Включи

      Глоток за глотком, стакан за стаканом, и сознание медленно, но уверенно уплывало от Юнги. Он все больше стал походить на растаявшую зефирку, постепенно растекаясь на диване в объятьях Чон Хосока. Еще минуту назад они о чем-то беседовали, очень тихо, но достаточно слышно им двоим. Сейчас в гостиной сидят четверо. Пока что никто не спешил начать новый разговор. Чонгук молча накачивал себя алкоголем, а Тэхен просто наблюдал за этим, искоса поглядывая на собственный стакан, так и не решаясь притронуться к нему. Вид слегка захмелевшего Чонгука дурманит. То, как он время от времени отстукивает ритм по стенкам стакана притягивает взгляд. — Чонгук-а, а тебе не будет много? — пьяно интересуется Юнги. Чонгук на это лишь фыркнул, залпом допивая оставшуюся жидкость в стакане. Он со стуком приземлился на низкий столик. Юнги вздрогнул в объятьях Хоупа. — Кто бы говорил, — Чонгук сузил глаза, косясь на Мина. — Таким пьяным я не видел тебя, кажется с… Юнги встрепенулся, оглядываясь по сторонам, будто взглядом ища кого-то. Но в гостиной было лишь четверо, и никого более. Брюнет устало выдохнул и потряс головой, смахивая упавшую на глаза челку. — С восемьдесят девятого, — закончил за Чонгуком Юнги. Хосок успокаивающе поглаживал его плечо, нашептывая на ушко какую-то несуразицу и пьяный бред. Сейчас их разум плотным слоем покрывал веселящий туман, а по венам разливался алкоголь. Тэхен наблюдал за ними без слов, и с каждой проведенной минутой в их компании, дивился все больше. Сейчас Юнги вовсе не похож на вампира, у которого за плечами больше трех столетий жизненного опыта, ровным счетом, как и братья Чон. Они выглядят как подростки, повеселевшие от алкогольного опьянения, и со всей серьезностью им можно дать не больше двадцати лет. Тэхен чувствовал некое напряжение, находясь в тишине, но был вынужден молчать, не решаясь нарушить уютное молчаливое спокойствие, царящее в кругу трех вампиров. И он несказанно обрадовался, когда Юнги пришел к стадии «пьяных бесед, которые на утро вряд ли кто-то вспомнит». — Ой, да ладно, — воскликнул Хосок, вскидывая руки вверх. — Чуть больше месяца назад, он звонил мне и умолял привезти ему бурбон! — Чон хохотнул, отсаживаясь от Юнги чуть поодаль на другой конец дивана. Юнги насупился и стал прожигать Хоупа убийственным взглядом. Тени, от тускло горящего камина, играли на лице. От его глаз было невозможно укрыться, и как только Хосоку удавалось сохранять улыбку на лице? Тэхен в тысячный раз пожалел, что взглянул на Мина. Его в ту же секунду обожгло ледяным пламенем. Тэхен горько усмехнулся, когда представил насколько был пьян Юнги месяц назад. «Выпил одиннадцать литров бурбона» — вспомнилось ему. Ким аккуратно принюхивается к напитку в стакане. Пахнет спиртом и какими-то пряностями. Не сказать, что он симпатизирует этому аромату, но и желудок не выворачивает наизнанку. Тэхен делает первый глоток, держит немного жидкость во рту, и сморщившись от горечи, быстро проглатывает. В горле, в пищеводе, а после и в желудке приятно потеплело, вызывая легкую дрожь. Тэхен принял более открытую позу, давая понять всем, что вроде как освоился и готов поддержать любой разговор. Чонгук тоже был вполне себе расслаблен, наблюдая за жизнерадостным Хосоком — читать, как «упитым в хлам». Юнги был мрачнее тучи, и, кажется, вовсе потерял интерес к чему-либо. — Мне кажется, вы двое перепили, — Тэхен показывает рукой, той самой в которой держит стакана, на Хосока и Юнги. — Наутро вам будет плохо. Хосок начинает смеяться. Очень громко, надрывисто, периодически переходя на свист от нехватки кислорода в легких. Юнги тоже захохотал, но его смех не казался оглушительно громким, он не смеялся до изнеможения, до свиста и болей в мышцах. Его смех звучал мелодично, и на фоне хосокова, едва слышно. Тэхен почувствовал как его щеки залились румянцем, и непонятно от выпитого или от смущения и непонимания причины столь дикого приступа смеха. — О, нет, дорогуша, — начал в своей излюбленной манере Хосок, едва оправившись от приступа смеха. — Нет никакого похмелья. Похмелье — только для людей. Тэхен не сразу вразумил, о чем тот говорит, но видя серьезное лицо Чонгука, и виноватое Юнги, понял, что Хоуп не шутит. Мин застенчиво-пьяно улыбается, накручивает передние пряди волос на палец и немного краснеет. — Окей, что еще я не знаю? — Тэ снова делает глоток, и снова морщится. Чонгук чувствуя назревающую беседу, уселся поудобнее. Упер локти в колени и приготовился слушать и отвечать. — Ты уже знаешь, что нам вредит вербена и солнце, но у нас есть кольца, — Хосок и Юнги будто сговорившись, синхронно продемонстрировали свои кольца. — Которые нас защищают, — в один голос сказали Юнги и Хосок. — Еще ты знаешь, что мы быстрые и можем внушать людям, имеем отличный слух, что же еще... — Он остановился, задумчиво поглядывая на свой стакан, и думал до тех пор, пока Чонгук не решил встрять в разговор: — Сила. Мы очень сильные. Юнги хихикнул, а потом сжал в руке стакан. Он затрещал и спустя секунду раскрошился в его ладони. Остатки выпивки, вместе с осколками и каплями крови, упали на пол. Хосок, малость, погрустнел, понуро глядя на битое стекло, которое когда-то было красивым стаканом. Тэхен был потрясен и по нелепой людской привычке хотел было кинуться к Юнги и посмотреть, не глубока ли рана, но видя то, как спокойно брюнет отряхнул руки от мелкой крошки стекла, и обтер ладони об обивку дивана, в миг заставил себя успокоиться. Это не навредило ему. Ни капли. Возможно глубокая рана уже затянулась, не оставив после себя и рубца. Так что да, необходимо проще относиться к чему-то подобному. «Пора привыкнуть, Ким Тэхен» — повторял про себя юноша.

***

— Итак, любимое десятилетие? — Хосок задорно хлопает в ладоши и делает глоток терпкого алкоголя. Он откидывается на спинку дивана, вздохнув, продолжает дожидаться ответа. Этот вопрос был адресован не Тэхену, но он все равно задумался, припоминая рассказы горячо любимой бабушки о прошлом. Любимое десятилетие? Как вообще на подобный вопрос может ответить человек, который прожил на этом свете меньше двадцати лет? Да, собственно, никак. Информация в его голове прокручивается как черно-белая пленка на старой кассете, но ответа на вопрос так и не нашлось. Бабушка Тэхена рассказывала ему о своей молодости, о начале шестидесятых, но достаточно ли он знает об этом промежутке времени, чтобы утверждать о том, что это десятилетие его любимое? Он не жил в это время, а рассказов отнюдь недостаточно. — Тридцатые, — говорит Чонгук, и снова тянется к бутылке. Сколько они вообще выпили? Сколько выпил Тэхен? Количество сейчас уже совсем не важно, он изрядно опьянел, но при этом продолжает прекрасно контролировать свое тело. А мысли… Они существуют отдельно. Определенно. — Джаз, мода, женщины, все было прекрасно, — Гук мечтательно прикрывает глаза и вздыхает. И нет, это не был вздох сожаления, скорее всего, это был тоскливый вздох. Все сидящие в гостиной (кроме Тэхена), поняли, чем был вызван подобный ответ. Жить в тридцатые годы двадцатого века, нравилось не только Чонгуку. Атмосфера тех лет навивала Юнги необъяснимое чувство спокойствия, непринужденности. — О, да, — Хосок протянул «да» достаточно долго, чтобы Тэхен понял, что это «да» было краем восхищения. — В то время люди умели отрываться. Тэхен лишь на секунду отвлекся, моргнул даже можно сказать, а открыв глаза, Юнги на месте не обнаружил. Хосок и Чонгук, кажись, даже не обратили на это внимание, продолжая мечтать. Ким похлопал глазами в надежде, что это ему все же привиделось, и Мин Юнги вовсе никуда не испарился и по-прежнему сидит на диване, но нет. Юнги действительно ушел. Встал и ушел настолько быстро, что Тэхен этого даже не заметил. Прошла минута, а Юнги все еще не вернулся. У Тэхена начали закрадываться сомнения о его здравии, но он быстро отмел их. «Похмелье — только для людей» — говорил Хосок. Спустя мгновенье по комнате начала разливаться музыка. Ее громкость постепенно нарастала, но все равно оставалась приятна слуху. Мягкий джаз, сопровождаемый мужским вокалом, доносился откуда-то сверху. Мин Юнги вновь «материализовался из воздуха» и теперь настойчиво приглашал Хосока на танец. «Ты заставляешь меня улыбаться всем сердцем» — доносятся до тэхеновых ушей слова, и Хосок принимает приглашение. Он приобнимает Юнги за талию, тот в свою очередь складывает руки у Чона на плечах. Они стали покачиваться в медленном темпе, как и сама песня, не особо заботясь о том, как смотрятся со стороны. Им хорошо. Юнги улыбается и еле шевелит губами, проговаривая слова песни: «Ты такой смешной, нефотогеничный, но ты мое любимое произведение искусства» — шепчет он Хосоку. Чонгук на это совершенно никак не отреагировал, будто видел подобное ежедневно. Он продолжил сидеть с закрытыми глазами, чуть покачивая головой. Он наслаждался музыкой, выпивкой, и кажись, его больше ничего не волнует. Тэхен чувствует себя неловко. Он смотрит на Чонгука, который полностью игнорирует старшего брата и Юнги, после смотрит на самих Юнги и Хосока. И разве нормально чувствовать себя так странно? Хотеть вот так же сейчас откровенно флиртовать и покачиваться в такт красивой песни? Тэхен просто перепил. Это просто пьяный бред. По крайней мере, он пытается себя в этом убедить. Юнги игриво трется носом о щеку Хосока, и его определенно не волнует, что в гостиной они не одни. И Хоупа это тоже не беспокоит, поэтому он преспокойно спускается руками с талии, начиная поглаживать поясницу и ниже. Элегантные пальцы Мина путаются в рыжих волосах на затылке у Хосока, и да, ему это нравится. Нравится то, что они сейчас делают. Нравится то, что на них смотрят. Нравится и все. «Но не меняй ради меня прическу, не делай этого, если любишь меня. Останься маленьким Валентином» Между Юнги и Хосоком мелькает накопившееся напряжение. Скоро оно бьет их в затылок мощным разрядом, и их губы сталкиваются. Со стороны это выглядит так, будто Мин все еще трется носом о щеку Хосока, но на деле они ведут ожесточенную борьбу за лидерство в поцелуе. И нет в эту секунду никакого смущения. Только страсть и желание. Хосок на нечеловеческой скорости припечатывает хрупкое на вид тело Юнги к стене, а тот совершенно не сопротивляется. Чон напирает, поддается бедрами и трется о пах брюнета, продолжая настойчиво целовать его губы. В нескольких метрах от них сидит ошарашенный Тэхен, которого теперь явно смущает все происходящее. Тэхен опускает взгляд на Чонгука, который уже несколько секунд пилит целующихся парней недобрым взглядом, но так и не решившись сказать хоть что-то, тянется к алкоголю. С губ Юнги срывается громкий вздох, когда Хосок принимается покрывать его тонкую шею поцелуями-бабочками, глаза его закрыты и он, кажется, уже не здесь. Возможно, он уже далеко от гостиной, в одной из спален, отдается треклятому Чон Хосоку, и он вовсе не против. Алкоголь в крови подогревает интерес, горячее дыхание Хоупа где-то на его ключицах, заставляет его забыть собственное имя. — Признайся, дорогуша, — мычит Хосок в шею Юнги и оставляет последний поцелуй, заглядывая тому в глаза. — Ты хочешь меня, — это вовсе не вопрос и каждый это понимает. Юнги не торопится отвечать. Цокает языком, закатывает бездонно-черные глаза и снова вздыхает. Тяжко, будто пытаясь выдать вздох за ответ, или дать понять Чону, что отвечать не может. Но Хосок упрямо игнорирует все его намеки, вынуждая его использовать язык по назначению и сказать как нормальный человек. — Да ты извращенец, — выдыхает он в хосоковы губы. Мин лижет губы Хосока, оставляет на них нежный поцелуй, пытается спуститься ниже — к шее, но ему не удается. Чон отодвигается, снова смотрит на него, пробирается под кожу раздевающим взглядом, поджигает душу, словно она ничто иное как сухая солома. И сколько, блять, раз, можно говорить о том, что Юнги это нравится? Безумно нравится. — Но тебе нравится, когда я трахаю тебя. Опять это поганое утверждение. Все-то этот черт знает. Трижды проклятый Чон Хосок, откуда ты вообще взялся такой уверенный? Почему прямо сейчас, когда его пилят недовольным взглядом две пары глаз, он продолжает похотливо улыбаться? Как будто именно этого он и добивался. Как будто они совершенно одни. Но это не так. И Хосок должен это понимать. — Не то, чтобы за три сотни лет в моей постеле не было никого по-круче, — Мин пробегается по его телу оценивающим взглядом, а после, вернувшись глазами к лицу, смотрит прямо на губы. И, Господи, какие же они привлекательные. — Думаю, ты неплох. — Ауч! — Хоуп делает вид, будто его ранили в самое сердце, строит из себя обиженного. — Удар по моему самолюбию! Не очень он был и самовлюблен, и представлял себя богом секса, но и плох он не был. Он обычный и почти ничем не выделяется. — Чертов Чон Хосок, заткнись уже и целуй меня! И он, не сказав ни слова, повинуется. Целует страстно, показывая насколько Юнги желанен в эту самую секунду. И да, Юнги его хочет. Безумно.

***

      Тэхен, в отличие от Чонгука, вероятно, не мог разобрать и слова из диалога Юнги и Хосока — читать как «змеиных перешептываний». Чонгук-то отлично все слышал, от него не ускользнула ни одна деталь их беседы. Он периодически морщился, заставляя себя не слушать, но ничего не получалось. Гук понял слишком поздно, что еще чуть-чуть и случится то, чего он не пожелал бы видеть даже будучи пьяным, поэтому как истинный джентльмен, решил оставить брата наедине с Юнги. Чонгук поднялся с кресла, жестом позвал Тэхена за собой. Пару секунд Ким откровенно не понимал, чего добивается Гук, поэтому невинно хлопал глазками, и усердно вертел стакан в руках. Чонгук подошел вплотную, и подал руку, помогая подняться. Ого. Вот это да! Головокружение — это что-то новенькое. Тэхен пошатнулся, и едва удержавшись на ногах, ухватился за плечи Чона, как за единственную опору. И, вероятно, Тэхен чертовски пьян, потому что Чонгук сейчас выглядит невероятно привлекательным. В принципе, ничего нового. Но выглядит ли Тэхен так же привлекательно в глазах Чонгука, как он в глазах человечьих? Находит ли Чонгук симпатичным его порозовевшие щеки? Нравится ли ему его растрепанные волосы? Нравится. Более чем. Чонгук весь вечер безуспешно пытался воссоздать его неповторимый образ у себя в голове, чтобы в случаи разлуки, долго и мечтательно вспоминать Тэхена в мельчайших деталях. Но позже он сдался. Понял, что Тэхен в его фантазиях и на миллиметр не приближен к оригиналу. В его голове это лишь тусклая копия, которая даже не улыбается, в отличие от настоящего. Сейчас Тэхен улыбается. Смущенно, потому что все еще держит Чонгука за руку, пока они поднимаются по лестнице на второй этаж. Улыбается когда они заходят в одну из спален. И улыбаться он перестает, только когда дверь в спальню закрывается. Путь к отступлению отрезан. Он в ловушке. И по логике, Тэхен должен бояться. Должен чувствовать себя жертвой хищника, который жаждет его крови. Но этого не происходит. Он не чувствует страха. Он не чувствует тревоги. Хотя напряжение и неловкое молчание, которое длится уже пару минут, его не радуют. Чонгук молчит. Тэхен тоже. И стоять, посреди огромной спальни с небольшой библиотекой внутри, для Тэхена в новинку. Помещение просторное, и возможно способно вместить как минимум четыре его комнаты. Тут есть все: выход в ванную, наверняка очень красивую, как и все в этом доме; большая кровать с навесом, принадлежащая будто принцу, и наверняка мягким матрацем; крепкий письменный стол, за которым Чонгук, наверное, много работает; комод, большой, черный, выглядящий так, будто верно служит Чонгуку не один десяток лет; кожаная софа — она и кровать, это единственное, что выглядит абсолютно новым, и, вероятно, принадлежат этому столетию. Тэхен чувствует себя неуверенно, и испытывает нужду сказать хоть что-то. Они здесь одни, и это заставляет его вспомнить почему они тут оказались. Все просто: Юнги и Хосок были настолько увлечены друг другом, что им стало все равно на Тэхена и Чонгука. — О, боже, моя голова, — Тэхен шатается, едва держится на ногах. Внезапно ему стало так плохо. В такие моменты и жить вовсе не хочется. Чонгуку повезло, завтра он проснется свежим как огурчик, и Тэхен будет умирать от похмелья. Класс. — Я обещал себе больше никогда не пить! — он вроде как продолжает отчитывать себя, но делает он это настолько невнятно, что Чонгуку едва удается разобрать хоть слово. Тэхен медленно моргает, и понимает, что они уже сидят на кровати. Понимает, что Чонгук всего в метре от него протягивает ему стакан с водой. Глаза Кима округляются, и он как ошалелый тянется за спасительной влагой. Жадно пьет, едва не проливает добрую половину на себя, а после удовлетворенно ахает. Отпустило. Голова больше не кружится, и вернулось чувство приземленности. Ким вновь ощущает себя трезвым человеком. — Ты не дружишь с алкоголем? — спрашивает Чонгук, пока отставляет стакан на прикроватную тумбу у изголовья кровати. Тэхен кивает. — Что случилось? Парень поджимает губы и опускает голову настолько низко, чтобы глаза стыдливо прикрывала красная челка. Чонгук понимает. Правда понимает. Если Тэхен пока что не готов рассказывать о своем прошлом, он подождет. Он будет ждать столько, сколько понадобиться. Времени у него больше чем у кого-либо. Брюнет скидывает с себя обувь, и забравшись с ногами на постель, прикладывается головой к подушке. Он поглаживает Тэхена по спине, и как только тот реагирует на прикосновение, поворачивается и смотрит на него из-под челки, хлопает по месту рядом с собой. Тэхен снова не понимает, чего от него хотят. Язык жестов Чон Чонгука он пока что понимать не научился, но его знаний достаточно, чтобы понять — Чонгук хочет, чтобы он лег рядом. Ким повторяет действия брюнета — стаскивает за пятки кроссовки, и устраивается рядом. Их плечи соприкасаются, и это, черт возьми, самое лучшее, что было в жизни Тэхена. Чонгук молчит, и смотрит в потолок, совсем не пытается узнать правды, и Тэхену снова неясно, это он таким образом пытается доказать ему, что рассказывать вовсе не обязательно? Чертов манипулятор. Знает все человеческие слабости. Стоит что-то запретить, как этого захочется еще больше. — Мой отец погиб в автокатастрофе, когда забирал меня пьяного от Джина, — говорит Тэхен на одном дыхании. Чонгук мычит. И все, больше никакой реакции. — И я обещал себе больше не пить, потому что это напоминает мне о том, что если бы я не был пьян, той автокатастрофы не было бы. Тэхену хочется плакать, хочется кричать так громко, как только позволяют его голосовые связки. Но он этого не делает. Он совершенно пуст. В нем нет ничего, что заставило бы его чувствовать боль. И он больше чем уверен, что это лишь самовнушение, или, что там еще бывает. В нем нет слез. Он не может плакать. — Так у тебя комплекс выжившего значит, — комментирует Гук. Он все еще смотрит в потолок, сквозь полупрозрачный навес и черного шелка, и сложив руки на груди. Снова мычит. Так, словно делает какие-то пометки у себя в голове. — Знаешь, я не буду переубеждать тебя в том, что все это бессмысленно. Просто скажу, что знаю, каково это. Мне тоже доводилось терять родителей когда я был юн, — Чонгук замолкает, выпускает весь воздух из легких сквозь плотно сжатые губы, издавая при этом смешной звук, и как только его грудина опускается вниз, Гук глубоко вдыхает и говорит дальше. — Моя мать умерла от обычной простуды когда мне было одиннадцать, поэтому я плохо ее помню. Помню только то, что она была безумно красивой и очень доброй. А когда мне было восемнадцать, Хосок задушил отца. Тэ поворачивает голову вправо, и смотрит на Чонгука. Его глаза закрыты, а лицо не выражает абсолютно никаких эмоций, будто не он только что поведал о смерти своих родителей. Он расслаблен, руки Чона скрещены на животе, а грудь медленно вздымается под давлением воздуха. Тэхен чувствует, как по телу приятной негой разливается тепло, от мысли, что его наконец-то поняли. И он не может сдержать грустной улыбки, от осмысления, что когда-то давно, Чонгуку было очень больно. Как и ему когда-то. Тэхен видит в Чонгуке бойца, который отчаянно сражается за место под лучами солнца, хоть оно и должно ему вредить. — Расскажешь мне, каково быть вампиром? — Ким говорит тихо, почти шепчет. Но Чонгук его прекрасно слышит, и медленно отрыв глаза, снова таращится в потолок. Гук делает глубокий вдох, и медленно выпускает воздух через рот. Тэхен, затаив дыхание, ждет. — На самом деле, это совсем не так прекрасно как пишут в книгах и показывают в кино, — он поворачивается на бок, лицом к Тэхену, и подложив руки под щеку, пристально смотрит. — Это проклятье, которое предстоит мне нести всю оставшуюся вечность, — Гук медленно прикрывает глаза, его веки задрожали. — Больнее всего видеть, как дорогие тебе люди умирают. Тэхен молчит. Даже не дышит. До дрожи в коленях боится вдохнуть. Потому что Чонгук сейчас неописуем. Тэхен уверен, что не существует прилагательных, которые могли бы описать его в эту секунду. Тэхену нужно что-то сказать, но он не в силах. Мозг кричит ему, умоляет бежать, но он не слушает. Он тонет. Определенно тонет. Тонет в темных глаза, что смотрят на него внимательно, изучают, захлебывается голосом, красивым, таким, который хочется слушать долго, а лучше вечно. — Ты все еще любишь его? — нерешительно тянет Тэхен. Он ждет хоть какой-то реакции: злости, обиды, грусти, или слез. Но ничего из этого не происходит. Чонгук громко втягивает воздух носом, прокашливается и говорит очень спокойно: — Нет, не люблю. Тэхену потребовалось несколько секунд на то, чтобы уловить смысл. Чонгук больше не любит Чимина. — Почему? — С уходом человечности ушли и чувства, — терпеливо поясняет Чонгук. — Когда я отключил чувства, я просто сбежал от проблем. Так было проще — ничего не чувствуешь, ни о чем не сожалеешь, не грустишь, не чувствуешь себя виновным в чем-либо, — Чон замолкает на мгновенье, и Тэхен не может знать, что сейчас у него на лице. Он все еще не рискует посмотреть ему в глаза. — Но когда чувства вернулись, на меня обрушились все те эмоции, которые я подавлял со смерти Чимина: вина, сожаление, тоска, страх, отвращение к себе, — Гук замолкает и прочищает горло. — Когда тебя одновременно наполняет столько отрицательных эмоций, контролировать себя становится в разы труднее, — Чон добродушно ухмыляется, и жмурить глаза, будто от колкой боли. — Я очень благодарен тебе за то, что помог мне. Твои слова тогда помогли мне справиться со всеми эмоциями, расставить их по местам. Первое время было так странно часами зацикливаться на одном чувстве, особенно после двух с лишним лет отсутствия каких-либо эмоций, но я справился, спасибо. «Спасибо» так легко и не принужденно слетает с губ Чонгука, что становиться как-то не по себе. Тэхен догадывается на каком чувстве решил зациклиться Чонгук, но боится признать правду и позволить себе верить в нее. Очень противоречивое чувство. — А каково это ничего не чувствовать? — Тэхен не узнает свой голос. Он стал тихим и низким, вибрацией отзываясь в груди. Чонгук многозначительно промычал, а после выдохнул, выпуская весь воздух из легких. — Это сложно объяснить, но по большей части, в момент, когда человечность уходит, остаются только инстинкты. Они приказывают защититься, убить и развлечь себя. И в это время нет ничего, что может способно остановить вампира. Совести нет, жалости тоже, есть только решимость, вседозволенность и голод, — Чонгук вздыхает и снова прочищает горло. — Так что, быть вампиром это совсем не круто, с одной стороны. — Но есть и другая, верно? — продолжает шептать Тэхен. Он повторяет телодвижения Гука, и теперь тоже повернут к нему лицом. — О, безусловно. Сто лет назад я и представить не мог, что будущее будет таким, — он хмурит брови, а затем едва слышно смеется. — Интернет, смартфоны, микроволновки, Google-ассистент! — Чонгук смеется чуть громче, загибая пальцы. А затем его глаза округляются, а пальцы на обоих руках оттопыриваются веером. Чонгук заговорил проникновенным жутким шепотом. — И еще эти говорящие куклы, которые такие: «Ма-ма, ма-ма». Боже, я так боюсь этих кукол! Тэхен от души смеется вместе с Чонгуком, наслаждаясь его улыбкой и бархатистым смехом. Гук еще несколько раз в перерывах между приступами смеха выдавливает из себя «Да ладно! Они реально стремные, как в фильме ужасов!», отчего Тэхен начинает смеяться еще громче и надрывнее. Большой и страшный вампир Чон Чонгук боится детских игрушек, абсурд! Тэхену нравиться Чон Чонгук, который боится говорящих кукол. И он только начинает с ним знакомиться. Через некоторое время, когда парни вдоволь насмеялись, и в тишине рассматривали друг друга, Чонгук подал голос. — Думаю, тебе бы понравилось жить в девятнадцатом веке, — печальная ухмылка. Когда люди произносят «девятнадцатый век», первое, что вспоминается Тэхену, это кареты, пышные дамские платья, забавные шляпки и элегантные мужские фраки. В голову лезет назойливая картинка, где Чонгук вальсирует с неизвестной девушкой, с темными кудрявыми волосами и в длинном красивом платье в пол. От этого миража становится горько во рту, хочется смыть это наваждение и узнать каково было на самом деле. — Тебе бы обязательно понравилось знать меня в 1898 году, — Гук чешет бровь и несмело улыбается. — Я был очень вежлив и учтив, и обязательно поцеловал бы твою руку при первой встрече. Я был хорошим человеком, так говорят многие, кто знал меня тогда. Тэхену хочется задать так много вопросов, но он все никак не решается прервать поток откровений. Когда же ему еще представится возможность узнать о прошлом Чонгука? Наступает тишина, и Тэхен может различить свое громкое дыхание на фоне тихого чонгукова сопения. — Я не думаю, что ты плохой человек, Чонгук. — Скажи это тем, кого я убил, — хохотнул он. Тэхен хмурится и понимает, что волна откровений кончилась. Вот он, Чонгук, которого он привык видеть. Чонгук, который грубит. Чонгук, который отпускает шутки, терзающие душу. И почему так сложно поверить в то, что когда-то он был другим? — Почему ты не позволяешь людям видеть в тебе хорошее? — невинно спрашивает Ким. Чонгук смотрит на него в упор, и только сейчас Тэхен понимает, что между их лицами считанные сантиметры. Если они еще чуть-чуть придвинутся друг к другу, то вовсе столкнутся носами. Неловко. Тэхен понимает, что слишком долго смотрит, без утайки говоря, залипает, но ничего не может с собой поделать. Чонгук будто приворожил его, очаровал своей красотой. — Когда люди видят хорошее, они этого ожидают, — задумчиво произносит Чон. — А я не хочу соответствовать их ожиданиям. Тэхен затаил дыхание. Делить кислород с Чон Чонгуком становится все труднее. — Тэхен, твое сердце… — начинает брюнет, но Ким его останавливает. Делает несколько глубоких вдохов. Тук-тук-тук. Очень быстро. — Я думаю, что влюбляюсь в тебя, Чон Чонгук, — быстро проговаривает Тэ. Сердце его заходится в бешенном стуке, грозясь разбиться о грудную клетку. — И я хотел бы узнать тебя, как человека. Но ты нравишься мне любым. Еще быстрее. Чонгук молчит секунду, обдумывает услышанное. И в голове сейчас так пусто. Чонгук понимает, что теперь трезв как стеклышко, слова Тэхена отрезвили в считанные секунды. И еще. — Ты ведь в курсе, что я — чертов эгоист и собственник? — его голос звучит хрипло и от тембра у Тэхена пробегают мурашки по коже. — Я не позволю тебе произносить эти слова для кого-то другого. Тэхен кивает. Чонгук молчит и смотрит на него очень долго, Киму кажется, будто целую вечность. Чонгук смотрит в его глаза, будто считывая все чувства и эмоции. Но секундой позже, Тэхен чувствует, как взгляд Чонгука начинает ползти по его лицу, и примерзает к губам. На миг ему кажется, что губы начинает жечь, будто дотронулся до горячей кружки с чаем. А потом Тэхен с огромными глазами наблюдает за тем, как расстояние между их лицами сокращается. Он чувствует, как мягкие прохладные губы касаются его собственных и просто млеет. Он готов рассыпаться как песочный человек, растаять как молочный шоколад под палящим солнцем, ибо прямо сейчас, в эту гребанную секунду, гребанный Чон Чонгук целует его. И это определенно второе самое лучшее, что случалось с ним в жизни. Тэ прикрывает глаза и неумело двигает губами на встречу. Чонгук целует его мягко, не торопливо, будто пытается запечатлеть этот момент у себя в памяти, как самый приятный поцелуй. И все вокруг становится таким неважным, все вокруг меркнет, и кажется, что они сейчас единственное, что освещает огромную спальню. Тэхен мычит в поцелуй, когда чувствует, что Чонгук придавливает его к матрацу собственным телом. Тэхен шокирован, он перестает отвечать, замирает. Чонгук тоже останавливается и, отодвинувшись, совсем чуть-чуть, смотрит на затуманенные глаза человека. Он напуган и дико смущен. Тэхен и сам не понимает по какой причине остановился, ведь ему ужасно нравился этот медленный и тягучий поцелуй. Он буквально мог прочесть чувства Чонгука, ощутить то, что он не произнес вслух. «Я тоже влюбляюсь в тебя, Ким Тэхен» — говорили его губы, пока медленно целовали Тэ. — С тобой все хорошо? — тихо спрашивает Гук. Его глаза торопливо пробегаются по мягким чертам лица Тэхена, и он снова смотрит в глаза. Чонгук переживает, что поспешил, что сделал что-то не так, что поставил Тэхена в неловкое положение своими действиями. Господи, да что с ним происходит? Откуда взялись все эти бессмысленные переживания? Тэхен качает головой. «Все не в порядке, Чон Чонгук!» или «Черт возьми! Я схожу с ума!» — хочется крикнуть, но он решает оставить это при себе. — Мне страшно, — бормочет Ким и опускает взгляд вниз, меж их телами. Чонгук проследил за траекторией его взора, смотрит под себя. Теперь не понимает Чонгук. Чего испугался Тэхен? Собственного стояка? Впервые видит? Чонгук правда не понимает, поэтому переводит озадаченный взгляд на Тэхена, а потом обратно на его топорщащуюся ширинку. Ким стыдливо пытается свести колени, но Чонгук не позволяет. Проталкивает бедро промеж ног Тэхена так, чтобы оно касалось его паха. — Я не сделаю ничего, чего бы тебе не понравилось, — уверяет Чон. И Тэхен хочет ему верить. Хочет верить в то, что с Чонгуком ему не грозит опасность. Хочет верить в то, что Чонгук не навредит ему. Хочет верить в то, что все это не его очередная прихоть. Хочет верить в то, что он не очередная игрушка. Но об этом речи не было. — Обещаешь? — в этом вопросе столько невинности, что плещет через край. И Тэхен сам не уверен, что именно просит Чонгука пообещать, но он больше чем уверен, что тот его понял. Чонгук кивает, и снова целует, запечатывая обещание поцелуем. Он целует все также осторожно, будто действительно сумел прочесть его мысли, выведать все его опасения. Тэхену становиться не по себе. Он весь полыхает, когда рука Чонгука начинает жить совей жизнью, спускаясь вниз по груди Тэхена. Вниз к кромке джинсов. Его пальцы ловко расстегивают непокорную пуговицу, следом вжикает вечно заедающая молния на ширинке. И Тэхен снова пугается, но старается скрыть это, увереннее отвечая на поцелуй. Чон отрывается от Тэхена, для того чтобы избавить его от одежды. Сперва уже расстегнутые джинсы, затем мягкий вязаный свитер, а когда Тэхен остался в одном белье, преступил к собственной одежде. Ким заворожено смотрит за тем, как темно-серая футболка Чонгука задирается, оголяя его торс, а после и вовсе слетает. Наблюдает, как Чонгук быстро развязывает и буквально выпрыгивает из своих спортивных штанов. Это все кажется ему сном. А Чонгук кажется ему демоном искусителем, а не вампиром. И он совсем забыл о том, что лежит под Чонгуком, с разведенными коленями, полуголый. Когда Чонгук наклоняется к парню, он горячо дышит ему в лицо, но не целует. Просто смотрит на него вблизи, внимает каждую мелочь, пытаясь дополнить образ в своей голове. Бессмысленно. Все это бессмысленно. Потому что вот он, Ким Тэхен, настоящий. Прямо сейчас, тут, и не нужно ничего воображать. Тэхен не выдерживает, сам поддается вверх, и касается губ Чонгука. Все еще холодные, но это не мешает ему чувствовать себя замечательно. Как ни странно, от тела Гука не веет холодом, как он представлял себе изначально. Его тело оказывается приятной температуры, как вода, стаявшая целый день в теплой комнате. Прохладный, но не холодный. Будто продрогший после ливня. — Я думал, все вампиры ледяные как покойники, — выдает Тэхен, проводя рукой по груди и шее Чонгука. Тот хихикает и чмокает его в лоб. — Это миф, куколка. Пока я придерживаюсь нормальной диеты, мое тело прекрасно функционирует, — что-то в слове «нормальной» насторожило Тэхена, но он сделал вид, что все прекрасно понял. Новый поцелуй набирает обороты, становится мокрым, развязным и глубоким. Их языки сплетаются, а зубы то и дело сталкиваются, но это лишь поддает огонька. Тэхен ахает, когда рука Чонгука ныряет ему под белье, и тут же стонет от того, что она движется. Ким не замечает того, как он и Чонгук оказываются абсолютно голые, его внимание привлекает влажная, уже смазанная чем-то, рука Гука. Этим «чем-то» оказывается смазка, не имеющая аромата. Ладонь Чона легко скользит вверх-вниз, а Тэхен задыхается. Кажется, он все больше стал терять связь с реальностью, потому что снова упустил тот момент, когда Чонгук обхватил оба их члена, и стал неторопливо двигать рукой. Тэхен даже отчасти рад, что Чонгук прекрасно понимает, что он боится. Поэтому для первого раза выбрал простую дрочку. Это хорошо. Тэхен шипел, а иногда и вскрикивал, когда Чонгук случайно (или нет) задевал головку его члена большим пальцем. Задыхался, когда Чонгук крепко сжимал член Тэхена, и особенно сильно вдавливал в кровать, не позволяя лишний раз двинуться. Горячо дышал ему в шею, легонько царапал передними зубами нежную кожу, оставлял огромные синяки-засосы на ключицах. Он жадно нюхал его кожу, проводя носом по шее и острым ключицам. Тэхен бы посмеялся и в шутку назвал его токсикоманом, будь он в ином положении. Проходит какое-то время, за которое они оба уже успели устать целоваться, губы припухли и начали покалывать. Они оба тяжело и прерывисто дышат, соприкасаются лбами. Они оба вспотели и выглядят уставшими в погоне за оргазмом. Чонгук задвигал рукой активнее, Тэхен заскулил, зажмурил глаза, и, задрожав всем телом, кончил себе на живот. Чону хватило еще несколько толчков в собственный кулак, прежде чем он, прохрипев, излился следом на живот Тэхена. Гук падает на кровать рядом, притягивая Тэхена ближе. Ким застенчиво улыбался, и водил пальцем по животу, вымазанному в их общей сперме. Его щеки были румяны, но не горели. Приятное чувство вкупе с усталостью разливалось по телу. Тэхен чувствует мягкий член Чонгука, касающийся его бедра. Гук так близко к нему, дышит в затылок, обнимает за талию, держит крепко, страшась потерять, если отпустит. И это действительно приятно. Тэхен счастливо улыбается, принимая, все как есть. Устраивается поудобней в объятьях Чонгука, становится его маленькой крошкой и наконец-то прикрывает глаза. Последнее, что он слышит — сопение Чонгука. И это третье по счету «самое лучшее, что случалось с ним в жизни».