Find Something Worth Dying For (And Learn How to Live)

— Ты доверяешь мне, Чуя? — тон Дазая лёгкий, почти беззаботный, совершенно не соответствует серьёзности вопроса. Его забывчивый рыжий стреляет в него взглядом полного замешательства. — Ты смеёшься сейчас? Я доверяю свою ёбаную жизнь в твои руки каждый раз, когда использую Порчу, идиот! Как думаешь, что это значит? — Чуя недоверчиво смотрит на него, его брови нахмурены от раздражения. Может, этого стоило ожидать… в конце концов, Чуя практически привык доверять, вверять его благополучие милости Дазая, каждый раз, когда эта сторона его Способности проявляется, и да, может быть, Дазай растягивал это доверие до предела больше раз, чем ему стоило, просто для своего развлечения (но этого Чуя не помнит). — Это совсем не то, что я имею в виду, Чуя, — Дазай качает головой, указывая на кровать с шёлковыми лентами, по одной, привязанной к каждому углу, — Это никак не связано с Организацией, или заданием, или твоей Способностью, или фактом, что тебе приходится активировать Порчу только когда не остаётся другого выбора. Это не о том, чтобы ты доверил мне не дать тебе умереть, Чуя. Это о том, доверяешь ли ты мне своё тело. Доверяешь ли ты мне, когда ты связан и ничего не видишь, когда ты полностью под моим контролем. Ты можешь дать мне это? Дазай осторожно наблюдает за лицом Чуи, когда его рыжий вдруг достигает какого-то рода осознания, когда его лицо немного розовеет, и он осматривает кровать с вновь обретённым самосознанием и, это что, щепотка страха? Что бы это ни была за эмоция, она пропадает, прежде чем Дазай может полностью её прочесть. Чуя делает несколько глубоких вдохов, кажется, пытаясь прийти к какого-то рода решению, когда его взгляд падает на пол, а пряди рыжих волос скрывают его глаза: «Я доверяю тебе», — слова звучат едва ли громче шёпота, адресованного полу. Дазай не уверен, правильно ли он услышал, или его мозг просто трансформировал слова в то, что он хотел услышать. — Прости, Чуя, я не расслышал, — он просовывает два пальца под подбородок коротышки, прикладывая достаточное давление, чтобы заставить Чую поднять голову, пока их глаза не встретятся, правда, это становится привычкой, и она наверняка чертовски раздражает Чую, потому что это подчёркивает, насколько, на самом деле, рыжий ниже его. Чуя смотрит на него в неповиновении, его щёки краснеют: «Я хочу тебя, — он рычит, слова почти теряются за сжатыми зубами, когда он делает почти агрессивный шаг вперёд, так близко, что их тела почти соприкасаются, — Я хочу, чтобы ты раздел меня, пока я не буду выставлен на твоё обозрение. Я хочу, чтобы ты привязал меня к своей нелепой кровати. Я хочу, чтобы ты ослепил меня, чтобы я не знал, чего твои пальцы коснутся в следующий раз. Я хочу, чтобы ты дразнил меня, пока я не начну умолять остановиться. Я хочу, чтобы ты ебал меня, пока я не буду кричать твоё имя», — голубые глаза Чуи не отрывались от его собственных. Слова Чуи звучат как вызов. Чуя дышит короткими вздохами, и всё ещё отказывается отступить, прервать зрительный контакт. На самом деле, его рыжий наклоняется ближе — пока между их лицами не остаются дюймы — и Дазай, внезапно, становится тем, кто начинает чувствовать румянец и смущение, и это просто неприемлемо. — Так что, блять, займись делом, — Чуя выдыхает ему в лицо, и до сих пор эти голубые глаза, не моргая, смотрят в его, ещё один беззвучный вызов танцует позади расширенных зрачков. Дазай никогда не был тем, кто отказывается от вызова; определённо, не собирается отказаться в этом случае, но, честно, прятать что-то за гневом — так похоже на Чую.  — Такой грязный рот, Чуя, — Дазай предупреждающе цокает, обхватывая рукой нижнюю челюсть Чуи, сжимая достаточно сильно, чтобы знать, что это должно быть больно. Чуя не вздрагивает, не показывает никакого признака боли, просто продолжает решительно смотреть, когда пальцы Дазая безжалостно впиваются в кожу. … Полуприкрытыми глазами Чуя наблюдает, как Дазай стягивает перчатки с его пальцев, одну за другой. Зачарованно смотрит, как Дазай подтягивает левую руку ближе, в поцелуе прижимаясь к точке пульса на запястье Чуи. Его глаза трепещут и закрываются, когда Дазай прижимает язык к открытой ладони Чуи, он может слышать, как Чуя с придыханием клацает зубами в ответ, пока он нежно кусает открытый кончик пальца. Дазай знающе ухмыляется, и Чуя пытается отстраниться, поэтому он протестующе рычит в открытую кожу Чуи, чувствуя, как его рыжий замирает под прикосновениями. Дазаю требуется время, чтобы снять с его рыжего все нелепые слои одежды, он наслаждается чувством составления карты тела Чуи под его руками, играя лёгкими, как перышко, прикосновениями и грубым скрежетом ногтей, запоминая, что заставляет его рыжего хныкать, резко вдыхать или наклонять голову вот так, пока он продвигается, помечая это всё, как полезную информацию, возможно, материал для шантажа или что-то абсолютно другое… Чуя отказывается оставаться пассивным, дергает Дазая за одежду так, будто он забыл, что у него есть большие пальцы. Требует, приказывает и ожидает, что ему повинуются. Это сродни кружащему танцу двух хищников в бою, и никто из них не сдастся без боя. … — Ты уже делал это раньше, Чуя? — Дазай смотрит на распростёртую фигуру своего партнёра, связанную, захваченную и выставленную на обозрение (и да, была почти настоящая драка, чтобы получить его таким, но оно того стоило). Он прекрасен: мили кожи цвета слоновой кости покрывают худое, гибкое и, определённо, смертоносное тело; рыжие волосы раскиданы по подушке, и эти прекрасные голубые глаза, которые ровно до этого момента смотрели за каждым его движением, как ястреб. — Ты знаешь моё прошлое, Дазай, — голос Чуи тихий, а глаза стали тусклыми и отстранёнными, смотрящими в прошлое, которое он, очевидно, предпочёл бы забыть, — человеческие рынки преступного мира не заботятся о том, куда их объекты продаются, пока цена правильная. Я наверняка занимался сексом ещё до того, как ты узнал, что это, — руки Чуи слегка дрожат. Нет, Дазай не знал в точности, у него были свои собственные гипотезы, конечно, из маленьких вещей, которые Чуя демонстрировал тогда и сейчас, и фрагменты информации, которую он собирал годами: что Чуе не нравится, когда на него смотрят, особенно, если это незнакомцы; что его рыжего всё ещё мучают кошмары, от которых он просыпается с криком; что сестрица Коё притащила его в её бордель грязным, испачканным и покрытого шрамами, на острие меча Золотого Демона; что их задание несколько дней назад чувствовалось как своего рода возмездие, Чуя был воющим демоном среди груд костей и крови — и что это сломало что-то внутри. Прямо сейчас он знает, что воспоминания поднимаются на поверхность, воспоминания, которые Чуя предпочёл бы навсегда похоронить. — Позволь мне стереть эти воспоминания, Чуя, — Дазай шепчет в разгорячённую кожу. Проверяет узлы, давящие на связанные запястья Чуи, просто в качестве меры предостережения, — Все эти вещи, что ты видишь, когда закрываешь глаза, — поцелуй рядом с узлом, — Кошмары, что не дают тебе спать, — напряжённость в его голосе пугает даже его самого. — Дазай… … — Ты такой красивый, Чуя — это, определённо, так, думает Дазай, растянутый и податливый под ним. Его тело такое отзывчивое, почти захватывает дыхание от наблюдения за тем, как его мускулы сокращаются от каждого прикосновения кончиков пальцев к коже, как его спина выгибается, когда Дазай дотрагивается до особенно чувствительных мест, как даже дыхание становится поверхностным, когда облако похоти накрывает его. Чуя делает этот цыкающий звук раздражения, который он так любит, и Дазай уверен, что, не будь его партнёр привязан и ослеплён сейчас, он бы, наверняка, ударил Дазая за то, что он описывает его такими типичными «женственными» словами. Дазаю плевать, Чуя красивый, и Дазай намерен доказать это, не прибегая к красивым словам. Дазай повторяет путь своих пальцев губами и языком; лёгкие, как бабочка, поцелуи чередуются с медленными движениями языка и редкими лёгкими покусываниями, от которых Чуя каждый раз приподнимает бёдра, резко вдыхая. Он медленно поднимается вверх, его пальцы легко двигаются по тем частям груди Чуи, которыми не занят его рот. Он рисует карту мягкой бледной кожи; оставляя её в памяти с каждым прикосновением кожи к коже. Он останавливается, чтобы оставить тёмный след на ключице Чуи, кусая так сильно, что кровь почти выступает, прежде чем успокоить этот район языком, ухмыляясь, когда красный синяк почти моментально начинает расцветать, контрастируя с цветом слоновой кости кожи его рыжего. Неглубокие вздохи Чуи прекратились, его тело натянулось, как струна, а его ногти оставляют полумесяцы на ладонях. Дазай слегка двигается, наклоняясь вперёд, пока его губы не оказываются рядом с ухом Чуи: «Не сдерживайся. Чуу-я, я хочу слышать тебя». Его пальцы находят сосок и он сильно сжимает, почти до жестокости. Его рыжий выпускает дыхание, которое он задержал, с громким выдохом, и корчится под ним так сильно, как позволяют его узы, заканчивая задохнувшимся хныканьем, когда Дазая останавливает свою работу над измученной плотью. — Иди нахуй. Дазай… иди… я- Чуя, кажется, забывается, когда череда иностранных ругательств и слов поощрения слетают с его языка, и Дазай понимает, может быть, половину сказанного, но, чёрт, это горячо, и его рыжий идёт вразнос под ним. Дазай оставляет влажный след из поцелуев от отмеченной ключицы Чуи к его шее, останавливая это путешествие, чтобы пощипать чувствительную кожу на стыке шеи и плеча: наслаждаясь низким стоном, который вырывается из горла Чуи. Он с очарованием смотрит, как его рыжий запрокидывает голову на подушки, существенно оголяя шею. Пробудившийся хищник в Дазае заставляет его вжаться зубами в точку пульса Чуи, не достаточно сильно, чтобы повредить кожу, но, определённо, достаточно сильно, чтобы заявить о себе. Чуя становится неподвижным, у него перехватывает дыхание, когда всё его тело расслабляется. Видеть, как Чуя подчиняется, наверняка, самая потрясающая и самая эротичная вещь, которую Дазай когда-либо наблюдал, и он не может не оставить несколько небрежных поцелуев на шее Чуи и нижней стороне его челюсти. — Так красиво, — он шепчет в разгорячённую кожу, чувствуя, как Чуя сглатывает, когда его голова откидывается назад почти невозможно сильно, и это должно быть неудобно, но тело Чуи умоляет о большем каждой линией, — Так хорошо, — он сдвигается вверх, пока не покрывает губы Чуи своими, и они целуются так, будто нуждаются друг в друге, чтобы дышать, их языки сражаются за доминирование. Это грязно и горячо, и тело Чуи двигается под ним, прижимаясь, пока они не окажутся грудь к груди, а пах не встретится с электрическим трением, от которого они оба отстраняются со стоном. — Дазай… чёрт… мне нужно — голос Чуи обрывается, когда его тело инстинктивно ищет большего трения. Дазай поднимается, чтобы сесть на бёдрах Чуи, эффективно пригвождая меньшего парня, к кровати: «Что нужно, Чуя? Скажи мне». Ещё одна цепочка ругательств слетает с губ Чуи, его запястья тщетно натягивают путы. — Ах, ах, Чуя, это не часть нашей игры, — Дазай проводит рукой по груди его партнёра, задерживаясь, чтобы порисовать круги вокруг его тазовой кости, — Скажи мне, чего ты хочешь, Чуя. — Ублюдок! — Чуя шипит в отчаянии, неспособный ни на что, кроме как на подчинение, — Тебя. Мне нужен ты. Мне нужно больше… Дазай… — он шепчет его имя, как молитву, и из-за тона у Дазая проходит дрожь по спине, его ногти несознательно впиваются в тазовую кость Чуи, достаточно сильно, чтобы оставить следы. — Мне надо взять кое-что в ванной, — он тихо мурлычет, широким жестом двигаясь вниз, пока его руки не окажутся так близко к члену Чуи, что он дёргается в предвкушении, но достаточно далеко, чтобы его рыжий раздражённо нахмурился, — Это не займёт даже секунды. Оставайся тут и выгляди милым, — Дазай поднимается, двигаясь, чтобы подтянуться над Чуей, когда его рыжий внезапно становится неподвижным. — Не… — следующие слова он пробормотал слишком тихо даже для острого слуха Дазая. — Прости, я не расслышал, Чуя. — Не оставляй меня одного, в-вот так… — голос Чуи едва ли громче шёпота, и если бы не лёгкая заминка в его словах, Дазай предположил бы, что это шутка. — Почему? — тактичность никогда не была сильной стороной Дазая, он ругает себя через секунду после того, как слова выскользнули изо рта, когда рыжий остаётся неподвижным и его дыхание учащается от отчаяния. — Я… — Чуя начинает, сухо сглатывает, тряся головой и вздыхая с обидой, — У меня никогда не было положительного опыта от того, чтобы… быть п-привязанным… во время секса. Это… не то, что мне нравится… или что я обычно позволил бы. Стоя на коленях рядом со своим рыжим, Дазай протягивает руку и успокаивающе проводит по боку Чуи, по его рёбрам, не удивлённый, когда его тело вздрагивает от неожиданного прикосновения, его тело напрягается, пытаясь освободиться от пут, будто автоматически пытается скрутиться. Выученная реакция, которая заставляет Дазая низко рычать. О, как бы он хотел убить всех до единого отвратительных подонков, которые когда-либо трогали его рыжего таким подлым образом. О, как бы он хотел смотреть и смеяться над тем, как их внутренности валяются на полу, создавая прекрасную картину крови, смерти и возмездия под его ногами. Но… дыхание его партнёра резкое и быстрое, почти до гипервентиляции, и прямо сейчас то, что ему не нужно — это тёмная аура Дазая и его чёрные мысли; убийственное намерение, которое Чуя, несомненно, заметит в своём удручённом состоянии. Вместо этого, Дазай двигается, чтобы запустить пальцы в красивые рыжие волосы Чуи, мягко шикая другому и сжимая их лбы вместе, при этом тихо шепча: «Шшш, Чуя, мы обязательно изменим это, — он прижимает пальцы к коже головы Чуи, смотря, как он видимо расслабляется и вытягивает себя из кошмара, который переживал в своей голове, — Мне только нужно взять масло, — Дазай сохраняет голос мягким и успокаивающим, его слова ласкают губы Чуи, — Ты же знаешь, ванная тут не далеко, — Чуя расслабляется ещё больше под его прикосновениями, — Я продолжу говорить с тобой по дороге. Ты можешь сделать это для меня?» — Чуя сглатывает и едва заметно кивает головой. — Очень хорошо, Чуя, — мурлычет Дазай, поднимается и медленно начинает идти по полу, не отрывая глаз от его партнёра, — Ты выглядишь так красиво, лёжа тут, ты знаешь. Я знаю, что ты ненавидишь это слово, или думаешь, что оно должно быть связано только с женщинами, или какой-то ещё бред, но я бы хотел, чтобы ты мог увидеть себя, распростёртым и ожидающим меня, — он дошёл до двери, пробирается через гардеробную, маленькую смежную комнату, в ванную, благодаря богиню архитектуры за то, что кто бы ни спроектировал это место, он расположил ванную так близко к спальне, — Возможно, мне стоит сфотографировать тебя, Чуя, — он делает голос чуть громче, чтобы рыжий всё ещё мог слышать его, дотягиваясь до шкафчика над раковиной за бутылкой масла, которая, как он знает, там находится, — Тогда я смогу показать тебе, насколько ты красивый. Хотя, ты знаешь, как часто я теряю телефон, я уверен, кто-нибудь найдёт его и насладится взглядом на твоё голое тело. Тогда мне придётся убить их. Заходя обратно в комнату, Дазай сразу видит, что Чуя с трудом может регулировать дыхание, всё его тело напряжено, а руки сжимают шёлковые ленты с такой силой, что костяшки побелели от напряжения. Всё это Дазай замечает в одно мгновение, в следующую секунду он уже в другом конце комнаты, осторожно опускается на колени рядом со своим рыжим, снова запуская руки в рыжие волосы и мурлыча похвалу ему в губы: «Ты так хорошо справился. Ты в порядке. Я вернулся. Никто не может навредить тебе, Чуя. Ты такой сильный». — Это глупо, — Чуя шепчет ему в ответ, — Я знаю, что никто из них не может и пальцем меня тронуть, никто не может коснуться меня, если я не захочу, но я просто, — его пальцы со злобой стискивают ленты, а брови хмурятся. Дазай отстраняется, проводя левой рукой по щеке Чуи, пока другая занята маленькой бутылочкой масла, выливая приличное количество на ладонь: «Что бы ни случилось с тобой в прошлом — это всё ещё часть тебя, Чуя. Ты не можешь убить это, как бы ни хотел, — плохой выбор слов, — ты уверен, что хочешь этого?» — Мне нужно это, — ответ Чуи быстрый и уверенный, решительный, без намёка на всепоглощающее сомнение, — я не позволю им разрушить меня. Я хочу этого… с тобой, — его голос становится тихим, его мысли, казалось, возвращаются назад, и Дазай вытащит его из этого, он решительно настроен переписать воспоминания Чуи, пока он не сможет думать о том, чтобы быть привязанным, ассоциируя это только с удовольствием, приближающимся к кульминации между ними. Он передвигается, вставая на колени между открытыми ногами Чуи, не давая ему времени останавливаться на прошлом, когда он берет член Чуи намасленной рукой и начинает грубо гладить. Чуя заметно вздрагивает, возвращаясь в настоящее со вздохом, который заканчивается громким стоном, и всё его тело пытается выгнуться дугой над кроватью. Дазай толкает его обратно вниз, удерживая рыжего на месте, свободной рукой нажимая ему на бедро с такой силой, что может остаться синяк, его темп не меняется. — Блять!.. Да! Дазай… больше… — слова вырываются сами собой между прерывистым дыханием, и тело Чуи всё ещё пытается преодолеть давление Дазая на его бёдра. Если бы Способность Чуи была активной, Дазай уверен, его бы швырнуло через всю комнату к этому моменту времени. — Такой требовательный, — Дазай смеётся, облегчённый тем, что его рыжик снова здесь и сейчас, похоже — по крайней мере, пока что — больше не мучается от детских воспоминаний о пытках, сексе и крови… и, правда, просто не годится продолжать думать эти тёмные мысли, когда это лежит прямо перед ним. Он выкручивает руку, слегка меняя угол поглаживаний, проводя большим пальцем по головке члена Чуи, и улыбается, когда его партнёр громко скулит. — Иди. Сюда, — в голове Чуи нет ни намёка на просьбу; он может быть связанным и временно ослеплённым, но, определённо, не бессильным. Дазай послушно уступает желаниям своего партнёра, приостанавливая свою работу на секунду, чтобы переместить своё тело вверх, пока его колени не окажутся по обе стороны от узких бёдер Чуи, используя руку без масла, чтобы поддерживать большую часть своего веса, когда он наклоняется, чтобы поцеловать нижнюю часть челюсти Чуи. Почти моментально его рыжий слепо поворачивает голову к поцелую, пока он резко не укусит нижнюю губу Дазая — достаточно сильно, чтобы пошла кровь — и не оближет его рот, одновременно рыча от разочарования. Дазай позволяет их языкам беспорядочно сталкиваться, ведя Чую в поцелуе и подталкивая к битве за превосходство, которую, он знает, второй не может даже надеяться выиграть, ограниченный в возможностях. Держа Чую занятым своим ртом, он медленно просовывает намасленную руку вниз между их почти горящими телами. Их эрекции уже практически трутся друг о друга, и нетрудно взять обе в свои руки — довольно буквально — и поглаживать с достаточной силой, чтобы дыхание Чуи застряло у него в горле, и он укусил язык Дазая в качестве мгновенного воздаяния. Дазай протестующе вскрикивает, но не останавливает медленные, неторопливые движения его руки внизу. Он знает, что его рыжий хочет большего, может видеть это по тому, как Чуя начинает извиваться под ним (насколько его путы позволяют, по крайней мере), по повторяющимся движениям, которые он, очевидно, изо всех сил пытается контролировать, пока тонкий слой пота покрывает его бледную кожу. Дазай движется губами вниз по оголённой шее Чуи, отмечая дрожь, которая проходит по нему от соприкосновения, и помечая её, как полезную информацию на будущее. Он сосёт и покусывает бледную кожу, не достаточно сильно, чтобы оставить следы — он уверен, что Чуя убьёт его, если он снова это сделает — лижет и прижимает губы к точке пульса. Рыжий шепчет почти постоянную литанию ругательств, слов одобрения и оскорблений, которые заставляют Дазая ухмыляться и весело фыркать в шею Чуе, и от этого он толкается в руку Дазая с приглушённым стоном возбуждения. Звуки его рыжего медленно разваливаются на части, и теперь плавные движения его руки заставляют Дазая изо всех сил держать себя в руках. Это всё, что он может сделать сейчас, чтобы не ускорить темп и не закончить всё прямо здесь… но это был бы неподходящий способ вознаградить такую демонстрацию. Это и есть его маленькая часть, лежащая глубоко внутри, рычащая, тёмная и голодная, что завывает, чтобы он заявил свои права на рыжего под ним. Заклеймил его, овладел им, сделал его своим во всех возможных смыслах. Немного тревожит, насколько эта идея ему сейчас нравится, но он убирает беспокойства в сторону, руководствуясь чисто инстинктами, желаниями. — Чуя… — он убирает намасленную руку, оставляя их обоих разочарованными и взвинченными, и его рыжий выглядит так хорошо, растянувшийся и разбитый на его кровати, — Я развяжу твои ноги. Это сделает вещи немного проще. Ты обещаешь быть хорошим? — Нахуй тебя, ублюдок! — следует ядовитый ответ. — Может в другой раз, Чуу-я, — Дазай хихикает, легко проводя руками по левой ноге Чуи, смотря, как он дрожит от прикосновений, — Я полностью намерен выполнить своё обещание выебать тебя до бесчувствия сегодня, — он добавляет, его голос падает до соблазнительного низкого тона, от которого рыжий краснеет, пока он развязывает узел ногтями. Убирая мягкую ткань с лодыжки Чуи, он тщательно исследует зону, охватывая руками и вжимая пальцы в сустав. — Ммм-ладно, — сверху доносится раздражённое рычание Чуи, — ты не сломаешь меня, Дазай. Может, уже перестанешь обращаться со мной, как с каким-то нежным цветком, и просто выебешь меня? В это время Дазай развязал узел, удерживающий правую ногу Чуи, освобождая нижнюю половину его рыжего. Похлопав вокруг в поисках бутылки с маслом, он бесцеремонно выдавливает ещё на ладонь, не соизволив дождаться, пока оно согреется, он размазывает его по пальцам и разворачивается, чтобы сесть на колени между всё ещё неподвижными ногами Чуи. Без паузы или предупреждения, Дазай проталкивает палец во вход Чуи, смотря, как он проскальзывает через колечко мышц, испытывая жестокое удовольствие. Мгновенная реакция Чуи на неожиданное вторжение — взвизгнуть недостойным образом, когда его тело заметно напрягается. — Какого чёрта?! Предупреждай меня в следующий раз, ублюдок! — Чуя с трудом расслабляется после оскорбительного действия, пока Дазай проталкивается дальше. — Боже, боже, Чуя, реши уже, будь так добр. В один момент ты кричишь «выеби меня уже», — Дазай фальшивит фальцетом и едва избегает ноги Чуи, врезающейся в его лицо, когда он набрасывается в гневе, — а в следующую ты уже говоришь мне предупреждать. Тебе так трудно угодить! — он достаёт палец, прежде чем толкнуть его обратно в качестве эксперимента, довольный, когда тело рыжего не высказывает сопротивления. Свободной рукой он ещё раз обхватывает эрекцию Чуи, устанавливая ритм, когда он добавляет второй палец, исследуя внутренности Чуи, растягивая его с мучительной медлительностью. Его рыжий снова коротко и прерывисто дышит, пока его пятки вонзаются в матрас по каждую сторону от ног Дазая, пытаясь что-то получить, возможно, какой-то контроль. Дазай двигает пальцами внутри Чуи, поглаживает и подталкивает, ищет ту самую точку… Ах. Тело Чуи дёргается, и от скрипа дерева Дазай задумывается, не сломает ли Чуя его драгоценную собственность, прежде чем они закончат. Его рыжий громко стонет: достаточно громко, чтобы Дазай знал, что Чуя даже не осознает, что он создаёт шум. Откинутая от удовольствия голова, ногти, впивающимися в ладони ещё раз и бёдра, поднимающиеся над матрасом, и Дазай задумывается, есть ли в мире что-то более эротичное, чем картина, лежащая перед ним прямо сейчас. Он не позволяет Чуе испытывать это чувство эйфории долго, убирая два пальца и заменяя их тремя. Он чувствует, как Чуя вздрагивает, он уверен, что глаза его партнёра сузились от боли, и всё его тело стало неподвижным и напряжённым. — Расслабься, Чуя, — он целует Чую в бедро, осторожно проводя зубами по выступу кости, — Дыши, — он задаёт темп, и его рука на члене Чуи двигается так же, как пальцы в его заднице, что заставляет тело Чуи медленно открываться ему, пока чувство удовольствия перекрывает жгучую боль от растягивания. Спустя немного времени, его пальцы двигаются свободно, сгибаясь, чтобы достать до того места, от чего Чуя тянет ленты и ругается. Дазай убирает пальцы без предупреждения, вдавливая ноготь большого пальца в щель члена Чуи, и смотрит, как он мотает головой в сторону, его тело не может решить, чувствует оно удовольствие или боль. Вытирая пальцы о простынь, он снова выливает большое количество масла на ладонь, гладя свой собственный ноющий член со стоном. Тёмная его часть рычит на него, чтобы он взял, сейчас, давай! Пока садистская часть его мозга говорит ему заставить Чую умолять, и оставшаяся его часть просто хочет сделать что-нибудь. — Господи… блять… — голос Чуи разбит и дрожит, — чего ты ждёшь? Садистская часть мозга побеждает, и, правда, это не удивительно: «Умоляй об этом, Чуя», — его голос мягок, как шёпот, полон мрачного обещания и смертельно серьёзен. Он видит, как тело его партнёра становится опасно неподвижным. — Нет. Дазай раздвигает несопротивляющиеся ноги его партнёра шире, Чуя раскинулся под ним, красивый, идеальный, непокорный. Используя одну руку, чтобы удержать его, он прижимает головку своего члена к гладкому входу Чуи, держась совершенно неподвижно: «Умоляй. Об. Этом. Чуя», — он повторяет, подчёркивая каждое слово, резко сжимая руку на члене Чуи, из которого теперь течёт преякулят на его живот. Его рыжий пытается двинуться, пытается заставить Дазая действовать, взбрыкивая бёдрами, оборачивая ноги вокруг талии Дазая и толкаясь со всей силой, которую он может собрать в своём напряжённом состоянии. Вытягивая запястья вперёд в тщетной попытке освободиться. Звук, который вырывается из его горла, почти пронзительный, звук раненого зверя, крик отчаяния. Дазай не уступает его требованиям. Остаётся неподвижным и устойчивым, его член едва касается разгорячённой кожи Чуи. Его рыжий ломается: «П-пожалуйста!» Дазай толкается вперёд, всего лишь на крошечную долю дюйма, только чтобы кончик его эрекции надавливал на дыру Чуи. То, как его рыжий неподвижен под ним, его мышцы напряжены и растянуты в ожидании — это просто зрелище, почти захватывающее дух. Он не может не толкнуться дальше, разрывая это кольцо мышц, и жар просто невероятный, всеобъемлющий, и увлекающий, как кислород для тонущего человека. Теперь всё тело Чуи напряглось, как будто тетива, которая вот-вот лопнет, зубы впиваются в его нижнюю губу почти так сильно, чтобы пошла кровь. — Расслабься, Чуя. Дыши, — Дазай успокаивающе проводит рукой по рёбрам его рыжего и ждёт, пока тело Чуи расслабится вокруг него, прежде чем продолжить давить дальше, дюйм за мучительным дюймом, через стиснутые зубы, которые удерживают заикающиеся слова похвалы, нужды, чего-то более глубокого, что он абсолютно не хочет озвучивать, чтобы это не погубило его. Почти облегчение, когда он входит полностью, успокаивая запинающиеся движения и просто приспосабливаясь к ошеломляющему чувству тепла и стянутости, окружающего его, как ничто иное, что он чувствовал бы до этого. Именно этот порыв заставляет его наклониться вперёд и поцеловать распухшие губы, лаская измученную плоть Чуи языком и втайне наслаждаясь прерывистым стоном, который Чуя выпускает ему в рот. Дазай отстраняется, его тело практически кричит ему двигаться, но он осматривает лицо Чуи в поисках какого-либо признака дискомфорта: «… Чуя?» — О боже. Двигайся. Чёрт возьми! — бёдра Чуи дёргаются, пытаясь подняться с кровати и заставить его войти глубже, и движение заставляет его сдержать стон. — Тебе не нужно звать меня богом, Чуя, можно просто Дазай, — Дазай вжимает зубы в горло Чуи, всё ещё нелепо забавляясь, когда Чуя запрокидывает голову назад, немо прося о большем. — Грёбаный ублюдок. Двигайся! Дазай подчиняется. Не в состоянии больше оставаться на месте, он достаёт до самого кончика и ударяется обратно, впиваясь пальцами в плоть по бокам Чуи, когда рыжий толкается ему на встречу, загоняя глубже. Все эти мысли о том, чтобы двигаться медленно и дразнить своего партнёра, забыты, потеряны в вихре похоти, жара и глубоко укоренившейся потребности в большем, всегда большем. Вместе они задают почти наказывающий темп толчков, ноги Чуи упорно оборачивают талию Дазая, когда они скользят в устойчивом ритме, от которого кровь закипает, и болят лёгкие. Чуя — прекрасный беспорядок под ним, ломаные слова на японском, французском и английском и, может быть, даже русском слетают с его языка, и его грудь вздымается от усилия сдержаться и невозможности двигать чем-то, кроме нижней части тела, которая встречает Дазая толчок за болезненным толчком. Когда Дазай гладит рукой его член, Чуя начинает скулить, нарушает их ритм, чтобы выгнуть спину от удовольствия. — Дазай — - низкий стон его имени, слетающий с языка его рыжего, отправляет дрожь по спине Дазая, и он останавливается внутри Чуи, пытаясь не потеряться от звука разбитого голоса Чуи, зовущего его по имени, и это так поэтично, что он немного напуган, немного ошеломлён, немного человек. — Что я могу сделать, Чуя? — его рука гладит по длине Чуи снова, и его рыжий тихо пыхтит, пытаясь зацепиться за ясность, чтобы сформулировать внятное предложение. — Развяжи меня, — это не просьба. Чуя не просит — он требует, и ожидает, что ему подчинятся, — Я хочу трогать тебя. Я хочу… видеть тебя. Ещё одно медленное поглаживание, ещё один низкий стон, за которым следует прошёптанное «merde», от которого у Дазая пульсирует кровь: «Что говоришь, Чуя?» — Sil te plait… пожалуйста… я… Дазай. — Шш, ладно, — Дазай вынимает, его член ударяет холодный воздух, от чего он ругается себе под нос. Чуя скулит и тихо бормочет, и Дазай тянется к верху кровати, чтобы поцеловать его партнёра и заставить его замолчать, пока его руки работают над узлами, сковывающими запястья Чуи, и это требует некоторого поддразнивания, прежде чем шёлк распадается под его пальцами. Почти моментально руки Чуи зарываются в его волосы, крутят, дёргают и царапают, пока он не рычит своё желание Чуе в рот. Его рыжий моргает, убирая слёзы из голубых глаз, когда тусклый свет жестоко атакует его зрение спустя столько времени под покровом тьмы. Он щурится, пока его зрачки не привыкнут, и румянец распространяется по его щекам, когда он впервые видит их положение. Дазай зверино скалится, когда он высвобождает свои волосы из пальцев Чуи и скользит вниз по телу Чуи, оставляя лёгкие поцелуи влажной линией на его груди. Он выдерживает пристальный взгляд Чуи, двигая рукой болезненно медленно между их телами, чтобы свободно взять член Чуи, и его рыжий беспокоит нижнюю губу зубами, но отказывается отворачиваться. Чувствуется почти приветливым проталкиваться обратно в тугой жар, и видеть, как зрачки Чуи расширяются от похоти так сильно, что голубое кольцо глаз почти полностью поглощается темнотой, стоит потери повязки. — О… о блять! — ногти Чуи царапают линии на его спине, когда его рыжий заметно пытается зацепиться за что-то. Когда Дазай толкается под правильным углом, его рыжий шепчет его имя, задыхаясь, и его спина выгибается в идеальную дугу, достойную акробатической изящности, и Дазай почти забывает собственное имя, содрогаясь от силы чужеродных эмоций, нахлынувших на него с пугающей скоростью. И это слишком много, слишком близко, слишком рано, слишком быстро, и это такая плохая идея, и Дазай очень логичен, он не допускает ошибок, он не ныряет с головой в то, что не согласуется с его планами, он не позволяет эмоциям встать на пути его тщательно продуманного будущего. Он не утешает своих партнёров во время секса, и это неправильно, рискованно, опасно, он слишком вовлечён, и каждая его часть кричит, но он не может остановиться, уже слишком поздно. Ругательства, похвала и угрозы снова льются из уст Чуи вперемежку с заикающимися стонами и случайным резким шипящим рычанием, когда Дазай сильно толкается в правильное место. Его рыжий опускается между ними — голова запрокинута назад, волосы в беспорядке на подушке, ресницы нежно трепещут на бледных щеках — он двигается так, будто хочет взять себя рукой, и Дазай знает, что он слишком близко к краю, чувствует, как тело Чуи отчаянно пытается достичь завершения. Дазай убирает руку Чуи, грубо прижимая её к простыни, и его партнёр моргает, будто очищая голову от изумления. Взгляд и агрессивный оскал зубов, который Чуя даёт ему, заставляет Дазая вжиматься сильнее, дальше, наклоняться вперёд и рычать в ключицу его рыжего: «Нет. Позволь мне», — когда он поднимает голову, чтобы встретиться с этим диким взглядом, взгляд Чуи превращается во что-то намного более горячее. Он почти чувствует, как горит. Дазай отпускает руку Чуи, довольный, когда вместо того, чтобы тянуться вниз, его рыжий тянется вперёд, чтобы провести пальцами по волосам Дазая, нетерпеливо дёргая за кончики. Он набирает темп, и непристойные звуки кожи, сталкивающейся с кожей должны быть стыдными, но в этот момент они оба слишком далеко, чтобы думать об этом. Он соответствует времени его толчков, и его рука теперь гладит Чую по длине, и его рыжий превращается в бессвязный беспорядок: хаотично толкается бёдрами вверх от прикосновений Дазая. Руки Чуя обвивают его шею, притягивая его ближе с нечеловеческой силой, пока их губы не соприкоснутся, а глаза закроются. — Дазай… Дазай… о блять… Дазай… — он тихо шепчет слова между вдохами и выдохами, и тогда Чуя вжимается поцелуем в его губы, его тело поднимается до тех пор, пока Дазай не может сказать, какая часть — это он, а какая — Чуя. — Чуя… Чуя, я хочу, чтобы ты кончил для меня, — он кусает медленный, неторопливый путь от челюсти Чуи вниз по его шее, останавливаясь у большого фиолетового синяка, который он оставил на коже рыжего, и кажется, будто это было целую жизнь назад. Он кусает сильнее, грубо прижимаясь к телу Чуи, его рука безжалостно раскачивает длину Чуи. Всё тело Чуи напрягается на секунду, прежде чем он кончает с прерывистым протяжным стоном, и имя Дазая перекатывается по его языку, как вода. Дазай гладит своего рыжего во время оргазма, облизывает красную метку, расцветающую на подпорченной коже, и закрывает глаза, когда внутренности Чуи ритмично сжимаются вокруг него. Ему удаётся сделать несколько резких толчков, прежде чем точки начинают танцевать у него в глазах, и он следует за своим рыжим в блаженное забвение с тихим шепотом в разгорячённую кожу.