нибудь знать?       Нет, не нужно. Или нужно? Инквизитор имела право знать об их конфликте, но посвящать ее в детали было излишне. Но Каллену, именно сейчас, в эту минуту, сильно, невыносимо захотелось выговориться хоть перед кем-нибудь. Обвинения Амелл жгли его каленым железом, топили в обиде и ярости, душили стыдом и чувством вины. Ему необходимо было оправдаться. Прежде всего перед самим собой.       Он сел — рухнул — в кресло. Он еще пожалеет об этом. Но...       — Ты как-то спрашивала, что произошло в ферелденском Кругу, — лихорадочно, быстро, почти глотая слова, начал он. — Так вот, слушай.       Тревельян наклонила голову набок, показав, что заинтересована.       — После поражения при Остагаре в Кинлох прибыл Ульдред, один из самых сильных чародеев Круга, с немногими выжившими магами. Собрал совет, поведал о гибели короля и склонял признать регентство тейрна Логейна. Ульдред был на хорошем счету и у магов, и у храмовников, помогал задерживать малефикаров, и к нему начали прислушиваться. Но затем приехала Винн, и хотя ее рассказ про Остагар в целом совпадал с тем, что рассказал Ульдред, она выступила против регента. И тогда Ульдред применил магию крови. Дальше...       Каллен сглотнул. Кровь, чадящий огонь факелов, боль в руках, уставших держать меч и щит, запах лириума, дыма и электричества, Крант, умерший у него на руках, палящий жар от демонов гнева, жестокий и соблазнительный хохот демониц желания, страх, ярость, отчаяние, стыд, стыд, стыд.       — Оказалось, в Кругу было много тайных магов крови, которые давно готовили то ли переворот, то ли захват. И всю Башню захватили демоны и одержимые. Почти все мои братья храмовники были убиты. Рано или поздно должны были убить и меня, но Ульдред решил сначала меня помучать. Меня поместили в магическую клетку. Я не мог выйти из нее. Сколько я там просидел, не знаю, но долго. Все это время демоны истязали меня. Показывали мне видения, которые... Которые...       Выговорить, что он видел, сидя в той клетке, он не смог. Горло сжалось, словно он пытался проглотить огромный комок свалявшейся липкой шерсти. Язык онемел, воздуха не хватало, связки не смыкались.       — Меня поддержали моя вера и желание служить, — вымолвил он наконец. — Мне казалось, что если я приношу пользу, если продолжаю выполнять свой долг, мои страдания и страдания других не напрасны. Но после этого я стал другим. И когда я приехал в Киркволл...       Он замолчал.       — Я стал бояться магов. Сторониться магов. Не доверять им. Не слушать их. На самом деле я хотел... наверное... отомстить. Отомстить я не мог, по крайней мере, не напрямую. Но мог ослепнуть и оглохнуть, не видеть ничего, что вокруг творилось, и фанатично верить Мередит. О, как я в нее верил...       Виски болезненно пульсировали, глаза слезились, а перед внутренним взором проносились воспоминания. «София Амелл. Майя Амелл. Мирра...» Нет. Об этом думать он сейчас не будет.       — Иногда мне приходит мысль: может, я просто нашел в ней такого же сломленного? Потому что она тоже боялась магов. Заслонялась, как и я, словами о высшем служении, словами о безопасности — и я благодарно ловил каждое слово, лишь бы не задумываться о собственных намерениях. Но на самом деле она тоже боялась магов и ненавидела их. В глубине души я всегда это знал. И, в конце концов, ее страх привел ее к безумию.       — Я помню, ты говорил, что разочаровался в Ордене, — сказала Тревельян. Выражение ее лица было спокойно-бесстрастным. О чем она думала, понять было нельзя.       Каллен хмыкнул. Во рту пересохло — от воспоминаний или от абстинентного синдрома, а может, и от того, и от другого вместе.       — Разочаровался в Ордене? Да, это правда — но это только десятая часть того, что творилось. Круг магов был уничтожен. Церковь взорвана. Владычица Церкви погибла, а с ней сотни невинных жителей. По всему Тедасу маги и храмовники сорвались с цепи. Одни устали быть притесняемыми, вторые были не готовы посмотреть правде в глаза, а те, что были готовы, сорвали с себя котту с горящим мечом и отказались от обетов. Я тоже сорвал. Я давал клятву защищать и оберегать от опасностей магии. Я не давал клятвы поддаваться безумию и развязывать новую войну.       — Ты отказался от лириума, чтобы вернуть контроль над своей жизнью, — задумчиво произнесла Тревельян. — Чтобы твои выборы принадлежали только тебе. Чтобы ты мог и дальше... как ты сказал... защищать и оберегать.       Каллена пробил нервный, горестный смех. Он широко раскинул руки — так делают дети, когда со смехом сдаются в дружеском поединке.       — Да ты посмотри на меня! Контроль над жизнью? Я похож на того, кто хоть что-то контролирует?       — Каллен...       — Замолчи!       В груди клокотали горечь, гнев и уязвленное самолюбие. Если она его сейчас пожалеет, он возненавидит ее до конца своих дней. Если он плох как командующий, он примет отставку. Но жалеть его — означает признать, что он слаб, а этого Каллен не перенесет. Нет. Только не от нее.       Но он знал, что снова сделает его сильным.       — Я должен снова начать принимать лириум, — решил он. — Это в интересах Инквизиции.       Тревельян уставилась на него так, будто он сказал, что проглотил змею.       — А-а, — протянула она, и в этом звуке слились тысячи ядовитых капель. — Значит, вот как. Тебе стало трудно, и ты тут же отступился. Хорош командир, нечего сказать. С таким хоть куда, хоть в траншеи, хоть под магический огонь. Кремень, а не солдат!       Каллен аж задохнулся от несправедливости. Если обвинения Амелл были похожи на каленое железо, то издевка Тревельян — на хлыст, рассекающий кожу.       Это вовсе не «трудность»! Разве она не видит? Командующий армией должен иметь холодную голову и горячее сердце, он должен знать, что делать, и знать почему. А у него... А у него все наоборот: горячая, раскалывающаяся от боли голова и холодное, давно онемевшее сердце.       Амелл была права. Он никогда и никого не любил, кроме своих выдуманных образов. А если его ведет не любовь, то, значит, страх. И рано или поздно — Каллен похолодел, но вдруг понял, что так и есть, — рано или поздно он закончит, как Мередит.       — Каллен, приди в себя! — Инквизитор по-прежнему смотрела на него так, словно он бредил наяву. Впрочем, отчасти так и было. — Мне жаль, что тебе в прошлом пришлось пережить страшное. Но прошлое это прошлое. Не тащи его за собой.       Он уже хотел было возразить, дать волю своему гневу и недовольству, но тут голос в голове, голос его стыда, насмешливо прошептал на ухо: «Какой ты жалкий, побитый, трусливый щенок. Разбил коленку в канаве и рыдаешь в три ручья. Самому-то не противно?»       Противно. Еще как противно.       — Ты, как Инквизитор, должна сомневаться во мне, — жестко отрезал он. — Жизни многих зависят от наших успехов и побед. И командующий Инквизиции должен пребывать в полном рассудке и здоровье, чтобы отдавать все свои силы на борьбу с общим врагом. Я должен отдавать не меньше сил Инквизиции, чем когда-то отдавал Церкви. Ты не должна подтирать мне сопли. Ты должна спрашивать с меня и чем жестче, тем лучше.       — Давай, расскажи мне, что я должна, а что не должна, — грубо, насмешливо и нарочито громко отозвалась Тревельян.       Каллен сглотнул. Инквизитор, видя, что он ничего не отвечает, разозлилась еще больше. Она приблизилась к нему вплотную, шагая быстро и тяжело, чуть нагнувшись вперед. Сейчас от нее исходила настоящая опасность — именно так выглядели маги, готовые в следующую секунду применить заклинание для атаки. Кому-кому, а Каллену это было известно как никому другому.       — Я спрошу у вас это ровно один раз, Командор, — четко и жестко произнесла Тревельян. — Ровно один раз, и больше ни одного. Способны ли вы сейчас управлять армией?       В Каллене шевельнулось что-то вроде профессиональной гордости. Чувство долга возобладало над жалостью к себе. Может быть, он сейчас не в лучшей своей форме, но он способен командовать солдатами даже на смертном ложе. В этом он был уверен.       — Да, Инквизитор.       Каллен не заискивал, не упрашивал, а просто сказал правду — и одно это придало его голосу силу и уверенность. Те силу и уверенность, которые он сам, может быть, и не ощущал.       — Значит, продолжайте делать то, что делали до этого. Но без лириума. Вам понятно?       — Понятно, Инквизитор.       Сейчас она напоминала ему Мередит: та, когда отдавала приказы, тоже говорила вот так — низким голосом, энергично, на грани злости. Каллену это даже отчасти нравилось. Когда отдают приказы, жить легко: не приходится задумываться о решениях и моральных дилеммах, об этом за тебя подумают другие. Твоя задача — неукоснительно выполнять требования начальства, ни больше, ни меньше.       Жизнь проста, когда ты — рядовой.       — Понятно? Или мне стоит изложить мое требование письменно? — продолжала допытываться Тревельян.       — В этом нет необходимости, Инквизитор, — отчеканил Каллен.       Эвелина немного смягчилась, расправила плечи и продолжила другим тоном:       — Наши солдаты, каждый из них, приносят жертвы. Каждый день, каждый час. Ради победы. И самое меньшее, что они заслуживают, — чтобы их командующий хоть немного постарался. Ты согласен со мной?       — Согласен, Инквизитор.       — Подумай вот о чем. Отказываясь от лириума и поводка Церкви, ты хотел вернуть контроль над своей жизнью. Ты хотел начать жить с чистого листа. И Инквизиция может стать таким новым началом для тебя. Если захочешь.       Вернуть контроль. Начать жить заново. Да, Каллен этого хотел — но теперь был не уверен, что это вообще возможно. Сколько лет его преследуют кошмарные воспоминания? Сколько лет он живет в стыде за себя?       — А можно ли отпустить прошлое? — с сомнением спросил он. — Разве оно отпускает?       — Можно, если захочешь. Не забыть, не отречься, но отпустить — можно, — убежденно сказала Тревельян. — Нельзя забыть то, что было. Но можно снять с себя груз вины. Признать то, что произошло, отпустить и простить себя. Можно помнить о прошлом, но более не тяготиться им.       Груз вины. Каллену представился огромный валун, величиной с деревенскую церковь, который прикован к его шее цепью. Раньше Каллен верил, что стоит ему начать новую жизнь, как этот валун исчезнет навсегда, но теперь начинал понимать, что это невозможно. Прошлое всегда будет с нами, что ни делай. Но что, если можно расковать цепь, поставить валун рядом и перестать его таскать с собой?       Тревельян ушла, а Каллен еще долго стоял, глядя в никуда, размышляя о ее словах.