Find Something Worth Dying For (And Learn How to Live)

Чуя выбирает самый дорогой винный бар в Йокогаме. Он находится на вершине небоскрёба, откуда открывается прекрасный вид на город — не то чтобы Чуе было не насрать, что там за окном — и там подают импортные вина самого лучшего качества, и, правда, Чуя мог бы лирично воскликнуть о тонкостях различий между настоящими французскими винами и дешёвыми подделками, но не то чтобы его нерафинированный собутыльник понял бы. Он выбирает среднее красное — из Франции, конечно же — не слишком дорогое для начала, но у него есть тёмный фруктовый оттенок, который приятно оседает на языке. Дазай, как кретин, коим и является, заказывает чистый виски, и ухмыляется на косые взгляды, которые получает, поднимая свой бокал и наклоняя его в сторону Чуи, прежде чем опустошить его за один раз. Чуя раздраженно качает головой, делает еще глоток и задумывается, почему он вообще решил, что притащить Дазая в такое место будет хорошей идеей. Что-то должно было случиться: либо Дазай опозорит себя каким-то образом, либо устроит сцену, или просто… что-то пойдёт не так. Спустя три бокала, Чуя определённо чувствует себя менее тревожно, и, может, это говорит выпивка, но сейчас он не мог бы беспокоиться меньше. Дазай, похоже, ведёт себя прилично, что подозрительно само по себе, но он не может не заметить, как Дазай, кажется, постоянно дотрагивается до него, что другим показалось бы абсолютно непринуждённой манерой: сталкивается с ним локтем, кладёт руку на его колено, пока оживлённо говорит о каком-то фильме, о котором Чуя никогда не слышал; игриво потягивает за прядь волос. Это всё достаточно невинно, но кожа Чуи покалывает при прикосновении, и он ничего не может поделать с тем, как прерывается его дыхание, когда рука Дазая касается его собственной; не может не дёрнуться, когда нога Дазая сталкивается с его; не может не покраснеть, когда Дазай пристально смотрит на него таким образом, который кричит о том, что он знает что-то, чего не знает Чуя. Чуя подозревает, что что-то не так, когда молодая женщина садится в кресло рядом с Дазаем и поворачивается, чтобы поговорить с ним, только чтобы встретить самый устрашающий чёрный взгляд Дазая и его холодное поведение. Она встаёт и уходит, не произнеся ни слова, украдкой бросая взгляды на безразличную спину Дазая. Дазай, не флиртующий с каждой женщиной в непосредственной близости — это определённо нечто, о чём стоит беспокоиться. — Не в настроении сегодня? — Чуя не может не спросить, слова соскальзывают с его губ, прежде чем он может остановить их, чёрт, выпивка развязывает ему язык. — Я же с Чуей! — ответ Дазая странно искренний, и Чуя начинает задумываться, какого чёрта происходит, — Это было бы верхом хамства, если бы я ушёл с другой женщиной, пока я на свидании с Чуей, нет? Чуя может почувствовать, как румянец заливает его щёки и ползёт вниз по шее, пытается списать его на гнев, хотя знает, что, возможно, лжёт самому себе… совсем чуть-чуть: «Ты!.. мы!.. ты!.. это не свидание! Погоди…что ты имеешь в виду под другой женщиной, ты… ТЫ!» — О, Чуя. Ты такой милый, когда превращаешься в кипящий шар ярости, — Дазай протягивает ему подозрительно полный бокал янтарной жидкости, которая, определённо, не является вином, — Просто перестань брызгать слюной на секунду, насладись собой и выпей это, — он выжидающе останавливается на мгновение, затем хмурится, когда Чуя не двигается в сторону бокала, — Ну, если ты не хочешь, тогда я с радостью выпью это за тебя, конечно. Довольно сложно найти Jura в Йокогаме, было бы стыдно, если бы он пропал даром. Чуя опустошает бокал за несколько секунд, может быть, немного назло. Он чувствует, как алкоголь прожигает себе путь вниз по его горлу, усердно стараясь не скривить губы от деревянного послевкусия, которое, определённо, не является вином. — Хмм. Ты должен смаковать его, ты знаешь, не просто опрокинуть его в глотку, как варвар, — Дазай ошеломленно смотрит на него, нежно качая головой, как разочарованный родитель. — Ты пытаешься научить меня пить? Ты? С твоим дерьмовым вкусом в алкоголе? — Ахх, его слова начинают расплываться, этот чёртов виски, должно быть, попал прямо в голову. Это определённо никак не связано с… сколько там бокалов вина он уже выпил. Не-а, совсем нет. — Ах, Чуя, ты так легко напиваешься. Это, должно быть, потому что ты такой низкий, — и ублюдок гладит его по голове, будто он какой-то питомец. — Это твоя вина, ты, дерьмовый ублюдок! — кричит Чуя, и, возможно, это было немного громче, чем он планировал, потому что люди теперь пялятся на них… ну, больше людей, чем раньше, и два здоровенных мужика — которые, вероятно, выглядели бы устрашающе почти для всех остальных — приближаются к ним. — Прошу прощения, господа. Я думаю, вам пора заканчивать, — скрещенные руки, острые глаза, губы хмуро сжаты. Угрожающе, но не опасно. — О, не обращайте на нас внимание. Он всегда такой, не волнуйтесь, сейчас он будет тише, так что, пожалуйста, все возвращайтесь к своим напиткам! — Дазай обращается к бару громким голосом, и это звучит так, будто он зовёт Чую к ноге, и, может быть, Чуя ворчит себе под нос. — Это не было просьбой, джентльмены. Я очень советую вам выйти отсюда самостоятельно. Не заставляйте нас помогать вам, — на лице говорящего усмешка, которая говорит, что он уверен в своей способности обезвредить непослушных посетителей, и, кто знает, может так и есть, но не то чтобы они какого-то рода «обычные». — О? — Дазай поворачивает голову таким образом, который выдаёт, что он присматривается к потенциальным неприятностям, которые может вызвать здесь, — вы действительно думаете, что сможете? — его голос упал в ритме, он низкий, вкрадчивый и опасный… от него у Чуи мурашки бегут по спине. Дазай теперь поворачивается к нему с улыбкой мрачного веселья и блеском в глазах, от которого они выглядят скорее красными, чем карими, — Чуя? Улыбка Чуи подходит улыбке его партнёра в этот момент, он весьма уверен. И, возможно, то, что они собираются сделать — это святотатство и преступление против святости вина, но они не собираются терпеть обращение, как с обычными нарушителями спокойствия: «Конечно. Почему нет». — Что насчёт «воды, текущей по пшеничным полям»? Чуя корчит рожу, удивляясь, как его мозг может найти смысл в этих нелепых кодовых названиях моментально, и всё же, половину времени он не может вспомнить, где оставил шляпу (хотя он подозревает, что Дазай вламывается в его комнату и передвигает её по ночам, просто чтобы подъебать его): «Разве «грустное утро» не лучше?» — … Чуя… — Да, да, я знаю, — Чуя встаёт, расстегивает манжеты рубашки и закатывает рукава до локтей медленно и методично, что удивляет даже его самого. — Вам действительно не следует злить моего друга, пока он пытается хорошо провести время, — Дазай улыбается, его улыбка широкая и показывает слишком много зубов, чтобы принять её за дружелюбную, — Он, может быть, маленький, и не выглядит угрожающе, но он наносит довольно хорошие удары. Ахх… ну, вы сами сейчас узнаете. Прежде чем два вышибалы успевают среагировать, Чуя хватает ближайшего за запястье и использует свою Способность, чтобы уменьшить значительный вес тела мужчины, и свою собственную силу для того, чтобы отправить ошеломлённого и разинувшего рот человека в полёт, прежде чем увеличить вес его тела в два раза по сравнению с нормальным и позволить ему врезаться лицом в барную стойку. Раздается удовлетворительный хруст и вой боли, когда кровь брызгает из сломанного носа. Вместо того, чтобы снять эффект своей Способности, Чуя просто обнажает зубы в самодовольной усмешке: «Останься там на минутку, пожалуйста». Второй вышибала выглядит так, будто кто-то засунул ему в задницу электрошокер: глаза распахнуты, рот открыт, кулаки безвольно свисают по бокам. Дазай даже не потрудился вмешаться и задержать его, ленивый ублюдок позволяет Чуе побегать вокруг и сделать всю работу, как обычно. С разочарованным вздохом, Чуя выбрасывает ногу, попадая вышибале в голень и мгновенно роняя его на пол. Ударяя кулаком ему в рёбра, Способность Чуи активируется ещё раз, эффективно оставляя мужчину приклеенным к полу на ближайшее будущее. Драка закончилась так же быстро, как началась, Чуя поворачивается к Дазаю со вздохом: «Ну, это было скучно». Дазай гудит в знак согласия, печально качая головой, когда он смотрит вниз на двух сбитых вышибал с притворной жалостью: «Даже не стоят того, чтобы поиграться. Ну и стыд. Эй, Чуя, ты мог бы изменить гравитацию всего этого дорогого алкоголя и отправить его на крышу… когда эффект спадёт, получился бы весьма впечатляющий беспорядок». Чуя весьма уверен в этот момент, что его взгляд чистого ужаса подходит взгляду бармена, который, кажется, находится на грани обморока: «Да ты варвар! Какая пустая трата дорогого дерьма! — Чуя останавливается на секунду, раздумывая, — я бы предпочёл украсть его, вместо этого», — лицо бармена в этот момент становится смесью ужаса и кошмара, такой взгляд, что Чуе приходится сдерживать смех. — Как жаль, что было бы мучительно тащить это всё домой, — ещё одна пауза, пока он притворяется, что думает, прежде чем резко повернуться лицом к бармену, и лысеющий мужчина средних лет издаёт какой-то сдавленный писк страха, — Бутылку вашего лучшего вина, тогда? В качестве извинения за предоставленные неприятности и то, что даже не дали мне достойного боя в конце. Чё скажешь? По-видимому, мужчина онемел от ужаса, и не может сказать вообще ничего. Он протягивает Чуе пыльную бутылку с шелушащейся этикеткой с витрины со стеклянным фасадом, его руки так сильно трясутся, что бутылка грозит выпасть. Чуя осторожно берёт бутылку, его глаза сканируют слова «Grand Cru» с ликованием: «Большое вам спасибо. Я знал, что мы встретимся с глазу на глаз», — когда он поворачивается, бар пуст от посетителей, и мёртвая тишина нарушается лишь затруднённым дыханием двух скрученных тел, лежащих без возможности пошевелиться там, где упали. Чуя не уделял много внимания массовому беспокойству, доверил Дазаю прикрыть спину, как всегда делал: «Время идти?» — Я думаю, я вижу мигалки вдалеке, так, наверное, будет лучше, — Дазай встаёт почти изящно и презрительно перешагивает через распростёртое тело вышибалы, который моргает и открывает рот, чтобы заговорить. Дазаю требуется только взгляд, чтобы он замолчал, — Совет на будущее? Попытайся не сердить злых рыжих коротышек, особенно, когда дорогое вино вовлечено, и будь особенно осторожен, когда этот злой рыжий коротышка со мной, — глаза мужчина расширяются ещё больше, когда ему, похоже, трудно дышать, и Дазай жутко улыбается, машет и заходит в открытый лифт. Они оказываются снаружи в считанные минуты, никакой суеты, никакой полиции, никаких трупов… это почти неожиданно. Чуя сомневается всего минуту, прежде чем вытащить пробку из винной бутылки зубами, и Дазай уставился на него в шоке, а потом они оба бесконтрольно смеются. Рука Дазая обхватывает плечи Чуи и притягивает его ближе, пока они не делятся теплом тела, и Чуя практически может чувствовать каждый вдох, который делает этот ублюдок. И, может быть, у него снова румянец на щеках, но это, определённо, от алкоголя или от холода. — Такая пустая трата, — он почти скулит, опрокидывая бутылку и делая глоток, и это так неправильно и трагично само по себе, но он в основном пьян и под кайфом от остаточного адреналина, и сейчас ему похер… ну, достаточно похер, чтобы не обращаться с его редким вином Meo-Camuzet таким образом, каким оно заслуживает. Он поворачивает голову к Дазаю, внимательно разглядывая его секунду и раздумывая, нравится ли ему этот ублюдок достаточно, чтобы даже предложить ему бутылку. Кого он обманывает? Он делает ещё один большой глоток, позволив жидкости с деликатным вкусом осесть на языке, когда он предлагает бутылку Дазаю. Ублюдок пялится на него так, будто Чуя пытается дать ему бомбу: «Чуя? Ты хорошо себя чувствуешь? Ты пьёшь вино прямо из бутылки… и предлагаешь её мне. Ты не ударился головой?» Несмотря на неверующие слова, другая рука Дазая (не та, что прямо сейчас обхватывает Чую и предотвращает его побег) выползает из кармана его пальто, чтобы взять бутылку. Его рука касается руки Чуи, когда длинные пальцы оборачиваются вокруг стекла, и как что-то такое холодное может отправить такое электрическое тепло по его коже? Чуя чуть не роняет бутылку, она бы разбилась об асфальт, если бы Дазай не поймал её с поднятой бровью. Чуя пытается отстраниться, чтобы между ними было хоть какое-то пространство, немного спотыкается на тротуаре и всё заканчивается тем, что пальцы Дазая впиваются в его руку, пытаясь удержать его в вертикальном положении. — Отпусти меня, — он шипит, дёргая Дазая за руку, пока ублюдок тянет его руку обратно, и Чуя смотрит на него в замешательстве. Предлагая обратно бутылку, которую Чуя вырывает с рычанием, запрокидывая её и закрывая глаза, когда вино заполняет его рот и бежит вниз по горлу, это успокаивающе, знакомо и безопасно. Когда он опускает бутылку и открывает глаза, Дазай слишком близко. Он наклоняется, его лицо едва в дюймах от лица Чуи, эти почти красные глаза слегка прищурены и бегают туда-сюда, что-то ища: «Чуя? Что-то не так?» Слишком близко. Дазай слишком близко. Сердце Чуи забавно танцует где-то в его грудной клетке, его тело напрягается, когда он думает о побеге, но знает, что Дазай будет преследовать его, или вломится в его комнату, или сделает что-то в той же степени ужасное. — Чуя?.. Чуу-яяяя! Чуя возвращается в реальность, поднимает руку между ними и кладёт свободную ладонь на грудь Дазая и толкает, сильно. Это отправляет Дазая назад на несколько шагов, было бы намного больше, если бы он мог использовать свою Способность, если бы не этот ублюдок стоял перед ним. — Т-ты! Ты ебёшь мне голову уже несколько дней! Что ты хочешь от меня?! — слова вырываются у него сами собой, прежде чем он может даже подумать о них, прежде чем его разум обрабатывает, что он говорит. Дазай ухмыляется, как будто ответ абсолютно очевиден. Поворачивает голову, и Чуя знает, что что бы ни готовилось вылететь из рта этого ублюдка, ему это не понравится. — Выебать тебя, конечно. Может, не твою голову, это немного странно для первого свидания, Чуя, ты не думаешь? Чуя видит красную тряпку, должен был заметить приближение этого, не должен был вызывать это странное напряжение, странную игру Дазая, в первую очередь: «Ты НЕИСПРАВИМ. Будь серьёзен и озвучь, блять, что-то осмысленное, хоть раз в жизни!» — Неисправим? Боже, боже, это довольно большое слово для злого невысокого парня, — Дазай усердно пытается не засмеяться, его поза стала сутулой, расслабленной и просто… — Агх! — Давай, Чуя, у тебя так хорошо получалось, используй слова. Чуя зол, более-чем-немного пьян и полностью отсутствует в отделе здравомыслия на данный момент, но что бы это за штука ни была, она вырисовывается между ними, как какой-то огромный, гротескно изображённый слон, и она не хочет чахнуть и умирать, неважно, как сильно рыжий пытался отрицать её существование за последние несколько дней, недель, лет. Может, позже Чуя пожалеет об этом и будет считать это ошибкой, совершенной под воздействием алкоголя, но прямо сейчас он не может найти в себе силы не наплевать на это. Он бормочет ругательство, которое звучит как нечто среднее между рычанием и ворчанием, прежде чем броситься на своего темноволосого, враждебного, самодовольного, ублюдочного патнёра. Бутылка вина ценой в 100.000 йен выпадает, забытая, из его пальцев: он смутно различает звук бьющегося стекла, когда она ударяется о тротуар, и это, определённо, то, о чём он пожалеет утром. Дазай упирается в стену, и их тела так близко, что почти прижимаются друг к другу, и Чуя пытается понять, хочет ли он подраться с ублюдком или поцеловать ублюдка. И тогда он так сильно сжимает их губы, что они ударяются зубами, и он может почувствовать кровь, и теперь он еще меньше уверен, дерутся они или целуются. Дазай поворачивает голову в бок, разрывая соприкосновение их губ, он поднимает руку между ними, отталкивая Чую, чтобы он сделал шаг назад, и трясёт головой. Дразнящая улыбка и очарование пропали, заменившись мрачной серьёзностью, которая выглядит чужеродно и не на своём месте. — Чуя… я не хочу- Чуя обрывает его резким лающим смехом недоверия: «Ты не хочешь меня. Это так? Ты флиртуешь со мной, дразнишь меня и, блять, смотришь на меня так, будто я чего-то стою, пока я не предложу себя, блять, тебе, и теперь ты просто скажешь, что это было какого-то рода ёбаной игрой, и поздравишь себя с хорошо сыгранным ходом?! Иди нахуй, Дазай, иди н-» Тирада Чуи останавливается, когда слегка холодный палец прижимается к его губам. — Чуя, грубо прерывать кого-то, когда он говорит, — голос Дазая такой же пустой, как и его лицо; Чуя никогда не может прочитать его, когда он такой, — Пожалуйста, позволь мне закончить. — Я не хочу быть твоей ошибкой, Чуя, — эти красно-карие глаза смотрят на него с интенсивностью, от которой жар поднимается по лицу, — ты пьян, я подтолкнул тебя к этому… и я не хочу быть чем-то, о чём ты пожалеешь утром. Я не буду чем-то, что ты оставишь позади, когда проснёшься. Ты понимаешь? — палец Дазая оставляет губы Чуи, оставляя лёгкий шлейф на его щеке, прежде чем совсем исчезнуть, оставив Чую холодным, запутанным и всё ещё немного разозлённым внезапной сменой поведения Дазая. Он делает глубокий вдох, закрывает глаза и выпускает вздох, прежде чем начать искать в лице Дазая хоть один признак лжи. Он ничего не находит. — Я не понимаю, — Чуя тихо бормочет, — ты мой партнёр, я бы не смог оставить тебя позади, даже если бы захотел. Поверь мне, я пытался. Дазай медленно качает головой, Чуя отражает его действие, пытаясь стряхнуть с себя размытое чувство от алкоголя, бегущее по его организму: «Давай, Чуя, я знаю место, где можно отоспаться, или напиться, чтобы забыть… что тебе больше нравится», — высокий парень успокаивающе обнимает Чую за плечи и начинает вести его вниз по лабиринту улиц, составляющих запутанную часть Йокогамы. Чуя следует за ним без вопросов, как всегда и делал. … Они идут уже около получаса. Ночной бриз бодрит и заставляет Чую плотнее закутывать свою маленькую фигуру в пальто, но его мозг трезвеет, и вместе с тем приходит дурное предчувствие, ощущение реальности ударяет Чую с силой скоростного поезда. Здание, к которому Дазай ведёт его — это невзрачный пятиэтажный жилой дом, одно из многих зданий в этом шумном, ярко освещённом районе Йокогамы. Даже в это время всё ещё есть люди тут и там, устало тащатся домой или громко болтают в этой пьяной оживлённой манере, которая часто перемежается преувеличенными движениями рук и громким лающим смехом. На вопиющем контрасте с окружающими их людьми, Дазай молчит, его рука всё ещё собственнически обвивает плечи Чуи, но его глаза пустые и отстранённые, его мысли в миллионах миль отсюда. — Ты никогда не говорил, что у тебя есть квартира вне базы, — он не может остановить обвинительный тон, сочащийся от его голоса. Капризный, он звучит как капризный пятилетка. — Хмм? — Дазай, похоже, моргает и затягивает себя обратно в реальность за секунду, он наклоняет голову и пожимает плечами, убирая руку от Чуи и ведя их вверх по гулкой лестнице, оставляя Чую держаться за перила. Конечно же, Дазай живёт на последнем блядском этаже… наверху через четыре лестничных пролёта, потому что, конечно же, ёбаный лифт — сломанный старый кусок дерьма. Ко времени, когда они поднялись наверх, Чуя чувствует что-то большее, чем лёгкое головокружение, и разве это не будет просто его удачей, если тело решит предать его сейчас и блевануть. Я больше никогда не буду пить. Он знает, что это ложь, глотает желчь на корне языка и прислоняется к стене, когда Дазай отпирает дверь. Когда ублюдок придерживает упомянутую дверь для него (с совершенно снисходительным поклоном и жестом руки), он проталкивается и скидывает туфли при входе, с интересом оглядываясь по сторонам в этом крошечном месте, которое Дазай сделал своим домом. Когда он оборачивается, Дазай смотрит на него с удивлённым и несколько противоречивым выражением: «Вперёд, я знаю, ты до смерти хочешь посмотреть. Ты первый человек, которого я привёл сюда, в конце концов». Легкомысленный небрежный комментарий заставляет Чую остановиться, и, может быть, его пропитанный алкоголем мозг не полностью осознает значение слов Дазая, но есть какого-то рода значение за ними, и ему определённо стоит оставить это на потом… если предположить, что он вообще вспомнит это утром. Дазай прошёл мимо него и направился в маленькую кухоньку, которая, похоже, отделена от гостиной только небольшой стойкой. Он тянется к одному из верхних шкафчиков, убирает какие-то предметы в сторону, и Чуя слышит звон бутылок: «У меня есть сакэ… или виски, но никакого вина, подходящего твоему изысканному вкусу, Чуя». Честно… алкоголь нанёс более чем достаточно повреждений для одной ночи. — У тебя есть кофе? — теперь Дазай смотрит на него с едва скрываемым изумлением, и Чуе приходится отвернуться, чтобы скрыть своё смущение, неловко стуча ногой по традиционному покрытию татами. — Конечно, — Дазай не отпускает дальнейших комментариев, закрывая шкафчик, и возится, ставя воду кипятиться, и Чуя рассеянно размышляет, почему ублюдок упустил возможность подразнить Чую, как он обычно сделал бы, за то, что он легко напивается, или за то, что он низкий и, таким образом, не может справиться с его алкоголем, или подобное дерьмо. Этот странно покорный, странно отдалённый Дазай — это всё неправильно, это заставляет его нервничать. И всё же, Чуя не упускает возможности оглядеться, и так как Дазай уже дал ему разрешение, нет слишком сильного чувства, что он вторгается в секретную зону жизни Дазая… ладно, может, есть немного. Квартира весьма спартанская, мебели по минимуму, и она выглядит так, будто была куплена подержанной: котацу старый; подушки выглядят так, будто их вытащили из семидесятых, украшенные яркими цветами и замысловатыми гипнотизирующими узорами; книжный шкаф выглядит уставшим, хотя широкий выбор книг выглядит чистым и хорошо ухоженным; напольное покрытие татами под его ногами потрёпанное и изношенное. Правда, квартира могла бы принадлежать кому угодно, Чуя никогда бы не зашёл и не сказал, что это дом Дазая Осаму, Демона Портовой Мафии и самого юного Исполнителя в истории… и, может, это многое говорит о состоянии души Дазая. Или, может быть, Чуя слишком вчитался в то, что Дазай, скорее всего, использовал просто как место, чтобы побыть одному и вдали от чего-либо, что связано с Мафией и Мори. — Ну? — Дазай предлагает ему чашку чего-то, что напоминает грязь, и Чуя корчит рожу, и его не волнует, что он, скорее всего, выглядит совершенно неблагодарным, потому что прямо сейчас это выглядит как самая неаппетитная чашка кофе, что он видел (может, кроме того русского дёгтя). Он берёт её в любом случае, кофеин поможет ему протрезветь, и, может быть, он не закончит с адским похмельем завтра. Делая глоток, он гримасничает, когда горький вкус проникает в его рот: «Это… странно, — теперь Дазай хмурится, и Чуя чувствует странную необходимость объясниться, — Я имею в виду… странно, что ты так далеко от базы, и всё такое, но здесь нет ничего личного, ничего на самом деле не напоминает «тебя». Кроме вкуса в мебели. Эти подушки нужно сжечь и отправить на седьмой круг ада, что вообще овладело тобой, что ты купил их?» — О… я нашёл их в пропасти снаружи, когда случайно упал туда, прыгая с крыши. Они сорвали мою попытку умереть, так что я принёс их домой, чтобы напомнить себе быть более бдительным в следующий раз! — всё это сказано с весёлой улыбкой, и рот Чуи приоткрыт, и он, наверное, выглядит совершенно непривлекательно прямо сейчас, но, правда, Дазай, подбирающий подушки, которые спасли его после прыжка с крыши… это так странно, что, скорее всего, правда. — … верно, — он делает ещё один глоток кофе, больше для того, чтобы у него было оправдание не говорить ничего кроме этого, а не потому что он действительно хочет выпить его. Всё же, он проталкивает его вниз, не в состоянии справиться с видом огорченного отвращения, промелькнувшим на лице, он знает, что Дазай уловил его, по тому, как он хихикает. Чувство изнеможения ударяет Чую, как кирпичная стена, рука, которая не обхватывает успокаивающее тепло кофейной кружки, поднимается, чтобы прикрыть широкий зевок, который застает его врасплох. Он устал, он пьян, и это действительно нехорошее сочетание, и ему действительно не стоит быть здесь: в личном пространстве Дазая; среди личных вещей Дазая… он чувствует себя незваным гостем на какой-то тайной священной земле. — Мне… пора идти, — он располагает кружку на стойке, разворачивается, чтобы пройти к двери, и может чувствовать, как Дазай наблюдает за ним с любопытством. — Не глупи, Чуя, идиотизм тебе не к лицу, — Дазай оказывается перед ним, прежде чем он успевает собраться с мыслями, красно-карие глаза следят за его лицом со слегка удивлённым, слегка озабоченным выражением, которое выглядит так не к месту на лице его партнёра, что Чуя думает, не заснул ли он и на самом деле ему это снится (или это кошмар, он пока не уверен), — Ты можешь поспать на футоне в другой комнате, — Дазай делает неопределённый жест рукой, указывающий на раздвижные двери в задней части гостиной, — я посплю здесь, если ты волнуешься за свою добродетель. Чуя не может удержаться от смеха от этой наглой лжи, потому что с каких пор Дазай отдал бы свою постель кому-нибудь, или — ближе к делу — заботился о том, чтобы быть чьей-то добродетелью, этот бабник… ха! Тонкие одеяла и дрожь пронизывающего до костей холода России рождают нежелательные для него мысли: «Ложь подходит тебе просто отлично, но я не в настроении для твоих игр сейчас. Просто держи свои чёртовы руки при себе, ладно?» — О, Чуя, как великодушно с твоей стороны позволить мне спать в моей собственной кровати, — сарказм почти осязаем, и Чуя не может не улыбнуться уголками рта, и губы Дазая быстро отражают образ общего юмора, — Давай, Мистер Сердитая Шляпа. Иди поспи немного, в противном случае ты будешь абсолютно невыносим утром — переутомленный Чуя с похмельем — не тот, с которым я хочу, чтобы меня заставили общаться. — Какая жалость, меня заставляют общаться с раздражающим тобой каждый чёртов день. Я заслуживаю повышения зарплаты или чёртовски длинный отпуск, — Чуя открывает дверь в, предположительно, ванную, закрывая её перед лицом ублюдка, и помогает себе с жидкостью для полоскания рта Дазая (потому что вкус несвежего вина и кофе — это определённо не то, с чем он хочет проснуться, настоящая катастрофа утреннего дыхания), прежде чем облегчиться и бесшумно прошагать по квартире в маленькую спальню, снимая с себя рубашку и пиджак, практически падая лицом на один из больших футонов. Он действительно, должно быть, выпил больше, чем думал: комната будто бы немного вращается, и Чуе приходится зажмуриться, чтобы не чувствовать внезапную тошноту. — Оставайся на своей стороне кровати, ублюдок, — это последние слова Чуи, когда он слышит, как Дазай аккуратно двигается к нему, за секунду до того, как сон затянет его в свои тёплые объятия. — Вся кровать — это моя сторона кровати! — неуслышанный ответ Дазая.