Find Something Worth Dying For (And Learn How to Live)

Первое задание — это убийство семьи, охватывающей три поколения: целый род приговорён к смерти за идиотизм одного человека, который подумал, что сокрытие дохода подставной компании Портовой Мафии, работающей с незаконной торговлей крадеными иномарками, останется незамеченным. Не осталось. У них даже не было времени убежать. Муж вынужден смотреть, как его пожилая мать, жена и двое детей — едва ли достаточно взрослые, чтобы понять, что происходит, с заплаканными и сопливыми лицами — казнены перед ним. Вынужден слушать, как их челюсти разбиваются о каменную ступень крыльца семейного дома, как они лежат, крича в агонии, пока кровь капает из их открытых ртов. Вынужден видеть результат своей ошибки, когда их расстреливают одного за другим, три раза в грудь, и больше крови вытекает, образуя медленно застывающую красную реку на земле, когда тела безжизненно падают в грязь, а их остекленевшие глаза смотрят вверх, навеки застывшие в агонии. Наконец, мужу — члену низшего уровня, насколько Мафия озаботилась, не заслуживающему особого внимания — дарована милость в виде смерти, чтобы присоединиться к его семье в вечных муках, бесцеремонно оттащен и оставлен на траве, чтобы прохожий увидел, заметил, испугался. Двойной чёрный был здесь. … Второе задание — зачистка, уничтожение мелкой вражеской группировки, которая подрезала Портовую Мафию в сделках до такой степени, когда прибыль страдает. Этого достаточно, чтобы Босс отдал приказ о полном уничтожении банды, и всех, кто связан с ней. После допроса одного из несовершеннолетних членов банды, стало очевидно, что группировка использовала захудалую букмекерскую контору, которой владеет одна из вовлечённых семей, в качестве оперативной базы. Это тот вид работы, для которого Чуя был создан, тот вид, где рокот выстрелов сменяется приливом адреналина, когда его Способность останавливает пули на их пути. Уничтожить банду оказалось не такой уж сложной задачей, видя страх на их лицах, когда они смотрели между Чуей и Дазаем и соединяли точки с поразительной скоростью, как для людей, которые показали такой идиотизм, думая, что смогут потягаться с Портовой Мафией. Никакого отказа, никакой пощады для таких людей, и они знают это каждой каплей своего существа; сражаются до смерти с пистолетом, кулаками, зубами и ногтями. В конце концов, им это не помогает. Брызги крови на стенах, пулевые отверстия в потрескавшейся штукатурке, тела лежат на полу, Дазай небрежно облокачивается на дверь, довольный (как всегда) тем, что Чуя делает всю работу. Когда уборщики прибывают, чтобы позаботиться о беспорядке и куче тел (в некоторых случаях, частях тел), отчетливо прослеживается атмосфера страха в том, как они отказываются смотреть кому-либо из них в глаза, проходят мимо них, оставляя широкий радиус, как будто подойдя к ним ближе, чем на 4 фута, можно заразиться, или, что хуже, быть замеченным. Затуманенный взгляд Дазая выдаёт удивление, а Чуя слишком устал, чтобы обращать на это внимание. Двойной чёрный был здесь. … Третье задание — это ещё одно убийство, и в этот раз оно оставляет кислый привкус на языке Чуи. Как бы он ни любил Мафию и семью, есть вещи, которые он никогда не поймёт. В этот раз убийство не семьи, не из-за того, что кто-то воровал, скрывал, или продавал секреты Мафии. Это убийство — предупреждение. Младшего сына восходящего политика, который подобрался слишком близко к Мафии, который говорил слишком громко и слишком нахально об уборке улиц, о том, чтобы поместить преступников и убийц туда, где им место, клянясь опустить банды, преступников и Портовую Мафию на колени. По каким-то неизвестным для Чуи причинам (хотя, если он действительно подумает об этом, это наверняка как-то связано с выражением лица, когда он прочитал резюме), Дазай решает заняться этим, говоря Чуе «взять перерыв» таким добрым образом, пока его глаза излучают холодящую пустоту. Ребёнок не старше четырёх лет: безобидный, невинный, смотрит на них голубыми глазами, которые напоминают Чуе его собственные. Няня пытается кричать, но замолкает, когда Дазай одним длинным ударом перерезает ей горло, кровь пузырится и гротескно льётся, и она умирает, прежде чем кровь достигает пола. Мальчик моргает большими голубыми глазами, сфокусированными на Чуе, и протягивает руки, чтобы его обняли, как обычно это делают малыши. Дазай аккуратно всаживает ему пулю в сердце, спокойно смотря, как маленькое тело качается и падает на плюшевый ковёр, меняя его кремовый цвет на ярко-алый. Ещё две пули и аккуратно раздробленная челюсть — Чуя почти благодарен, что Дазай решил оборвать жизнь парнишки быстро, а не заставлять его испытывать боль от сломанной челюсти будучи живым, чтобы последовать фирменной «визитной карточке» мафии. Зрелище ужасное, яркость крови резко контрастирует со светлой современной мебелью высотного пентхауса. Всё, что он может сделать — это уйти в тишине (соберись, мудак), оставляя странную тревожную сцену позади, когда Дазай проносится мимо него со льдом в глазах. Ему не нужна жалость. Ему не нужно, чтобы кто-то собирал его осколки. Двойной чёрный был здесь. … Четвёртая миссия — своего рода оправдание, она приносит Чуе чувство завершённости, которого, как он думал, у него никогда не будет. Конечно, она также возвращает чёртову тонну воспоминаний, которые он предпочёл бы не переживать, но это небольшая цена за возмездие. Они проникли в кольцо человеческого рабства, специализирующееся на похищении и доставки детей из-за рубежа, которое привозит их в Йокогаму и продаёт как секс-рабов или персональные игрушки тем, кто предложит высшую цену. Обычно, Мафия бы закрыла глаза на такого рода поведение, хотя оно и может быть развращённым и отвратительным, они не склонны вмешиваться в сделки преступного мира, за исключением тех, что выгодны для самой Организации. Но в последнее время был поток смертей среди импортированных детей — в основном, из-за ужасных условий, в которых их держали — и тела отправляли вниз по реке с размозжёнными челюстями и тремя дырами в груди, в мерзкой попытке прикрыться, сделанной так, чтобы вызвать как можно больше проблем для Портовой Мафии. Полиция и особые силы правительства всё вынюхивали, всегда слишком быстро прыгая к заключениям, касающихся дел Мафии. Чуя получает великое удовольствие от ломания костей, перерезания глоток и сворачивания шей этой ночью. Его глаза светятся дьявольской злобой, его маниакальный смех эхом отражается от каменных стен, и, может, он потерял рассудок, может, немного Порчи просочилось, пока он превозносился в крови и возмездии. Дазай в тишине наблюдает, пока от кольца отбросов торговли людьми не остаются лишь куски мяса, валяющиеся на земле, и говорит Чуе: «Достаточно, — говорит ему, — Не будь идиотом, Чуя, — и, — Что сделано, то сделано». Проводит пальцами по его липкой, испачканной кровью щеке, и всё тело Чуи дрожит, когда он сползает по стене со злыми рыданиями. Такое чувство, что его физически отбрасывает назад в прошлое, и вдруг, он снова маленький испуганный мальчик, с рыжими волосами и голубыми глазами, бегущий от безымянных теней по грязным улицам, зная, что его жизнь оборвётся, если они его поймают. Тогда Дазай неловко обнимает его сбоку, и Чуя пытается спрятать слёзы (соберись, блять, мудак), чувствует себя немного жалким, немного отвратительным (покрытый кровью и внутренностями, и запах железа никогда не пропадает), но его партнёр-идиот просто сидит с ним в тишине, пока Чуя берёт себя в руки, и они уходят, не говоря ни слова, и, может быть, Чуя немного наклоняется к Дазаю, и, может быть, Дазай делает вид, что не замечает. В этот раз они уходят до появления уборщиков. Чуе не нужна жалость. Ему не нужно, чтобы Дазай собирал его осколки. Двойной Чёрный был здесь… … Для этих двоих становится чем-то вроде ритуала пойти в бар с единственной целью надраться в стельку, после определённых видов заданий… или, может быть, стоит сказать, что обычно он надирается в стельку, а Дазай становится слегка навеселе (пошёл бы этот ублюдок к чёрту со своей хорошей переносимостью алкоголя), довольно сидит и смотрит на Чую с этим пустым выражением или фальшивой улыбкой, которую Чуя не может выносить; или болтает о каких-то безобидных вещах, совершенно не связанных с работой. Винный раздел в этом месте не впечатляет, но бар находится под защитой Мафии и достаточно дешёвый, чтобы нажраться, и прямо сейчас Чую это вполне устраивает. Он крутит тёмно-красную жидкость в бокале, критично смотря на неё. Красное вино всегда напоминает ему кровь — то, как она движется, то, как она оставляет пятна. Последнее задание прошло без сучка и задоринки, ну, так хорошо, как задание по убийству может пройти. На самом деле, даже не требовалось, чтобы они оба были там — цели не были пользователями Способности или даже среднего калибра, насколько это возможно для самообороны — большинство их миссий в последнее время были такими. Когда у Чуи выдавалось время на самом деле подумать, он удивлялся, почему Мори ставил перед ними эти бессмысленные задачи, вещи, с которыми с лёгкостью справились бы Чёрные Ящерицы или даже команды более низкого уровня. Ответ прост. Их совместное присутствие на этих заданиях служит одной цели, это ещё больше для шоу, чем что-либо. Слух о страшном дуэте Двойном Чёрном, уничтожающим предателей, убивающем как друзей, так и врагов, отправил ясное сообщение всем, кто достаточно глуп, чтобы хотя бы думать о том, чтобы предать или перейти дорогу Портовой Мафии. И всё же, что касается заданий, убийство невиновных никогда не было его любимым занятием. Конечно, Чуя принимал участие в достаточном количестве этих заданий, чтобы обрести своего рода профессиональную отстранённость, но вид детей, лежащих в остывающих лужах их крови — три аккуратных пулевых отверстия в груди — становится опустошающим для души. Чуя был причиной, непосредственной причиной такого большого количества смертей, что теперь он не может вспомнить лица или имена. Они плавают в его сознании, нечеловеческий сгусток обвиняющих взглядов и сломанных конечностей, что он упорно игнорирует. Ему всегда немного холодно, он всегда чувствует себя немного опустошённым, привычно уставшим после таких миссий. Обычно алкоголь служит достаточно хорошо, чтобы оставить его приятно онемевшим, но сегодня он просто не попадает в эту точку, и присутствие Дазая вызывает у него странный зуд в зубах. Говоря об этом ублюдке… Дазай оставил свой бокал рядом с ним, чтобы рассеянно рисовать узоры по столу кончиками пальцев, ритмично двигающихся в случайных формах. Чуя пытается (неудачно) не думать о том, как эти пальцы чувствовались бы, рисуя те же узоры по его коже. Он чувствует, как Дазай наблюдает за ним, когда, как он думает, Чуя не обращает внимание… это отвлекает. — На что уставился?! — он раздражённо ворчит, когда чувствует, как глаза в сотый раз сверлят его череп, — Что вообще творится в твоей голове? — Хмм.? — пальцы Дазая перестают рисовать узоры, и Чуя практически чувствует, как тот торжествующе ухмыляется, — Ну, прямо сейчас я думаю о том, как хорошо Чуя выглядел бы привязанный к моей кровати, весь распростёртый и называющий моё имя, пока я трахаю его. Чуя почти давится вином. Яростно кашляя, он чувствует, как румянец предсказуемо выступает на его лице, проклиная бледную кожу (не в первый раз, и, определённо, не в последний): «Ну, ну, Чуя, — Дазай смеётся и слабо хлопает его по спине в искусственно-взволнованной манере, — ты же знаешь, что это полагается пить, а не вдыхать?» Чуя берёт свой винный бокал ещё раз, поднимая голову, чтобы встретиться с этим знакомым красно-карим пустым взглядом с вызовом в глазах. Поднимая бокал будто бы для тоста, он опрокидывает содержимое в считанные секунды, со стуком ставя бокал с большей силой, чем необходимо: «Пойдём. Мы уходим», — его голос переходит в хриплое рычание, которое удивляет даже его самого. Дазай, тем временем, оправился от своего минутного шока и снова уставился на Чую; в этот раз с видом, который можно описать только как хищный. Его почти полный бокал с вином остаётся забытым на столе, его глаза не отрываются от тела Чуи, когда они выходят. … Поезда по большей части пустые в это время ночи: то странное время между тем, как люди торопятся домой с работы и тем, как люди пьяно льются из баров и клубов, спотыкаясь, чтобы попасть на последний поезд домой. Они неуклонно продвигаются дальше в Портовый Район, ближе к более престижному его концу, и в совершенно противоположное направление от квартиры Дазая, в которую он притащил его пьяную задницу ранее. Его гложет любопытство, он отчаянно хочет спросить Дазая, куда они направляются… но знает, что это именно то, чего Дазай хочет и, что более раздражающе, ожидает от него, и, если совсем честно, ублюдок получает, что хочет, слишком часто, так что, может быть, Чуя молчит только ему назло (и, может быть, в процессе, ещё и назло себе)… локти лежат на коленях, голова лежит на руках, пока он смотрит в пол, решительно не поднимая глаз. Дазай наблюдает за ним. Такое чувство, будто ублюдок не сводил с него глаз с тех самых пор, как они вышли из бара. Чуя может чувствовать, как напряженность этого странного взгляда покалывает его кожу, как крошечные иголочки, и отправляет мурашки по спине, от которых у него невольно передёргивает плечи. Он привык ходить бесшумно. Он натренирован продвигаться через толпу, не причиняя неудобств, не привлекая внимание, несмотря на его «экзотические» черты лица. Это непрерывное внимание заставляет его ногу нервно стучать и импульсивно натягивать шляпу на глаза, и это абсурдно, потому что это Дазай, но чувство, что он стал добычей для какого-то большого хищника, поражает, как ведро с ледяной водой, вылитое на голову. — Может, ты перестанешь пялиться на меня?! — ему действительно уже достаточно чувства, будто его изучают под микроскопом. — Но мне нравится смотреть на Чую, — он почти слышит, как Дазай надул губы. — Это жутко, — ты жуткий. — Чуя такой грубый, — рука, мягко опущенная на его спину, почти заставляет его выпрыгнуть из кожи. Дазай тихо посмеивается ему в ухо, когда наклоняется через сиденье, — если мне нельзя смотреть, тогда я буду трогать, — пальцы рисуют бессмысленные узоры — вверх, вниз, вверх, вниз — ритмичные, почти успокаивающие. Чуя щетинится, чувствуя себя чем-то вроде капризной лошади, которую успокаивают твёрдой рукой. Поезд медленно останавливается. Шипение открывающихся дверей и одинокие нетвёрдые шаги нового пассажира, заходящего в вагон. Чуя не смотрит вверх, на самом деле ему плевать, кем может быть новоприбывший. Это слегка странно, что даже если у этого человека был целый вагон, чтобы выбрать, он — это наверняка он, Чуя делает вывод по тяжёлым шагам и неуклюжей манере прибывшего садиться — выбирает сесть прямо напротив Чуи, и, конечно, парень может сидеть там, где ему, чёрт возьми, вздумается… только. У него холодное, неприятное, безошибочное чувство, что за ним наблюдают. Снова. Чуя с хмурым видом поднимает голову, встречается с широкой непристойной улыбкой и такими же широкими глазами, бессовестно уставившимися, и это намного более жутко, чем Дазай мог бы понадеяться осуществить. Он выдерживает зрительный контакт, какого хуя с этим парнем не так, отказываясь отступать: из горла вырывается рычание, а на губах появляется усмешка. Проходит несколько минут — и, если честно, они ощущаются как несколько часов, всё его тело напряглось, готовое к драке, даже если тут, кажется, нет никакой угрозы — прежде чем незнакомец начинает говорить. — Сколько за мальчишку? — распутные чёрные глаза скользят вниз по телу Чуи таким образом, что ему становится немного тошно. Зубы стиснуты, рот скривился в оскале, и Чуя уже почти готов выпустить оба ствола, когда — — Прошу прощения? — голос Дазая ледяной, его пальцы слегка сжимают ткань жилета Чуи, ногти почти болезненно впиваются в плоть. — Мальчишка, я бы хотел купить его на ночь. Сколько? — этот извращенец, очевидно, не понял намёк. Его глаза, не отрываясь, смотрят на тело Чуи, когда он облизывает губы таким образом, что Чуя сжимает руки в кулаки. Ногти Дазая всё глубже впиваются в его кожу, достаточно больно, чтобы Чуя вздрогнул и резко повернул голову, чтобы с раздражением посмотреть на Дазая. Выражение лица Дазая заставляет злые слова умереть на его языке: убийственное намерение излучается от его высокого партнёра, сочится из самой его кожи. Это никогда не бывает чем-то, кроме ужаса, когда Дазай выпускает эту «другую» сторону своей оболочки, когда вызов его способности действительно приобретает какой-то смысл. Больше не человек. — Чуя. Камеры, — голос тихий, как шёпот, и спокойный, как бездонное озеро. Отключить записывающие устройства, расположенные в каждом конце вагона, занимает всего пару секунд, и они оба осторожны, их годами безжалостно учили тому, как важна анонимность, они использовали слепые зоны камер для своего преимущества в тот момент, когда зашли в поезд; скрытность встроена в них, так же не требует усилий, как дыхание. В считанные секунды, Дазай прижимает развратного мудака к холодному стеклу окна. Глаза извращенца почти выпадают их орбит, а его руки бесполезно шарят за спиной, пытаясь найти какие-то примочки, чтобы дать отпор. — Шшш… шшшш, — Дазай зловеще напевает, и Чуя почти заворожён этим видом освобождающейся тьмы, — Я не убью тебя, сегодня. Просто научу тебя некоторым приличиям. Я советую тебе быстро запомнить. Всё ещё держа задыхающегося мужика рукой за горло, Дазай поворачивается, чтобы посмотреть на Чую тёмным, пустым, почти красным взглядом, от которого волосы на затылке встают дыбом: «Чуя… одолжи мне свой нож, — он останавливается на секунду, прежде чем с опозданием добавить, — лучше бы тот, который не хочешь получить обратно». Чуя достаёт нож из внутреннего кармана пальто, медленно передавая его. Дазай полностью переключает внимание обратно на своего пленника: «Мне стоит отрезать твои гениталии и скормить их собакам за неуважение, которое ты проявил к моему партнёру. Но, к сожалению, у меня просто нет времени прямо сейчас, так что этого будет достаточно для предупреждения». Блеск стали в слабом освещении и пронзительный визг боли, и Дазай загнал нож прямо в промежность незнакомца, и яркий красный цвет расцветает на его штанах, когда он смотрит вниз на себя в ужасе. — Что ты сделал?! Ёбаный психопат! Ты труп, я тебя убью нахуй! — слёзы текут по его лицу, а руки дрожат, когда он тянет за нож, только чтобы выпустить ещё один нечеловеческий крик агонии, и он падает на пол с душераздирающим воплем. Дазай наклоняется над ним с таким тёмным видом, что Чуя может видеть только дрожь страха, пробегающую по телу незнакомца с головы до ног: «Прошу прощения, этого урока тебе не хватило? Тебе нужен ещё один?» — извращенец трясёт головой, его глаза широкие, как блюдца, и он затих от внезапного страха. — Очень хорошо. Видишь, ты быстро учишься! — тон Дазая почти лёгкий, когда он выпрямляется и делает шаг по вагону, поворачиваясь спиной к незнакомцу так, будто раненый не достоин больше его времени. Через пару шагов он толкает Чую обратно на место, одна рука опирается на подлокотник, а другая двигается к подбородку Чуи, и, когда она оказывает достаточное давление, чтобы заставить Чую посмотреть вверх и встретиться с ним взглядом, в его глазах есть что-то извивающееся, чёрное и собственническое, смешанное с какого-то рода мстительным удовольствием и чем-то ещё, что Чуя не может назвать, но это очень далеко от той душераздирающей черноты, которая была несколько секунд назад. Прежде чем Чуя понимает, что вообще происходит, Дазай наклоняется — ближе, ближе — пока их носы не сталкиваются, а губы не встречаются. Это не милый или ободряющий поцелуй, и даже не похотливый поцелуй. Это что-то другое, что-то твёрдое, как алмаз, и кусачее. Что-то вроде собственничества, жадности и клеймения его (что-то, что его портит), и Чуя не в настроении для этого дерьма. В отместку он сильно кусает нижнюю губу Дазая, отталкиваясь с пылающим гневом и сжатыми кулаками, и Дазай ухмыляется ему, ублюдок. Поезд начинает подъезжать к остановке, которую голос называет Станцией Йокогама, и, внезапно, Дазай встаёт и тянет Чую за руку: «Ахх, я бы с радостью продолжил тут, но это наша остановка». Дазай идёт к дверям, останавливаясь у всё ещё обмякшего тела извращенца: «Мне жаль, что ты не насладился шоу, однако, ну, может, оно и к лучшему. Ты бы не хотел потерять всю кровь из этого сморщенного червяка, что у тебя там внизу, хмм?» Красно-карие глаза и широкая улыбка поворачиваются к Чуе: «Пойдём, мальчишка». Чуя ворчит себе под нос, с рычанием выдёргивая себя из кресла: «Не смей так называть меня, мудак», — он идёт за ублюдком в любом случае; пока не замечает предательскую вспышку уголком глаза, выдёргивает ускоряющийся нож из воздуха с лёгкостью и, правда, это был неуклюжий бросок; он не причинил бы большого вреда, даже если бы, каким-то чудом, достиг своей цели. — Стоило оставить его там, — голос низкий, грубый и угрожающий, когда он решительно поворачивается назад. Чёрные глаза расширяются от внезапного страха, прямо перед тем, как кулак Чуи соединяется с носом извращенца. Удовлетворительный хруст и брызги крови, незнакомец неподвижно падает на пол. Раздражённо щёлкая языком, Чуя проталкивается через двери, когда они начинают закрываться, присоединяясь к ублюдку на платформе. Он с отвращением смотрит на предательское красное пятно на ноже, морща нос и дотягиваясь до ближайшего рукава пальто Дазая, чтобы вытереть кровь. — Я надеюсь, ты понимаешь, что потенциально испачкал спермой этого мудака мой нож. Теперь мне придётся стерилизовать его, он никогда не будет прежним, — он аккуратно прячет нож обратно в карман пальто. — Ну, ты только что потенциально испачкал спермой моё пальто. Что ты сделаешь с этим? Это моё любимое пальто, ты знаешь, — Чуя знает, что это не так, знает, что это конкретное пальто было подарком от Босса, знает, что Дазай делает всё, что в его силах, чтобы сделать пальто испачканным, грязным и повреждённым, не подлежащим ремонту, вместо того, чтобы просто сжечь его. До сих пор, упомянутое пальто сопротивлялось каждой попытке саботажа, каким-то образом похоже на его хозяина. — Я уверен, ты придумаешь что-нибудь, — он жалеет об этих словах сразу же, после того как они бездумно вылетают изо рта, и голова Дазая резко поворачивается, чтобы пригвоздить его резким взглядом. — О? Ты даёшь мне разрешение? — этот тёмный, хриплый тон — один из тех, который становится слишком знакомым, и он отправляет мурашки (или это жар) по спине Чуи каждый раз. Он многозначительно пожимает плечами, закатывая глаза и наклоняя голову в сторону своего партнёра: «Как будто ты бы потрудился спросить моего разрешения в любом случае, высокомерный ублюдок. Что это вообще было там, засранец?» — Ах, но всё равно хорошо знать, что оно у меня есть! — правда, этот явный эгоизм, который временами может излучать его партнёр, приводит в бешенство. На самом деле, к чёрту это, Дазай всегда приводит в бешенство, ведёт ли он себя как эгоистичный ублюдок или нет. — Ты такой мудак. — Говорит человек, который только что сломал чей-то нос за то, что на него посмотрели, Чуу-я, ты такой жестокий! — этот распевающий тон вернулся, самодовольная ухмылка и всё такое. Правда, скорость, с которой меняется настроение Дазая, бьёт его хлыстом. — Говорит человек, который только что ударил кого-то ножом по яйцам за то, что он посмотрел на кого-то другого, — двое могут играть в эту игру, в конце концов, и Чуя весьма уверен, что у него есть козырь, помимо которого удивлённый вид Дазая весьма приятен. — … задел. … Многоквартирное здание, в которое их ведёт Дазай, на самом деле, совсем не похоже на маленький, старый, своего рода причудливый шаг-назад-в-прошлое, каким было предыдущее (несмотря на декор). Этот квартал, определённо, небоскрёбный, и расположен в центральном районе порта: в окружении берегов; высотных офисных зданий и оживленного торгового центра Квартала Залива Йокогамы. У двери стоит охранник — и он кланяется Дазаю, как будто он какой-то джентльмен, какого хуя? Вход в здание, по-видимому, осуществляется при помощи ключ-карты, после которой нужно ввести пароль в ящичке на стене. Спустя несколько коротких секунд раздаётся щелчок замка, и дверь распахивается, пропуская их внутрь, автоматическое освещение зажигается по всему вестибюлю — выстланное плюшевыми креслами и столами, как некое подобие общей зоны — чтобы осветить их путь. Кажется почти кощунством нарушать тишину: они бесшумно идут по полу, единственный слышимый звук исходит от их приглушённого дыхания. Чуя не может не вращать головой туда-сюда, пытаясь вглядеться в высокие потолки, длинные колонны (и они должны быть декоративными, хотя, определённо, выглядит как мрамор), почти абстрактные фотографии, изображающие знакомые районы Йокогамы. Даже лифт, кажется, уважает святость тишины, двери раздвигаются без единого звука. Конечно же, Дазай живёт на одном из самых высоких этажей, и Чуя полностью в курсе, почему он так увлечён высотой (суицидальный урод), но всё же, поездка на 38-й этаж даёт какое-то указание на то, насколько высокое это здание. По-прежнему стоит тишина. Если первый этаж был впечатляющим, квартира Дазая — это что-то большее. Нет никакого замка или ключ-карты, вместо этого тут сканер отпечатка пальца, который отвечает на указательный палец Дазая с тихим щелчком отключившегося замка. Открывающийся коридор полон картин известных художников, взамен на которые Чуя отдал бы почти что угодно (кроме его коллекции вин, коллекции шляп, TVR, его любимого ножа… ладно, может, не почти что угодно), о чём Дазай и не слышал. Это на самом деле довольно сбивает с толку: обнаружить, что твой мудак-партнёр, суицидальный идиот, с которым ты рос, на самом деле вырос во что-то вроде выученного профессионала (конечно, профессия не совсем нормальная при любом напряжении воображения, но кто будет спорить). После того, как он сбросил обувь и повесил пальто и шляпу на крючки слева от двери, Чуя игнорирует полу-удивлённое выражение своего партнёра в пользу поглощения (вынюхивания) этой новой области, похоже, секретной жизни Дазая. Картины прекрасны, большинство из них узнаваемы — Моне, Руссо, Дали — но некоторые являются загадкой даже для него. Кухня маленькая, но выглядит хорошо оборудованной, и всё кажется почти нетронутым, что неудивительно, если брать во внимание, что Дазай гораздо больше предпочитает пробовать еду, а не готовить. В гостиной есть красивый, серебристый плюшевый ковёр, огромные чёрные кожаные софы и, вероятно, самый большой телевизор, что Чуя когда-либо видел. Книжные шкафы занимают всё свободное пространство вдоль стен, каждый заполненный книгами всех возможных жанров; некоторые с потрёпанным переплётом и вырванными страницами, выглядят довольно истрёпанными. Следующая дверь, которую он открывает, ведёт в гостевую спальню, украшение пресное и скучное, мебель не украшена книгами или диковинками, и заправленная кровать стоит в центре комнаты. Очевидно, неиспользованная. Он стоит в гостиной, наслаждаясь довольно впечатляющим видом на Бухту Йокогамы через большие, во всю стену, окна, когда чьё-то дыхание щекочет затылок, и Чуя замирает на месте. — Чуя… — этот голос как тёмный дым, растягивает его имя с бесхитростным обольщением. Чуя оборачивается, и Дазай слишком близко (всегда слишком, блять, близко), стоит прямо тут, и, когда он делает шаг назад, пытаясь добавить расстояния между ними, пытаясь обдумать это с некоторым чувством рациональности, Дазай следует за ним, шаг за шагом, пока его спина не ударяется о шокирующе холодное стекло окна, и, внезапно, не остаётся места для побега, и за ним опять следят эти красно-карие глаза, которые выглядят почти как старая кровь в слабом освещении. — Ты закончил искать скелеты в моём шкафу? — предплечья Дазая опираются на стекло по обе стороны от его головы, эффективно удерживая его на месте. — Хмм, нет, не думаю, — он переводит свой голос в нарочито низкий гул, — осталась ещё одна комната, которую я не проверил. — О? — Дазай смотрит на него, кривя губы, — Ну, в любом случае… Чуя ныряет под рукой Дазая и крадётся прочь, напуская на себя лучший надменный вид, и он не так хорош в натягивании «надменности», когда раздражение, злость, гнев и ярость, определённо, более привычные для него эмоции, особенно, когда дело касается этого ублюдка. Хозяйская спальня… пугающая. Огромная кровать в западном стиле практически подавляет пространство своим глубоким серым (почти чёрным, разве это не подходит) одеялом, и слишком большим количеством подушек. По обе стороны стоят две тумбочки, и, в дальнем углу комнаты, раздвижная балконная дверь была приоткрыта, чтобы впустить малейшее дуновение ветерка, вся комната подсвечивается огнями города, который никогда не спит. Когда он делает шаг к кровати, его глаза цепляются за что-то красное, привязанное к углу. В его рту внезапно становится сухо. — Ну, Чуя? — клубящийся дым и жидкое пламя. Чуя сглатывает, отказываясь позволить себе обернуться, пропускает красный шёлк через пальцы, холодный материал скользит, как вода. — Ты… спланировал это? — грубый, низкий, задыхающийся и, может, немного неустойчивый. Это ошеломляет, и он может чувствовать присутствие Дазая за собой, что делает его нехарактерно нервным. — Может быть, — бесцеремонный, беззаботный, воздушный, ублюдку действительно плевать. Чуя разворачивается, готовый огрызнуться и зарычать, но видит что-то серьёзно мерцающее в этих почти красных глазах, что заставляет его остановиться как вкопанного. — Ты доверяешь мне, Чуя?