о главном снова говоря

Ефим проходит мост, выходит на тротуар, переходит дорогу напротив. Киев, осень и дождь. Ефим любит осень, осенние шмотки, многослойность, стильные луки, стук дождя и листву под ногами. Только вот так вот — он не любит, быть мокрым насквозь — он не любит, и когда его тренч цвета что-то между песочным и хаки становится буро-коричневым — тоже. У Ефима на голове шляпа с широкими полями, а на шеи массивная цепь, — убрать ливень и киевские пейзажи, — и можно было прям здесь снимать сцену про итальянскую мафию. Он сворачивает в сторону жилых домов, входит во двор и, не посмотрев под ноги, в пробоине на асфальте вступает в лужу; он уже и так сто раз пожалел, что не вызвал такси; но жалеть уже поздно, и где-то здесь живет Эдик, а дорога к Эдику, ну, разве может быть простой? "Блин. Даже здесь не так все просто", — бормочет он себе под нос; нажимает код озябшими пальцами, заскакивает в подъезд, пробегает несколько пролетов вверх, чтобы согреться, и звонит в звонок. Эдик открывает практически сразу; стоит в каком-то аляпистом фартуке с кулинарным принтом, окидывает его взглядом и пялится, приподняв брови. — Ну здравствуй... усатый. Эдик продолжает пялится, и Ефиму смешно. Теперь ему одновременно холодно и смешно. Ему хочется, чтобы добить его больше, бросить ещё какую-нибудь пафосную фразу, вроде "Вот мы и свиделись, дорогой друг", как обычно бывает в старых фильмах, но он сдерживается, да и Эдик, хоть и на десять лет старше, вряд ли бы такой "юмор" понял. — Я войду? — подталкивает он вглубь зависнувшего возле порога Канаряна. — Дядь, а нахуя ты так ко мне вырядился? — Нравится? Твои соседи тоже заценили! Эдик только качает головой. — А смысл? Все равно же раздеваться. — Ах, — хитро улыбается Ефим, — вот так вот сразу? — Блять... ну хочешь мокрым будешь? — Мокрым и раздетым?! — пихает его пальцем в живот Ефим. — Я готов. Тот уворачивается; Ефим стряхивает с себя капли; осматривается, куда бы поставить пакеты. — Ладно, Канарян. Шучу я, шучу. Поможешь? Эдик не понимает, и Ефим указывает подбородком на мокрый плащ: — Руки замерзли... — для убедительности дотрагивается ледяными ладонями до его предплечья, Эдик отскакивает — после разогретой кухни эффект двойной, и Ефим смеется. Канарян мешкает, но все же забирает пакеты у него из рук, подходит ближе — расстёгивает пуговицу за пуговицей, развязывает туго затянутый на талии пояс и просто старается не думать. Ефим неуловимо наблюдает, хочет как-то продлить этот момент и старается тихо дышать; ловко поворачивается спиной, а Эдик берет его за плечи и стаскивает плащ. — Спасибо! — Ну ладно, — Эдик опускает голову и отходит. — Чего ты там показать мне хотел? — Не показать, а подарить. — Ефим становится быстро серьезным: — Я тебе тарелки привез. — М, чё за тарелки? — Эх, — медлит Ефим, наблюдая, как Канарян безразлично смотрит в сторону кухни, — в подарок, из Казахстана. — Серьезно? Спасибо, дядя. — Я на самом деле всем друзьям... и близким, — выдавливает из себя Ефим, — не хочет перегибать, и плевать, что он сам и вправду так считает, — всем что-то привез. И всем уже давно отдал, а тебе... думал уже и не отдам. Эдик тормозит: — Почему? — Блин, Эдик. Так никто больше так не морозился! — Ладно, дядь... не кисни. Покажешь? — Покажу, — Ефим улыбается, а Эдик подталкивает его с прихожей прямо в комнату. — Они уже много где побывали по дороге к тебе. Мы с ними много где побывали... — Хорошо, что целыми добрались... Ну... вы с тарелками. — Ага. — Проходи пока. Я там щас... коктейль замучу! — Замучу?! — усмехается Ефим. — Страшно представить. — А чего представлять? — Эдик потирает затылок и уходит на кухню. — Скоро пробовать будешь! Ефим заходит в комнату и осматривается: на полу у Эдика пушистый ковёр пастельных оттенков, окна полузашторенные, а у стены разложенный диван, занимающий где-то полкомнаты; Ефим подходит к окну, отдергивает занавеску и смотрит вниз — снаружи все еще стабильно мокро. Где-то на подкорке крутится мысль: ведь когда-то они жили вместе. Жили — еще и по инициативе Эдика — вместе. Только вот ковра такого у них не было и кровати были поменьше. Но ведь это же было! А сейчас кажется чем-то нереальным и уж слишком далеким. — Эдик? — А? — Канарян отзывается неохотно с кухни, а вместе с ним и звук погружного блендера. — Ты меня вспоминал? — Тебя забудешь! — А если забудешь — напомнят, — усмехается Ефим. Он оглядывается, не решается сесть на диван где вперемешку валяется постель Эдика, и садится просто на ковёр. — Знаешь, как говорят: найдутся добрые люди. — Опирается спиной на каркас дивана и чувствует, как тело начинает, наконец-то, аккумулировать тепло и, в целом, ему комфортно; и стоило, наверное, продрогнуть, чтобы согреваться именно здесь. Он ищет глазами какие-то вещи, по которым можно было бы определить, что тут живет сам Канарян, но ничего не находит. — На, пожуй пока. — Эдик заходит и протягивает тарелку: — Кстати, в твою насыпал! — Чипсы?! — наигранно обижается Ефим, да и чипсы в бирюзовой расписанной каким-то пестрым национальным орнаментом фарфоровой тарелке смотрятся довольно странно. — Я думал, ты кулинарные шедевры будешь в них подавать! — Ну, шедевры, то потом... попозже, — смеется Эдик; берет горсть и тоже закидывает себе в рот: — Вкусно, бля, чем не шедевр? — Собирается вернуться на кухню, но Ефим его придерживает и тянет обратно за штанину: — Эдик? — М? — А помнишь, мы жили вместе? — Да помню, дядь! Чего й то ты в воспоминания сегодня ударился? — Может ностальгия? — Он пожимает плечами: — А может ты... — закидывает руку на диван и тянется за пультом; на стене напротив дивана у Эдика висит большой телек; Ефим включает: — Посмотрим... "МастерШеф"?.. Мое любимое шоу, кстати! Эдик ухмыляется: — Уверен? — А то! Там еще один шеф усатый участвует, слышал? Помешан на лесе и на грибах, а на вид, как маньяк! — М, раз так — надо смотреть. Смотри! — Канарян хлопает его по плечу и ретируется на кухню. — Скоро присоединюсь. Ефим выбирает первый попавшийся выпуск, включает, проматывает начало и тут же ржет, попадая на сцену, где Цуперяк опустошает кладовую, судорожно пряча продукты. — Эдик, ты где?! Тут Толик бегает. Ну? Не пропусти! Канарян?! Эдик заходит, забирает у Ефима пульт и вместо засовывает в руку коктейль в круглом фиолетовом бокале. — Ну кричать так нафига, Ефим? — Ой, красиво, — комментирует Ефим, вращая по кругу бокал вместе с его содержимым. — Вити Правосудова рецепт. Шаришь? Ром, бренди абрикосовый, фреш лайма, сироп фиалки и... — Ром? Бренди? Напоить меня решил под шумок?! Говорю же — маньяк. — А тебе не обязательно пить, тебе и так тут весело. — Эдик садится рядом на ковер, берет свой бокал, а Ефим двигается со своим ближе: — За встречу! — Так вроде уже не первый раз видимся. — Не сейчас, а в общем. — Скоро год, — неожиданно говорит Эдик. — Пиздец! Ефим округляет глаза, Эдик смеется; звон бокалов — и они пьют. — Ой, смотри, там мы в ванне из шоколада! — отвлекается на телек Ефим. — Помнишь, на взвешивание продуктов конкурс был? — Это когда ты шоколада на 8 кило набрал? Помню! — Чего это я набрал? Мы вместе готовили тогда. Как и обычно, — подталкивает его плечом Ефим, а Эдик еле удерживается и чуть не проливает коктейль. — Да, бля, как и обычно... — до сих пор за это расплачиваюсь. — Эй, я бы мог обидеться, между прочим. — Та понятно! — Ах, вот так вот, да? — Ефим прямо через ноги Канаряна наклоняется вправо и снова тащит к себе пульт. — А ну-ка, сейчас, подожди. — Чего? — Хочу пересмотреть кое-что, — выключает выпуск, намеренно пролистывает все по порядку и выбирает нужный. — Вот 18-й! Говоришь, лучшее на "МастерШеф" — это когда Ефима выгнали? Щас посмотрим! — И че ты смотреть собрался? — На лицо на твое, как ты обрадовался тогда, — Ефим деловито проматывает ближе к моменту своего выгона, поглядывает боковым зрением на Канаряна, и ему кажется, что Эдик не в восторге от идеи. — О, смотри, вот тут хорошо видно, как ты радуешься. И вот тут еще. Ну посмотри-посмотри на свое лицо! — Лицо у Эдика, действительно, радости не выражает, в общем, как и сейчас, и Ефима это до жути веселит. — Отвали! — Давай в замедленном посмотрим, — не унимается Ефим, — вот на 37:27 — кажется ты в восторге, — он закидывает голову и громко смеется, — а вот на 37:55... — Да, ну нах это. Перемотай! — Эдик порывается забрать пульт, но Ефим изворачивается, тянет его через себя за руку, и тот оказывается спиной плашмя на полу. Ефим наклоняется, давит ему ладонью на грудь, улыбается слишком искренне, и Эдик зависает, глазеет и только кряхтит. — Бля, давай полегче. — Понежнее, — подмигивает Ефим. — Че й то ты так воодушевился на своем выгоне. Мазохист? — Тебя увидел с таким ебалом вот и воодушевился. — На свое лучше посмотри. — А что? Я смотрел и рыдал, когда тебя выгнали, точнее — после финала. В 4 утра, кстати. — Не пизди. — Серьезно! Пил вино, — Ефим взбалтывает коктейль и делает глоток, — и плакал. На скромной казахской кухне — в Казахстане. Эдик ржет, закидывает руку вверх на диван, тащит подушку и засовывает себе под голову. — Все, дядя, ты лучше больше не пей. — О, а вот какой кадр! Смотри! — Ефим отворачивается, а Эдик ловит момент: резко поднимается, выхватывает пульт, делает захват, — и вот уже Ефим оказывается лежащим на подушке; Эдик нависает сверху, выключает телек, а Ефим рукой притягивает его за шею и смеется: — А знаешь, что вот тебя конкретно выдает? — М? — Вот когда тебя спросили что было ЛУЧШЕЕ, — выделяет Ефим, — ты все равно упомянул меня. Первое, что ты вспомнил — меня! Мое имя... Лучшее! — выпаливает он ему в лицо. Эдик закашливается, глаза у него мягко сказать офигевшие, но смотрит все еще снисходительно. — Оптимист ты, дядя. Хорошо, что ты это так себе понимаешь. — Понимаю, как есть. По Фрейду, Канарян. — Нечего сказать, — разводит руками Эдик. — Нечем крыть! — подмигивает Ефим. — Да и правда... Лучше — уже не будет.