Включи

      Чонгук медленно открывает глаза, моргает несколько раз. Взгляд сфокусировать не удается. Виски периодично простреливает болью, в ушах непонятный гул. Все тело отзывается тупой болью настолько сильно, что в пору думать в каждое его сухожилие вбили по раскаленному гвоздю. Перед глазами все настолько расплывчато, что Чонгук не сразу понимает, где находится. В помещении он один, это нисколько не радует, но дает достаточно времени на то, чтобы осмотреться. Через какое-то время, когда сознание немного проясняется, Чонгук понимает, что связан. Его руки, ноги и шея крепко привязаны к большому железному стулу, внешне напоминающий тот самый электрический стул. Не сразу до него доходит, что веревки почему-то жгуты. Он мычит сквозь сжатые зубы, но сделать ничего не может. Гук оглядывается и понимает, что находится в сыром и грязном подвале собственного дома, где он не убирался уже несколько лет. Но на его удивление в подвале было не настолько грязно, как он мог себе представить. Вероятно, тут кто-то основательно прибрался, выметая всю грязь и пыль, прежде чем запереть там Чона. От мыслей о том, что кто-то позаботился о нем, хоть и в таком мерзком контексте, Чонгук улыбается. Если кто-то потрудился вычистить всю пыль и мусор, чтобы Чонгуку лучше дышалось, то ему определенно нечего опасаться. Он в относительной безопасности, хотя ему, собственно, наплевать. Шею неприятно стягивают прочные веревки, пошевелиться практически невозможно. Чон с трудом поворачивает голову из стороны в сторону, стараясь хоть немного размять мышцы. Проходит несколько минут, и вдалеке послышались шаги. Кто-то шагал невесомой походкой, прямиком к двери подвала, изредка пиная мелкий гравий под ногами. Звук стал различимее и вскоре большой, слегка заржавевший шпингалет на двери, скрипнул. Средних размеров деревянная дверь с железными прутьями поперек отварилась. Из-за двери, сверкая своей ярко-рыжей макушкой, показался Чон Хосок. Его лицо было хмурым. Брови сведены к переносице, образуя складку между них. Слегка розоватые губы сжаты в плотную линию. Он выглядел серьезным как никогда, настроен решительно, казалось, он обдумывал нечто значимое, и все происходящее вокруг него не имело значения. Да, это действительно было значимо. В его мыслях крутился его младший брат. Он уже несколько часов раздумывает над его судьбой. Будет ли правильно удерживать его? Возможно. Будет ли гуманно лишать его жизни на несколько десятков лет. Возможно, он этого заслужил. Есть ли другой путь решения? Определенно. Хоуп поднимает глаза на Чонгука и едва улыбается. Таким Хосок его не видел очень давно. Болезненно бледным, с влажным от пота лицом, с нездоровым блеском в глазах. Конечно, его кожа с момента превращения стала слегка светлее, разгладилась, ушли все раны, подростковые прыщи, но это другое. Гук был слаб, истощен и голоден. — Проснулся, наконец-то, — воскликнул рыжий. Он поспешными шагами обошел брата, вставая у него за спиной. Его руки потянулись к веревкам и, едва коснувшись пальцем жгута, тут же отдернул. Жжет, это хорошо. Это значит, ни придется звать Юнги, чтобы тот сменил веревки. Чонгук тем временем молчит, жует губу, обдумывает что-то. — Сколько я спал? — спрашивает брюнет тихо. Говорить удается с трудом. Хосок усмехается, смотрит куда-то в стену, а после переводит насмешливый взгляд на брата. — Почти три дня, Аврора, — смешок. Повисает недолгое молчание. Снова. Хосок что-то напевает себе под нос, раздражая Гука назойливым мотивом. Чонгук, опустив голову, разглядывает испачкавшиеся брюки. На них была пыль и какие-то пятна неизвестного ему происхождения. Возможно, это слюна вперемешку с грязью или кровь. Чувствовал себя Чонгук, мягко говоря, отвратительно. Голова кружилась, в глазах рябь из разноцветных точек. Почти все мышцы затекли от долгого пребывания в одной позе. Гук с трудом напрягает память, вспоминает события трехдневной давности. Он помнит школьные танцы. Помнит, как Юнги ему врезал. Помнит, как лежал на скамье на школьном дворе, думая о прошлом. Помнит Джина, как тот рассказал ему, что Тэхен увидел укусы. Помнит, как вышел из себя, помнит, как вонзился в шею Сокджина, а дальше… Помехи, как в старом телевизоре. — А ты умнее, чем я думал, братец. Напоил мою игрушку вербеной, чтобы я отравился, — с издевкой говорил Гук. Ему ничуть не страшно, он с улыбкой на лице готов принять смерть. Для него и это все игра. Веселая такая, с кучей трудностей, которые он с легкостью преодолеет. Ему будет больно? Его этим не напугать. Ему подпортят личико? Заживет. Будут рассказывать грустные истории из прошлого? Это в прошлом. — Люди — не игрушки, Чонгук, — Хоуп оперся рукой о спинку стула рядом с головой брата. — Они существуют не для твоего удовольствия. Хосок злится. Ему противно от слов брата. Он сам был когда-то человеком, до сих пор помнит то чувство. Чувство беспомощности перед более сильным существом. И как Чонгуку удается сохранять такое безучастное выражение лица? Ему все равно? Да. — Конечно же для этого! — почти радостно воскликнул Гук. — Они будут тем, чем я захочу. Хосок хмурится, с силой сжимает поверхность стула. На секунду ему кажется, что вся эта затея с вправлением Чонгуку мозгов была паршивой. Чон младший весело хмыкает, поднимает голову и снова оглядывается по сторонам. — Ты собираешься меня вечность тут держать? Я голоден, между прочим, — Гук почти смеется, ну, или по крайней мере пытается не выдать своего беспокойства. Что-то во взгляде Хосока заставляет внутри него бешено сжиматься и скручиваться от страха. Почти как в детстве, если ему удавалось избежать наказания от отца, то старший брат никогда не спускал ему с рук оплошность. Он тут один. С братом и, возможно, что с Юнги. И ему неизвестны их намерения. От них можно ждать любой подставы. Сейчас они угроза для чонгуковой жизни и он будет бороться. Чонгука одолевают противоречивые чувства. Ему хочется вырваться на свободу, убить человек десять, а после вырвать сердце братцу и Мину. Но в тоже время до дрожи в ногах хочется поиграть в игру, где старший братец любезно предоставил отведенную ему роль. Как же поступить? Найти способ сбежать или притвориться пай-мальчиком и играть по чужим правилам? Сложный выбор. Мозг соображал туго. Нехватка крови, практически животный голод, вызывающий первобытные инстинкты, сказался на его здравом мышлении. Он изо всех сил старался выглядеть как можно увереннее, не показывать своих слабостей такому близкому и родному человеку, знает ведь, этим непременно воспользуются. — Вечность… — многозначительно тянет Хо. — Было бы неплохо. Но у меня на тебя другие планы. Хосок запускает ладонь в волосы брата и слегка ерошит темные пряди. Они мягкие и идеально чистые, будто он только что из душа, хотя на самом деле провел в грязном и сыром подвале почти трое суток. Чонгук от этого жеста слегка морщит нос. Хоуп заставляет чувствовать себя ребенком, это раздражает, это унизительно. — Не желаешь поделиться? — Гук мотнул головой в сторону, скидывая руку брата, насколько это возможно в его положении. Но Хосок не особо желал продолжать этот цирк. Если Чонгук хочет, чтобы ему раскрыли карты, пусть так и будет. Хоуп хмыкает едва заметно и прямо смотрит на брюнета. Осматривает его измученное лицо, шею, блестящую от пота, и ухо. За место увесистой серьги в правом ухе была пустота. Юнги постарался. Наверняка Чонгук еще этого не заметил, так как руки его связанны, и возможности дотянуться до мочки уха у него нет. Ну что ж, внезапная солнечная ванна будет сюрпризом для него. — Ну, сперва я хотел иссушить тебя и спрятать в какой-нибудь склеп лет эдак на пятьдесят. Но потом Юнги предложил кое-что поинтересней, — Хосок замолкает ненадолго и, сложив руки за спиной в районе поясницы, принялся неспешными шагами обходить брата, привязанного к стулу. Рыжий делал настолько медленные шаги, что казалось, будто весь мир начал двигаться быстрее. Он наступал на пятку и медленно перекатывал ступню к носку. Чон Хосок вновь оказался за спиной Чонгука и, оглядев его затылок, улыбнулся. Но брюнет не мог разглядеть его улыбки. Широкой такой, что аж ямочки виднелись. Это было что-то вроде сожалеющей улыбки, возможно, таким образом он просил прошения у брата и у Всевышнего, если он существует, ибо сейчас он готов пойти на крайности, дабы вернуть Гуку человечность. — И что же такого придумал этот «Мудрец»? — язвит Гук. Хосок продолжает молчать. Он повернулся спиной к Чонгуку и стал вглядываться в железную ставню на окнах. Они не пропускали ни луча света, поэтому Чонгук до сих пор не заметил пропажу драгоценной ему серьги. Со скрипом Хосок отварил затвор. За толстым слоем железа показались старинные чугунные жалюзи, отлитые чуть меньше сотни лет тому назад. Они работали довольно примитивно от небольшого рычага на стене. От влаги жалюзи слегка заржавели, но это не мешало им работать так же прекрасно, как и много лет тому назад. После довольно длительной паузы Хосок, опустив одну руку на рычаг, в последний раз вымученно улыбнулся. И как только с его уст слетело тихое «Это» — в ответ на вопрос Чонгука, Хоуп дернул рычаг вниз. Лучи яркого полуденного солнца коснулись спины и оголенной шеи. Меньше секунды ушло на то, чтобы Чонгукова глотка разорвалась от крика. Мощного. Громкого. Полного боли.

***

      Юнги сидел на диване в огромной гостиной дома Чонов. Хосок меньше пяти минут назад ушел проведать Чонгука и, возможно, потревожить его мирный сон. Почти три дня он не выходит на улицу. Почти три дня он не ходит в школу. Все, что ему нужно сейчас, есть в стенах дома, а школа ему не особо нужна. Хотя на довольно скучных уроках было бы все же веселее. Там хотя бы есть что послушать. Он сидел чаще всего за последними партами, где все и всех видно. На особо скучных лекциях Мин вслушивался в тихие голоса своих одноклассников, что шепотом выясняли отношения прямо на уроке или делились самым сокровенным — это касается девочек. Иногда рассказы о том, как Вонхо трахнул очередную «горячую штучку» — Юнги в этом не сомневается, — были куда интереснее монотонного бубнежа преподавателя. Сидеть просто так и ничего не делать становится скучно. Будь Хоуп тут, он рассказал бы что-то интересное. Например, про его пребывание в Новом Орлеане и про стычку с вампирами из Французского Квартала. Кто бы мог подумать, что всего за несколько лет, что Юнги не бывал там, один утырок, его давний товарищ и собутыльник, но на деле тот еще мерзавец, бабник и оболтус, взойдет на «престол», и каждый день будет совершенствовать свою форму правления как монарх? Да, собственно, никто. «А ведь ему даже сотни нет», — думает Юнги и, устало вздохнув, поднимается с насиженного места. Мин широкими, но ленивыми шагами пересекает гостиную. Поднявшись по трем ступенькам на небольшой подиум, перед Юном предстал вид на относительно скромную библиотеку. Небольшое собрание книг разного времени покоились на полках. Юнги был уверен, что большинство томов, невзирая на свой возраст так и не были прочтены. Столь малое количество экземпляров несравнимо с библиотекой при Гарвадском Университете, где когда-то Юн получал очередное высшее образование. Книги на полках были абсолютно разные. Маленькие, большие, совсем новые и ужасно старые. Его внимание привлекла маленькая книжонка в потрепанном черном переплете, кажется, даже не из этого столетия. На ней не было надписей, конечно, возможно, они стерлись под натиском времени, но это другое. Их тут изначально не было. Юнги осторожно вынимает хрупкий предмет и принимается его рассматривать. Все тот же черный кожаный переплет без каких либо надписей. И... шнурок? Он был частью обложки и заложен меж страницами как закладка. Мин аккуратно открывает книгу в месте закладки и вглядывается в шрифт. Каждая буква в слове выведена вручную. Создатель рукописи определенно вкладывал всю душу в выведение изящных завитков каллиграфического почерка. Брюнет раздумывает еще секунду, а потом так же аккуратно перелистывает страницы. Не вчитываясь в текст, Юнги пролистывает пару тройку листов, а после натыкается на дату, выделенную заглавными буквами. «4 мая 1899 года». Что-то щелкает в его голове и в одну секунду книга оказывается открытой на форзаце. Там стояла еще одна дата и одно единственное имя: «1 января 1899 года. Чон Чонгук» — гласила надпись. «Это дневник», — сам себе говорит Юнги. Ноги сами несут его к дивану, он даже не смотрит на дорогу, споткнуться все равно не сможет. Юнги приземляется на мягкий диван и усаживается по-турецки, разместив книгу между ног. Длинные пальцы на автомате перелистывают страницы, пока глаза не натыкаются уже на знакомую дату. «Хорошо ли топить горе в крови людской?», — читает Юнги мысль Чонгука. — «Который день я просыпаюсь в чужой крови с женщинами, которых не помню. Каждый божий день я вступаю в сражение с монстром внутри меня и каждый божий день проигрываю. Господь, почему ты покинул меня? Почему оставил жить такой жизнью? Почему заставляешь цепляться за свое существование? И так много грешил, знал бы ты. Я погубил столько невинных душ. И опозорил семью. Предал брата. Заслуживаю ли я прощения? Только ты, Всевышний, сможешь простить меня, потому что собственного прощения отныне мне не получить. Но может ли меня простить брат? Он так гневается, ненавидит меня. Я отнял у него смысл жизни, отнял смысл своей жизни. Способен ли Хосок на столь благородный поступок, как прощение моей души? Заслуживаю ли я его прощения, Господь?», — Юнги отрывает глаза от текста. Слишком много непонятного. Неужели случилось что-то настолько ужасное, что Чонгук просил прощения у Бога? Мин пролистывает несколько страниц назад. И, найдя дату «28 апреля 1899 года», начинает читать. «Ее нет уже три дня. Отец отнял ее три дня назад. Убил ее на наших с Хосоком глазах. Заколол и оставил ее тело медленно высыхать, покрываться черными венами ее белесую кожу подобно паутине. Меня все еще преследует взгляд ее безжизненных глаз, то, как она безмолвно просила о помощи, задыхаясь, пытаясь вздохнуть лишний раз. Аннабель дала мне и Хосоку новую жизнь. Бесконечную. Но я не смогу прожить ее без нее, зачем мне жить так долго, если рядом не будет ее? Думает ли Хосок так же? Думает ли сейчас он?», — Юнги снова поднимает глаза. Многое стало проясняться. Мин прокручивает в голове события, пытается сопоставить их с тем, что уже знает о прошлом Чонгука и Хосока. Вообще-то эта история вообще не стыкуются с теми пазлами, которые он имел. «22 апреля 1899 года», — читает Мин. — «Сейчас вот-вот светает. В доме наконец-то воцарилось молчание, но это пугает меня. Тишина давит похуже воды на уши в наполненной ванне. Всю ночь я слышал заливистый голосок Анны. Она умоляла Хосока дать ей больше, умоляла не останавливаться. И как же непристойно жаждать очутиться на месте брата, отнять любимую женщину, дать ей то, чего бы она ни попросит. Но как же мне привлечь внимание этого ангела, если она столь увлечена братом моим? Это за гранью моего понимания». Юнги переворачивает страницу и снова утыкается в рукопись. Запись от двадцать третьего апреля. «На рассвете снова нашли несколько убитых людей. Их тела, да упокоит их души Господь, были истерзанны. Все как один бледны и обескровлены. Отец вновь подозревал Анну. Хорошо ли винить самую чудесную девушку во всех этих мерзких смертях? Посему, я пришел в кабинет отца и попытался объяснить, что это вовсе не она убийца. Отец мне добро улыбался, говорил, что прекрасно понимает, даже сослался на страх, нагоняемый горожанами. Люди воистину теряют рассудок в погоне за демонами ночи. Но Аннабель не демон, она божий дар, ангел, не иначе. Ее изящно бледная кожа, белоснежные кудри и ослепительно прекрасные серые глаза не могут принадлежать убийце». Новая запись датирована двадцать четвертым апреля. Мин Юнги с интересом начитает читать. «Отец стал скрытным. Он все чаще запирается у себя в кабинете с Господином Ли и Чхве. Они обсуждают нечто важное в стенах тесной комнаты с большим дубовым столом. О чем же они говорили? Я несколько раз пытался разузнать, выведать заветную тайну, но ничего не вышло. Они усердно прятали что-то, прекращали говорить всякий раз, когда я стучал в дверь. Неведение ужасает меня. Страшно жить в доме с человеком, который не доверяет тебе. Страшно потерять все то, к чему привык». Юнги вздыхает и переводит взгляд на другую страницу. Записи на ней сохранились хуже. Рука Чонгука дрожала во время написания, красивейший почерк с элегантными завитками превратился в детские каракули. Некоторые слова удавалось разобрать с трудом. Черные чернила, коими был написан текст, поплыли от капель соленых слез. Их было настолько много, что Мину думается, Чонгук писал это не сдерживая слез. Каждое слово пропитано чувством, горем. «25 апреля 1899 года», — и пара капель слез. — «Анны не стало. Отец ворвался в мою спальню и с особым усилием и ненавистью оттащил ее. Аннабель пала на пол, пыталась прикрыть нагое тело. Она кричала, молила остановиться, но отец не слушал ее. Я не мог пошевелиться, страх пронзил мое тело, окольцевал, мешая двигаться. Время будто замерло. Я видел, как отец вынимает из внутреннего кармана фрака кол. Видел, как он заносит его для удара. Видел, как горели его глаза, горели ненавистью к беззащитной женщине. Но не мог и рукой двинуть. Видел, как Хосок вбежал в спальню. Видел его глаза полные ужаса и непонимания. Анна смотрела на меня, когда отец вогнал кол ей в грудь. Видел хрустальную слезинку, скатившуюся по ее виску на пол. Видел гнев на лице брата. И это было худшее, что мне доводилось увидеть. Хосок на нечеловеческой скорости подлетел к отцу, откинул его в сторону, начал душить, приговаривая «Ты сдохнешь вместе с ней. Ты сгниешь в безымянной могиле», а Анна больше не двигалась. Глаза ее стали мертвыми, пустыми. Она продолжала смотреть на меня, а я не мог ничего сделать». Был небольшой отступ примерно в три сантиметра, а потом текст вновь приобрел опрятный вид. «Мой брат меня презирает. Отец мертв. Анна мертва. Я мертв внутри. Как же мне жить? Хосок исчез сразу после смерти отца. Он оставил его тело в моей спальне, припертым к стене. Хосок посмотрел на меня, и его взор пронзил мне сердце. Я уверен, что прежде не испытывал такого чувства. Его взгляд был полон отвращения, горечи и ненависти ко мне. Это я во всем виноват, брат. Только я. Сможешь ли ты простить меня?» Юнги бережно закрывает дневник и отводит взгляд. Моргнув несколько раз, он попытался сбросить пелену, застилающую глаза. Из головы не выходят картинки, что он представил себе. Это действительно так ужасно. Хосок прежде не рассказывал о том, что случилось. И теперь Мин понимает почему. Может быть, его до сих пор грызет совесть. Возможно, он не может простить себя. Юнги понимает его. Понимает то, как тяжело жить с этим. Юн живет долго, достаточно для того, чтобы начать понимать людей. Понимать, какие эмоции они испытывают, понимать, какие слова поддержки они хотят услышать. Но с Хоупом такого не было. За много лет дружбы он ни разу ни показал, что на его душе висит огромный якорь прошлого. Ни разу не дал усомниться в правдивости своих слов. До этого момента. Много лет тому назад Хосок рассказывал Юнги о его превращении. О том, что был влюблен в девушку европейской наружности, о том, что она была влюблена в Чонгука, но продолжала спать с ним, потому что ей этого хотелось, а Хосок не мог отказать. Но она обратила их вместе. В один день. А потом… Хосок сказал, что ее убили. И на этом все. Разноцветная мозаика, выполненная в абстрактном стиле, начала приобретать ясные очертания. И если раньше разобрать, что именно изображено на стеклянном витраже его мыслей не представлялось чем-то реальным, стало более чем понятным. Как в ясный день озарилась, раскрасилась еще более яркими красками, приобрела смысл. Все встало на свои места. Каждый фрагмент причудливого узора. Отец Чонгука и Хосока подозревал Анну, был абсолютно уверен в том, что она демон ночи, иначе бы он не занес оружие над беззащитной женщиной. Но она была слишком идеальной для девушки, слишком умной для своего юного возраста. Юнги прекрасно знает то, как это работает. В конце восемнадцатого века всем приходилось держать ухо востро. Все всюду сыпали легенды и распускали слухи о кровожадных демонах ночи. На вампиров устраивали охоты, их отлавливали и убивали. И дай Бог если просто колом в сердце. Быстро и почти безболезненно. Юнги становился свидетелем ужасных, медленных и мучительных смертей, перед наступлением которых вампира пытали. Тогда-то и начала прогрессировать медицина. Но единственное, что остается непонятным Юнги, это то, что Анна не стала защищаться. Или быть может она хотела смерти? Юнги этого не узнает никогда. А Чонгук просил прощение перед Богом и Хосоком за то, что ненароком выдал секрет любимой женщины. Он доверял отцу и не мог предположить, что тот может убить любовь всей его жизни. А Хосок… Он был убит горем. Не мог принять случившееся. А Чонгук винил себя. Только себя. Юнги всегда, когда уходит в себя, начинает усердно вслушиваться в окружающие его звуки, это делало его спокойнее, заставляло чувствовать себя в безопасности. Мин не понимает что происходит, он пялился в одну точку куда-то рядом с камином и тут внезапно раздался дикий вопль. Юн вздрогнул от неожиданности. Мин был встревожен громким звуком, но быстро понял, откуда он доносится и кто его издает. Быстро поднявшись на ноги, брюнет поспешил к лестнице в подвальное помещение, оставив книжонку в потертом кожаном переплете полную секретов, чувств и эмоций, валяться на диване. «Игра началась, Чонгук-и», — на его устах.