Любимый сын Солнца

Столько золота де Сото прежде не видел никогда. День за днём, неделя за неделей из четырёх областей империи в Кахамарку текли вереницы людей и бесконечные караваны, гружёные тяжёлой поклажей. Тихие и покорные, индейцы складывали сокровища у ног своего пленного повелителя, не смея оказывать сопротивления захватчикам. Как орэхóн, ночь проводивший на циновке и евший отварное зерно, мог столько стоить?! Этим вопросом задавался дон Эрнандо с той самой поры, как Писарро приказал ему выманить Великого Инку в город, зная, что у его капитана имеется особый дар — заговаривать зубы врагу. Отправившись в военный лагерь индейцев, де Сото лично убедился в хладнокровии и необычайной выдержке правителя Тауантин-Суйу. Аделантадо нарочно направил своего коня на Атауальпу, резко остановив его в самый последний момент. Копыта взрыли землю, дыхание исполинского животного коснулось невозмутимого бронзового лица, всколыхнув алую бахрому императорского головного убора, но Великий Инка даже не шелохнулся. Дикарь оставался всё таким же спокойным перед парламентёрами. Зато некоторые из его воинов отступили, сделав несколько шагов назад. Огромное диковинное чудовище, которого они прежде никогда не видели, вселило ужас в их души. Капитан раза два-три продемонстрировал, как лошадь встаёт на дыбы, заставил её выполнить несколько разворотов, а затем, будто бы едва сдерживая её на месте, ловко спешился. Эрнандо снял с руки массивное фамильное кольцо и преподнёс его Атауальпе. — В знак дружбы, — пояснил он через переводчика, индейца Мартина, принявшего своё новое имя от святой церкви. К досаде Эрнандо, Великий Инка принял подарок почти равнодушно. Из-за льяуты, опоясывавшей шнурами черноволосую голову, де Сото никак не мог поймать взгляд правителя Тауантин-Суйу. Алая бахрома надёжно скрывала его лоб. Инка сидел с опущенными глазами, и капитану так и не удалось добиться хоть какой-нибудь реакции на свои горячие речи — сын Уайна Капака не желал с ним общаться. Стоило де Сото открыть рот, сразу же создавалось впечатление, что с императором заговаривает пустое место. Во время аудиенции Атауальпа восседал на невысоком деревянном «троне», богато украшенном золотом и драгоценными камнями. В окружении знатных вельмож, своих жён и воинов, выряженных в пёстрые одежды, император выглядел скучающим и отстранённым. Он сам никогда не говорил с просителями, демонстрируя божественное превосходство над простыми смертными, а порой и вовсе сидел к ним спиной, доверяя вести встречу доверенному вождю. Как правило, один из приближённых говорил за него, по едва уловимым движениям понимая, что хочет сказать или спросить сын Уайна Капака. Стоит ли упоминать, что для императора бескрайней Тауантин-Суйу капитан Эрнандо де Сото был что пыль под ногами, несмотря на то, что мгновение назад Эрнандо чуть не задавил его на своей лошади?! Отчасти это задело благородного идальго, но одновременно и восхитило. Держался Атауальпа гордо, с поистине королевским достоинством, будто полжизни провёл среди благородных испанцев и не было в их обществе для него ничего удивительного. Вместе с капитаном сеньор Писарро отправил к Атауальпе своего брата Эрнандо Писарро, чтобы поприветствовать Великого Инку и предложить ему свои услуги. Про его победы испанцы были «столь наслышаны», но испанцы хорошие всадники, отличные воины, и каждый из них стоит двадцати его солдат. Стоило Инке понять, что перед ним брат губернатора Франсиско Писарро, как он ожил и завёл с ним светскую беседу. Аделантадо с трудом удержался, чтобы не ухмыльнуться. Атауальпа заметил, что его доверенные генералы часто присылали ему донесения о том, что белые виракочас нарушали законы Тауантин-Суйу. Они нападали на его поданных, непочтительно относились к вождям-куракам и заковывали их в цепи. Также он сказал, что его людям пришлось убить в Путумайо троих мужчин и одну лошадь. — То были, верно, не мужчины, а черви! — воскликнул брат сеньора Писарро. — Да и одной лошади достаточно, чтобы захватить весь Путумайо! — Испанцы — хорошие воины, — вмешался де Сото, чтобы как-то смягчить ответ разгорячившегося парламентёра. — И наш господин губернатор дон Франсиско относится к вашему императорскому величеству с искренней любовью и большим почтением. — Вот как? — улыбнулся Атауальпа, наконец впервые взглянув прямо на капитана. — Есть одно непокорное племя на юге, которое доставляет мне массу проблем. Что, если ваши люди выступят против него? Сколько твоих воинов, относящихся ко мне с любовью и почтением, для этого понадобится? — Хватит и десяти всадников, Великий Инка. Обсидиановые глаза резанули его, и аделантадо, почтительно склонившись, сжал за спиной кулак. — Если сеньор губернатор прикажет и его величество позволит, — добавил он, глядя в землю. Вряд ли индеец понимал, что сейчас в лагере испанцев не было различий между дворянами и безродными, так как они оказались со всех сторон окружены морем нескончаемых огней, зажёгшихся по всей округе до самого горизонта. Армия правителя Тауантин-Суйу насчитывала свыше пятидесяти тысяч человек, тогда как испанцев в Кахамарке было едва ли двести, и им нужно всего несколько дней, чтобы к ним на помощь подоспели сторонники поверженного Уаскара. — Величество… — с сарказмом повторил Атауальпа. Лицо его наконец сделалось живым, надменность никуда не ушла, но теперь он полностью сосредоточился на аделантадо, и Эрнандо чувствовал, что начинает злится от его издевательского тона, но не мог себе позволить сорваться. — Толмач, объясни своему невежественному виракоча, что я ещё не завершил обряд, хотя обращение «император» меня позабавило. — Великий Инка сказал, что не отвечал вам, сеньор де Сото, потому что ещё не завершил церемониальный обет и не мог в полной мере ответить вам как повелитель Тауантин-Суйу. — А как только с ним заговорил сеньор Писарро, брат нашего многоуважаемого губернатора, его обет тут же закончился? — скривился в притворной улыбке капитан. — Успокойтесь, де Сото! — внезапно осадил его брат дона Франсиско. — Мартин, не надо этого переводить. Толмач после минутной заминки всё же нашел, что сказать: — Дон Эрнандо сожалеет, что помешал вам. — Эрнандо? Да, действительно. Два Эрнандо. Так кого же из них я должен слушать — брата вождя, — он кивнул в сторону Писарро, — или генерала вождя? — И остановил свой колючий взгляд на аделантадо. Пауза затягивалась. В Испании такие взгляды обычно ничем хорошим не заканчивались. — Вот что, кажется, обряд мой завершился. Солнце уже садится. — Инка Сапа показал на горизонт. — Пригласи их со мной отобедать. Так что, Эр-нан-до, сядешь за мой стол? — Посольство не голодно, ваше величество! — вмешался Писарро, пока ситуация не вышла из-под контроля, и Атауальпа заулыбался во весь рот, словно прочёл их мысли. Его гости боялись, что им принесут отравленную еду. — Ну тогда выпей со мной чичи, виракоча, или посольство не только не голодно, но и не испытывает жажды в этот знойный вечер? Он уже в открытую потешался над ними, и многие вельможи и вожди, присутствовавшие при этом, начали посмеиваться, правильно расценив выражение лица своего повелителя. — Отчего же не выпить. Это большая честь для меня, — ещё раз слегка склонился аделантадо, с досадой наблюдая за тем, каким сытым и удовлетворённым взглядом окинул его Атауальпа. Мстил ему за выходку с лошадью, проклятый дикарь! Всё же своим поступком капитан задел его за живое. Позже де Сото узнал, что в тот же вечер всех отпрянувших от его коня индейцев казнили. Ведь они продемонстрировали страх перед испанцами и тем самым опозорили своего повелителя. Что ж, в чём-то он был прав, этот орэхон. Подчинённых всегда стоило держать в страхе, чтобы они знали своё место. В этом они с аделантадо похожи. Жёсткость и жестокость капитана Эрнандо де Сото была притчей во языцех. Он врага не жаловал. Да и со своими обходился круто, если они смели идти против его слова. Видимо, поэтому Писарро поручал Эрнандо самые трудновыполнимые задачи. Например, уговорить принца инков явиться с ответным визитом в Кахамарку, где накануне его высочество милостиво позволил остановиться отряду белых виракочас. А для этого с ним действительно необходимо было выпить, и пусть сейчас он склонился, никто не знает, что будет завтра. Атауальпа был крайне честолюбив и азартен, и на этом его можно поймать. Даже у знати в этом диком краю не было столов. Прямо на земле перед ними расстелили специальные циновки и полотна наподобие скатертей, на которые начали выставлять яства. Здесь была жареная дичь, кукурузные лепёшки, каши из запаренных зерен, всевозможные странные фрукты и варёные овощи. Атауальпа пристально посмотрел на аделантадо, и вождь, сидевший по левую руку от инки, заметив это, встал, освободив испанцу место. Переглянувшись с Писарро, капитан де Сото вопросительно приподнял бровь. — По неясной мне причине он хочет именно тебя, — негромко сказал на испанском конкистадор и незаметно кивнул капитану, разрешая занять столь важное место. Вообще-то, сейчас на их глазах происходило нечто странное. У орэхонес был обычай пить свой алкоголь, передавая из рук в руки огромный серебряный кубок, до краёв наполненный чичей. Они называли этот кубок «керо», и он ходил по кругу, пока постепенно за «столом» никого не оставалось, потому что после заката в праздник индейцы напивались допьяна. Аделантадо неловко опустился на землю рядом с императором, оказавшись фактически на две головы ниже, чем Великий Инка. За своей проклятой красной «чёлкой» в наступающих сумерках дикарь улыбался, и де Сото понимал, что ничем хорошим это не кончится. Женщины-чичеры принесли Атауальпе наполненный до краев кубок. Император плеснул немного напитка себе под ноги, отблагодарив Мать Землю и Отца Инти, то есть небесное Солнце, затем окропил все четыре стороны света, где обитали духи гор, и после умилостивил парой капель богов «забродившей воды». — Чтобы не было похмелья, — зачем-то пояснил толмач на ухо Эрнандо. Оказывается, если забыть про богов алкоголя, с утра они накажут тебя дичайшей головной болью и сухостью во рту. Сделав большой глоток, Атауальпа повернулся налево и посмотрел сверху вниз на капитана, кивком указав на керо. Так вот оно что! Испанцы расселись через одного вместе с вельможами и вождями императорской свиты, а потому вряд ли их станут травить. Одна и та же чаша будет подносить от одних губ к другим священный напиток их божества Инти Райми, словно кровь Христову на причастии. Капитан расслабился, взял протянутую ему чичу и сделал глоток. — Чичеры часами жуют кукурузу и сплёвывают размятые зёрна в чан. Там она бродит, — доверительно сообщил Атауальпа, и капитан закашлялся, чуть не уронив керо, но индеец в пёстрых одеждах, сидевший слева от него, проворно подхватил кубок и рассмеялся. — Попробуй, это вкусно, — указал он на какое-то бесформенное существо, завёрнутое в кукурузный лист, — это жареная морская свинка… Де Сото всё-таки выплюнул чичу, которая была у него во рту, и Атауальпа рассмеялся бесхитростно и чисто — так, как, наверное, смеются дети. Очень жестокие и большие, но всё же дети, не подозревающие о том, насколько они наивны. Вскоре совсем стемнело, принесли жаровни с углями, чтобы в безлунную ночь хоть как-то осветить пространство вокруг. Кто-то уже отвалился от стола и лёжа смеялся или храпел на всю округу, кому-то из молодых сделалось плохо. Де Сото не был уверен в том, что толмач всё ещё переводит, что говорит ему инка и что он отвечает на его слова. Перед глазами всё плыло. — Сеньор капитан, — кто-то потряс его за плечо. — Сеньор! Пора возвращаться — полночь! Это Мартин-толмач пытался привести его в чувство. Посольство в полном составе готово было отбыть и седлало лошадей — видимо, остальные конкистадоры делали не такие уж большие глотки этого пойла в сравнении с де Сото, которого император усадил рядом с собой и зорко следил за тем, чтобы он как следует напился. — Иду, — выдохнул аделантадо, опираясь о край деревянного трона и пытаясь встать. Ему это удалось, но когда он сделал шаг в сторону, то чуть не упал, потому что неожиданно сильная в своей хватке, жилистая и жёсткая рука дёрнула его назад. — Куда? —на удивление трезво и зло спросил Атауальпа, мгновенно перестав пьяно улыбаться. Перевод этого вопроса покрывшемуся потом Эрнандо не требовался. — Эй, генерал Писарро, — громко обратился Атауальпа к главе парламентёров. — Ночь только началась. Зачем уходить так рано? — Нам необходимо подготовиться к вашему завтрашнему визиту, ваше величество, — аккуратно ответил дон Эрнандо. — Иначе мы не сможем оказать вам должное гостеприимство. — А я обещал быть? — перевёл Атауальпа взгляд обратно на капитана, которого всё так же неловко и для испанцев, и для своей свиты крепко держал за локоть. — Да, ваше величество, — напряжённо кивнул де Сото. — Вы мне обещали. Атауальпа дёрнул краешком рта, блестевшим от чичи. — Тебе обещал? — Да, Великий Инка. Уже слишком поздно. Позвольте нам уйти. Император прищурился и сказал в лицо аделантадо, хотя вопрос был адресован вовсе не ему: — Так они все могут идти. Но разве брат губернатора не может позволить себе оставить хотя бы одного испанца в моём лагере, чтобы я получше узнал о ваших краях и скоротал эту ночь в его нескучной компании? Капитан поджал губы и ничего не ответил. Он уже давно протрезвел и теперь не знал, как отвязаться от ставшего внезапно настойчивым Атауальпы. — Я не могу оставить ни одного испанца, ваше величество. Прошу меня простить, но я вассал моего брата, отвечаю за всех людей в этом посольстве и обязан повиноваться дону Франсиско во всём, а приказа переночевать здесь или позволить кому-либо остаться в вашем лагере у меня не было. Атауальпа приподнял уголок рта в кривой улыбке и медленно повернулся к Писарро, говорившему почтительно, но достаточно твёрдо, чтобы интонации чужого языка уловил даже повелитель Тауантин-Суйу. — Любой хороший курака заботится о своих людях, — наконец произнёс Атауальпа и выпустил локоть де Сото из хватки. — Раз так, ждите меня в полдень. Уже позже, держась за поводья и пуская лошадь медленным шагом в сторону Кахамарки, де Сото понял, насколько близки они были к провалу, когда каждый человек был на счету. Капитан должен был возглавить три десятка всадников, укрывшихся в одном из каменных домов на площади, чтобы в нужный момент вылететь из укрытия и напасть на Великого Инку. Это их единственный шанс. Если им не удастся пленить местного «бога», то завтра в полдень все испанцы умрут. Прибыв на место, аделантадо занял своё место в укрытии и до самого рассвета так и не сомкнул глаз. Глядя на бескрайнее море палаток, усеявших предгорья, они все давно попрощались с жизнью, но шанс всегда есть. Кажется, Великий Инка презирает их и совершенно не боится. Сперва он пригрозил, что пойдёт на встречу с губернатором, мечтавшим ему служить, с оружием в руках, но затем пожалел достойного пятидесятилетнего старика, которого его приближённые так уважали, что не осмеливались нарушать приказов, и решил сразить испанцев одним лишь своим величием. — Честолюбие, — сплюнул на землю дон Франсиско, глядя, как по центральной улице двигаются бесчисленные вереницы разодетых в пух и прах индейцев с золотыми и серебряными дисками на головных уборах. — Пришли в своих парадных варварских одеяниях! Их не интересовали танцоры и певцы. Они ждали, когда наконец появится паланкин, богато украшенный тканями и золотом, который несли на плечах мужчины, одетые в небесно-голубые туники. Атауальпа не догадывался, что в Кахамарке его поджидали заряженные пушки, закованные в латы всадники и испанское вероломство. Капитан де Сото, с которым он игрался весь вечер, показался ему весьма дерзким и убедительным, брат дона Франсиско, глава посольства — весьма учтивым, а сам старый дон Франсиско Писарро-и-Гонсалес — не таким опасным. Откуда ему было знать, что этот закованный в железо старик был железным не только снаружи, но и внутри. Старший Писарро хотел потянуть время до той поры, пока индейцы канари и прочие племена, сочувствующие законной фракции, не подтянутся к городу, чтобы хоть немного уравнять шансы на победу. За плечами у дона Франсиско было полно сражений, из которых мало кто возвращался живым. Так что операцию по захвату правителя целой империи конкистадор спланировал блестяще. Ещё свежи были в памяти рассказы его старинного друга Эрнана Кортеса, уничтожившего империю ацтеков. Свой поступок Писарро оправдывал тем, что Атауальпа убил законного наследника империи, старшего сына Уайна Капака, и убил бы их, не моргнув и глазом. Правда, при этом великий конкистадор забывал, что Уаскар первым напал на влиятельного принца, затребовавшего себе в управление провинцию Кито, во всём его поддерживавшую. Инка Уаскар испугался, что его единокровный брат на одной провинции не остановится и при поддержке династии Урин Куско и отличных боевых генералов, доставшихся любимому сыну от почившего отца, приберёт к рукам всю страну. Уаскар так и не успел жениться на своей сестре, чтобы закрепить власть в империи, зато это сделал Атауальпа, и после страну целых пять лет разрывало на части из-за страшной гражданской войны, которую незаконнорождённый принц в итоге выиграл. Разве мог он бояться кучки испанцев? Ему просто стало любопытно, что представляют из себя эти белые чужеземцы, поэтому он не прихлопнул их сразу, как мух, за что после жестоко поплатился. Уничтожив сопротивление Уаскара, новоиспечённый император не учёл одного: великий альгвасил дон Франсиско Писарро-и-Гонсалес всегда действовал жёстко и очень продуманно. Он всегда искал недовольных, чтобы их руками расчищать себе путь к власти и несметным богатствам. В конце концов на стороне старого конкистадора оказалась вся инкская знать из династии Ханан Куско, прежде поддерживавшая его старшего брата, а заодно армия хорошо тренированных индейских воинов, верных своему свергнутому предводителю. Атауальпа вошел в Кахамарку в сумерках, потому что с полудня и до самого вечера, демонстрируя его могущество, шла процессия из его празднично разодетых вассалов. Многотысячная армия Великого Инки была раскидана по округе, так что он чувствовал себя уверенно. К тому же жрец обещал, что ночью кошмарные испанские лошади потеряют свою силу, так что Великому Инке ничего не угрожает. Пёстро разодетые воины вереницей шли по центральной улице. Никто из них не был вооружён, ни вожди-генералы, ни вельможи в праздничных одеждах, сопровождавшие Сапа Инку. В паланкинах, следовавших за ним, сидели его жёны. Желая произвести впечатление на испанцев, индейцы несколько часов подряд пели свои гимны и танцевали, как это было принято в их краях, и в самый торжественный момент этого грандиозного празднества в Кахамарку внесли Атауальпу в золотом паланкине, сверкавшего, как солнце. Когда грянул залп аркебуз и грохот пушек расколол небо, вперёд, размахивая сталью, вырвались всадники. Их вели Эрнандо де Сото, сам дон Франсиско Писарро и его брат Эрнандо Писарро. Разя направо и налево, кавалеристы буквально прорубались сквозь толпу индейцев своими чудовищными эспадонами. Инки, незнакомые с таким оружием, пришли в ужас. Кровь полилась рекой. Летели руки, ноги и головы. Иного замешкавшегося бедолагу аделантадо рассекал от плеча и до самого бедра, не сходя с лошади. Отовсюду доносились крики. Де Сото первым подскочил к Атауальпе и рассёк напополам голову одного из генералов, пытавшихся закрыть Великого Инку собой. В последний момент он вскинул руки, и его кисти полетели в сторону, отсечённые чудовищной силы ударом, а мозги и кровь из располовиненного черепа хлынули на Атауальпу. — Вот и встретились, — гаркнул де Сото, бросаясь с коня на дезориентированного индейца. Сбив с паланкина, капитан придавил орэхона к земле всей массой закованного в латы тела и сорвал с головы оглушённого Атауальпы императорскую льяуту. Повелителя Четырёх Сторон света, залитого кровью своего генерала, Эрнандо бросил к ногам этого страшного старика, великого альгвасила Королевства Испания, дона Франсиско Писарро. Большее унижение трудно было вообразить. Вот тогда-то и треснула маска высокомерия на красивом побледневшем лице Великого Инки, и де Сото с удовольствием, которое может испытывать только хищник, вонзающий в жертву клыки, впитал это мгновение, как впитывает воду сухая земля, ощущая, как возбуждение захлестывает всё его естество...