о главном снова говоря

― Щас подожди. Ефим сидит в подсобке "Цвейга". Эдик время от времени проскакивает мимо, заглядывает. Кидает время от времени какие-то фразы, комментирует рабочий процесс отчасти для команды, отчасти для Ефима. "Булгур переварен, масло недостаточно концентрированное". Ефим каждый раз отклоняется от спинки стула ― прислушивается, ловит обрывки фраз и ждет. ― Зацени, — показывает Эдик вакуумированные томаты из-за приоткрытой двери. — Щас закончим по процессу. Посиди еще, подожди. Ефим смотрит на желтые нарезанные кружочками помидоры в прозрачном пакете и пожимает плечами. За Эдиком следом заглядывает еще какой-то парень и девушка-бариста. Девушка машет Ефиму — видимо узнала. Ефим улыбается и отвечает кивком. Эдик выталкивает всех за дверь и снова уходит. Ефим ждет. Ждет просто Эдика и ничего от встречи. Просто ещё одна попытка начать или закончить что-то теперь здесь, после месяцев проведенных в подвешенном состоянии там, как и очередная попытка просто добраться до дома. За дверью что-то с грохотом падает, а Эдик громко смеется; обменивается шутками с коллегами и общается, в общем, очень легко. Ведет себя с ними так непринужденно. Как и с друзьями. Как и со всеми. Ефим ждет. В какой момент ему начинает казаться, что он снова в здании аэропорта, сидит один в зале ожидания, рейс задержали, и он слышит голос Эдика уже как-то отдаленно в своей голове — как звук объявления о посадке — и вот наконец его номер, он берет вещи, шагает с толпой по терминалу к нужному выходу, показывает посадочный талон, проходит телетрап, заходит в самолет и... И Эдик заходит. Когда Эдик наконец заходит, картинка исчезает. Ефим привстает, протягивает руку не для того, чтобы пожать, а как бы приглашая присоединиться, мимолетом хлопает его по предплечью, отдергивает руку и смотрит на воображаемые часы: ― Эди-ик, ― качает он головой. Эдик переминается с ноги на ногу и улыбается в усы; он уже и забыл о чудесной способности Ефима все гиперболизировать и доводить до абсурда. Вспомнил вот ― и стало как-то тепло. ― Ну чего? Идем? Ефим не торопится. ― Чего? Баклажан будешь? ― Шампанского! ― декламирует Ефим. ― Ага, щас. Еще чего? ― Должен знать, чем порадовать гостя. Кто тут шеф! ― Гости у нас в зале сидят, ― ехидно подкалывает Эдик. ― Значит я клиент, ― парирует Ефим. ― Тогда клиент получается. ― А ты тогда уже не шеф получается. Эдик буквально прыскает от смеха, но тут же берет себя в руки. Какое-то дежавю. Ефим садится обратно на стул. Опускает голову на тыльную сторону ладони в позе мыслителя и делает серьезное лицо. Эдик, стараясь не встретиться взглядом, просто наблюдает. О чем говорить он не знает да и стоит ли всё усложнять тем, чтобы вообще что-то говорить. А Ефим почему-то молчит. ― Не насиделся еще? ― Устал ждать. Присел отдохнуть, ― комментирует Ефим. ― Ожидание утомительно. ― Угу. Красиво стелешь, дядя. Эдику хочется засечь время, чтобы посмотреть на сколько хватит Ефима на этот раз; он потирает затылок и не может понять, что поменялось. "Прическа, стиль. Ок. Че ещё, бля?". Но сейчас Ефим ему кажется каким-то то ли слишком уверенным, то ли безразличным. И Эдика это не то чтобы парит, но задевает что ли. Вот как-то не так он представлял себе эту встречу; если он вообще ее представлял. Вернее себя как-то так, а Ефима совсем не так. ― Не так долго ты ждал, не гони. ― Полчаса, Эдик! Полчаса! Я вот так и на самолет опоздал. Знаешь, сколько может произойти за полчаса? Эдик склоняет голову на плечо, смотрит, как Ефим устраивается уже на двух стульях: закидывает ноги сверху на второй, поднимает подбородок вверх, соединяет руки лодочкой, как бы ожидая от Эдика оправданий; но Эдик, сам того не понимая, его осаждает ― опережает еще до того, как пришлось бы оправдываться самому: ― Сколько... ― задумчиво вторит он. ― Чуть меньше... Чуть меньше, чем за полгода. ― Даю там значит документы, а мне гово... А? ― Ефим поднимает брови: ― Ты че про? ― Про? ― Про наши полгода. Про мои? ― быстро поправляется Ефим. ― Ты про Казахстан сейчас что ли? ― Просто сказал, дядь. Погнали, а? ― Не просто... Ты же раньше никогда не... Ах, ― вздыхает Ефим: ― И конечно ты сам бы уже не позвонил... Не просто, Эдик! ― Просто ― не просто. Разница? ― Разница бы была, если б ты хоть раз сказал, как есть! ― Для кого? Для тебя б была? ― Была бы. Ну вот скажи... Позвонил бы? ― Не знаю... ― Вот видишь. А говорил, что не плевать. Ефим говорит и сразу же замечает на себе сверлящий укоризненный взгляд Канаряна прямо исподлобья, который впервые за сегодня смотрит ему в глаза; у Ефима перехватывает дыхание, он машинально лезет в карман, нащупывает пачку сигарет и тут же, спохватившись, вспоминает, где он. ― А ты, конечно же, хотел, чтобы я сказал да?! ― Да. ― Д-да!.. ― Эдик мешкается пару секунд: ― Да ты же сам свалил, Ефим! Он выдыхает, как после длинного марафона. Выхватывает стул из-под падающих ног Ефима и садится к нему спиной с таким шумом, будто бы скинув с себя тяжелый груз. Ефим сидит поджав ноги, слышит свое "да", но почему-то от такого "да" ему не легче. И еще он слышит в голосе Эдику обиду? Наверное, впервые. А если нет, то что? Пока он суетился, налаживал связи и новую жизнь там, ― Эдик просто был здесь. Пока он думал о триумфальном возвращении домой, ― Эдик все еще был здесь. Он всегда, по сути, был здесь, только вот самого Ефима здесь не было. И сейчас Ефиму обидно ― за Эдика ― и за себя тоже обидно. Там в Казахстане ему казалось он другой. "Чувствую себя по-другому", ― говорил он еще пару месяцев назад Эктору на эфире. "И друзей на проекте не было", ― говорил он. Ведь и Эдик так говорил. "Эдику виднее, да и я уже изменился", ― думал он. Важные знакомства, интересные тусовки, новые проекты, новые друзья, ― чем больше, тем лучше. А здесь с Эдиком он окончательно понимает, что количеством компенсировать качество может и возможно, но компенсировать кем-то Эдика практически невозможно. Нереально. Здесь с Эдиком он окончательно понимает, что ничего не изменилось. В этом плане ― ничего. И ему обидно. И здесь перед таким Эдиком он снова готов сдаться. Ефим встает, берет стул, делает с ним полукруг и садится прямо напротив в полуметре. ― Эдик. Ну я же не знал. Не знал, что так затянется. Я же заранее договорился. Да я, блять, тебя тогда не знал даже!.. Эдик? ― Ефим протягивает ему руку. ― Канарян? Эдик не реагирует, и Ефим тыкает ему пальцем в колено: ― Ну и зачем позвал тогда? Эдик поднимает голову, берет его руку и понимает, как же давно он его не видел. И понимает, что последний раз так хорошо и так тяжело одновременно было ещё там — с ним на проекте. Вначале — когда ещё ничего не понял, и потому было так хорошо; и позже — когда понял, что для просто друзей вместе им уж слишком хорошо, и не друзья они никакие вовсе, и поэтому стало так тяжело. А потом Ефим уехал, и так же было — первые полмесяца, потом еще месяц, потом два, а потом Эдик стал отвыкать. И вроде хватит. И Эдик умел разом без предисловий заканчивать неинтересные проекты, уходить с неприятной работы, расставаться с ненужными и даже с нужными людьми. Ведь когда-то такое было. Вернее помогли. И здесь решил действовать, как умел. Здесь, где еще был не такой прочный грунт, вырывать с корнем показалось будет гораздо проще. Показалось. Там, где раньше ему было проще вычеркнуть и забыть, с Ефимом ещё ни одна его попытка не увенчалась еще успехом. Потому что вычеркнуть из головы сложнее, чем из записной книжки, из списка друзей и просто оборвав все контакты. И видимо поэтому так боялся встречи. — Как же ты жил тогда? Ну... пока меня не знал. Скучно тебе было, наверное. Ты же только мне так умеешь мозг выносить за пару минут? Ефим подносит палец к губам и Эдик ловит знакомый жест. Знает: если так — Ефим обижается. Но тот виду не подает, и Эдик приглушенно смеется. — Чего ты? — Ничего. Знаю тебя уже немного. Ефим улыбается, Эдик второй рукой тянет его за кисть, оттягивает руку от лица. Ефим разрешает, сжимает его ладонь сильнее и теряет последнюю надежду — в этом плане ничего не изменилось. Еще там на проекте Эдик думал, что после ему бы хотелось оказаться с ним в какой-то другой реальности, вычеркнуть всё и оставить для себя Ефима, а здесь в его повседневности все слишком устаканено, слишком налажено и понятно. Для него самого и для всех. И слишком страшно что-то менять. И то, что он не сказал в декабре, не успел сказать в феврале и не решился в августе, он мог бы сказать здесь сейчас. Мог бы, если б не было так страшно. Мог бы, если б знал, что это все ещё уместно, и им обоим это все ещё нужно. Ему нужно и Ефиму нужно. — Знаешь легенду о потерянном времени? Так вот там говорится, если... — Умные книги опять читаешь, дядя. Знаю, — говорит Эдик по-доброму. — А ты сам-то много знаешь о потерянном времени? И меня ты вот как думаешь... хорошо знаешь? — Как обычно... насколько позволяешь, — вздыхает Ефим. — А ты много потерял? Эдик не отвечает, а Ефим не спрашивает. — Я имею в виду, если ты много потерял... Если ты много потерял, — повторяет Ефим, — я бы мог помочь восполнить. В целом. Только и ты мне помоги, Эдик. Эдик обводит большим пальцем татуировку Ефима прямо по контуру сердца, а Ефим дает обещание восполнить, и тут же понимает, что между ними и так уже полгода, за которые, по сути, не были ничего.

***

И то, что они оба не решаются друг друга сказать: Не было ничего ― а кажется было всё.