Find Something Worth Dying For (And Learn How to Live)

Дазай засранец. Нет, погодите, «засранец», определённо, слишком мягкое слово. Дазай ублюдок. Не-а, всё ещё слишком мягкое (и чересчур часто употребляемое, в этом случае) Дазай мудачий сукин сын. Вот, намного лучше. Ладно, Дазай мудачий сукин сын, и он выглядит пиздецки привлекательно в этом приталенном костюме и… нет, постойте. Чуя переваливается через бар, закрывая лицо руками на секунду, прежде чем вспоминает, что они должны красоваться перед мелким дворянством, или какая-то такая чушь, и возвращает свою осанку обратно в это неудобное положение, от которого основание его позвоночника скручивается в дискомфорте. Он даже не уверен, почему его назначили на эту миссию вместе с Дазаем, если быть совсем честным. Разве что в качестве няньки Дазая, или, возможно, телохранителя, если муж их цели появится. Кстати говоря об их цели… она в данную секунду висит на руке этого мудачьего сукина сына, мило улыбаясь, когда упомянутый мудачий сукин сын наклоняется к ней, чтобы прошептать что-то ей на ухо, от чего её лицо становится розовым от нежного румянца, и её рука поднимается ко рту в притворном шоке. Чуя отворачивается обратно к своему винному бокалу, рассеянно вертя его в руках, и делает маленький глоток. Он бы так хотел просто опрокинуть весь бокал и заказать ещё дюжину, но это, определённо, взорвало бы его прикрытие весьма эффектным образом. Так что он делает глоток, смакуя вкус, и он действительно весьма хорош, он высоко оценивает выбор изысканных вин и спиртных напитков на этом скучном мероприятии. Это Каберне Совиньон 1996 года из региона Медок, Château Potensac, и это не что-то выдающееся, но всё ещё намного лучшее, чем то дерьмо, которое он в итоге пьёт на почти каждодневной основе. Чуя думает, что он будет намного ближе знаком с ним к концу этой «работы». Громко вздыхая в свой бокал, он поворачивается, чтобы снова отследить Дазая через всю комнату. Его партнёр теперь обнял их цель за талию, и, похоже, ведёт её к танцполу. Будто почувствовав внимание Чуи, Дазай смотрит вверх, его глаза секунду сканируют окружение, прежде чем сфокусироваться на Чуе, и… он подмигивает?! Да, этот ублюдок, определённо, подмигивает ему с какой-то самодовольной улыбкой. Чуя допивает вино, к чёрту прикрытие. Он хмуро смотрит на опустевшее теперь дно бокала, наблюдая за Дазаем уголком глаза, пока он кружится и вальсирует со своей партнёршей по переполненному залу со всей компетентностью придворного. Анно Мойоко, жена зажиточного богача (по сомнительным причинам) Анно Хидеаки, была хорошо известна своей любовью к молодым мужчинам, и её снисходительные интрижки, по большей части, явно игнорировались её мужем, который, по сообщениям, женился на ней только для связей с высшей знатью Йокогамы. И тем не менее, Анно Мойоко также, предположительно, была вовлечена в деловые начинания её мужа… начинания, которые, как подозревает Портовая Мафия, негативно влияли на их собственные сделки, и, таким образом, должны быть тщательно исследованы и — по всей вероятности — полностью уничтожены. Чуя, например, с удовольствием сломал бы пальцы этих блуждающих рук. — Это вино не в вашем вкусе? — низкий удивлённый голос откуда-то справа вытягивает его из фантазий о кровавом убийстве и сладком звуке ломающихся костей обратно в реальность. Чуя поворачивает голову, чтобы посмотреть через плечо и увидеть молодого человека, наклоняющегося через бар в, как он, очевидно, надеется, беззаботной, но на деле заметно «искусно поставленной» манере. Чуя пытается не ухмыльнуться. — О… нет, вино приемлемо, — он вертит бокал между пальцами в перчатках, удивлённый увидеть, как глаза незнакомца перебегают с его рук на лицо и обратно, — я имею в виду, это не Château Margeaux, и его сложно сравнивать с таким, как Le Pin, но оно идёт довольно гладко. — Знаток? — молодой человек улыбается, — Позволите мне купить вам ещё один, тогда? Может, вкус улучшится со второго бокала, — он машет рукой в сторону бара, очевидно, довольно привыкший к тому, что его обслуживают, без необходимости признавать существование тех, кто это делает. — Спасибо, — Чуя вспоминает манеры и предлагает незнакомцу вежливую улыбку, — Почему бы вам не присесть здесь, и составить мне компанию ненадолго? — может быть, будет интереснее поддерживать разговор с этим напыщенным павлином, чем смотреть, как Дазай эффективно пробирается к панталонам Мойоко. — Вечер не соответствует вашим ожиданиям, --? — незнакомец останавливается на секунду, прежде чем Чуя осознаёт, что он ожидает услышать его имя. — Икедзава Нацуки, — Чуя небрежно произносит сегодняшнее вымышленное имя и принимает бокал вина от бармена с благодарным кивком, — я не из светских львов. — Я Ханада Киётеру, приятно познакомиться, — они пожимают руки, и Ханада смотрит на него с плохо скрытым интересом, — Если вы не любитель светских мероприятий, Икедзава-сан, могу я спросить, почему вы здесь? — Меня притащили сюда, чтобы быть ангелом-хранителем для слишком буйного идиота, — Чуя невозмутимо отвечает, делая глоток вина и позволяя кривой ухмылке появиться на лице, — но, как видите, в итоге мне досталось лучшее место в доме и приятная компания, — он имеет в виду алкоголь, конечно, но если Ханада хочет понять смысл его слов иначе, так тому и быть. — Что ж, раз вы сидите здесь уже долго, я предполагаю, ваши услуги ангела-хранителя больше не требуются? — Ханада усмехается, когда Чуя качает головой в молчаливом согласии, тёмные глаза Ханады скользят по толпе, прежде чем ещё раз остановиться на лице Чуи, — Простите моё невежество, Икедзава-сан, но вы не похожи на японца? — Моя мать была японкой, а отец европейцем, — Чуя лжёт, настолько привыкший к этому обману, что он скатывается с его языка, как истина. Он больше ничего не говорит, и Ханада, кажется, удовлетворён, просто кивая в ответ на отработанный ответ Чуи, — Чем вы занимаетесь, Ханада-сан? Выясняется, что Ханада фактически является наследником многомилионного предприятия, которое занимается исследованием и разработкой систем искусственного интеллекта, и, действительно, довольно интересно слушать, как он подробно рассказывает о некоторых проектах, которые возглавляют его команды, и об их идеях в этой сфере на будущее. Чуя в основном просто слушает, как Ханада оживлённо говорит, часто маша руками, чтобы продемонстрировать идею, или вытягивая их, чтобы дотронуться до колена Чуи или его руки, когда он отпускает особенно волнующие комментарии. Чуя напрягается при слишком близком контакте, был бы не против сказать Ханаде прекратить нарушать его личное пространство, но, на самом деле, ему нужно быть под прикрытием и незаметным, а устраивать сцену не входит в его программу, так что он позволяет делать это, сжав зубы и напрягая мышцы (он не так хорош с масками и фальшивыми улыбками, как Дазай, чёрт возьми). … Прикован к стене длинной цепью, от чего он чувствует себя какой-то собакой. Холодно… всегда холодно, сталь кусается, оставляя следы на его запястьях, которые, как он думает, никогда не заживут, навсегда помечают его как принадлежащего, заключённого, использованного. Он ждёт предательского скрипа двери со страхом и ненавистью, ждёт встречи со следующим монстром, который придёт и сделает всё, что захочет. Грязный, запятнанный, сломанный. В темноте он ждёт мрачно сверкающие глаза, непристойный смех, боль, руки, блуждающие по местам, от которых по его щекам покатятся слёзы стыда. … Зубы Чуи сжимаются почти до боли, отталкивая воспоминания с силой, которая заставляет его на мгновение пошатнуться, отбрасывая назад в прошлое, которое он предпочёл бы забыть, предпочёл бы утопить в алкоголе. Вино льётся рекой, и Ханада, вероятно, выпил намного больше своего лимита за последние полчаса, но не показывает никаких признаков остановки в ближайшее время. Чуя умело отклоняет любые личные вопросы, которые ему задаёт молодой человек, ведя беседу только о Ханаде, его работе и семье, и показывая себя просто скучным, наполовину иностранным избалованным богатым парнем, у которого денег больше, чем здравого смысла. Это, похоже, работает довольно неплохо, и Ханада, кажется, совсем не против поговорить о себе. Он наверняка совершенно привык быть в центре внимания. Чуя начинает уставать от ползучих рук Ханады, тянущихся ещё выше по его ноге, и от того, как глаза Ханады блуждают по его телу, будто он какая-то дешёвая шлюха. … Темнота — это не отсрочка. Темнота — это монстр, и с собой она приносит животные крики боли и мук. Шепчущее тиканье часов, секундное облегчение от тяжелых цепей, падающих на пол, открывает путь знакомой тошнотворной пустоте, когда рявкающие приказы на языке, который он всё ещё не понимает, приносят навязчивое чувство страха, от которого ком застревает в горле, и его маленькие пальцы вцепляются в тонкую футболку, висящую на его худом теле. Он чувствует себя игрушкой — использованной, разобранной на части и собранной снова, снова и снова, просто чтобы быть бездумно уничтоженным ради удовольствия безликих существ, которые приносят только боль, мрак и стыд. Грязный, запятнанный, сломанный. Пятна никогда не отмоются. Глаза, всегда есть глаза, следящие за ним: иногда они сверкают от жадности, иногда они блестят от похоти, иногда они резкие и расчетливые, иногда они пустые и скучные. Они видят его боль, они видят его отчаяние, они видят, как он ломается, снова и снова. … Всё тело Чуи напрягается в отторжении, его пальцы стучат по барной стойке в раздражении, выдавленная улыбка не доходит до глаз, и Ханада говорит что-то о том, чтобы уйти отсюда и пойти в какой-то ближайший клуб? Чуя перестаёт слушать, его мозг пытается придумать выход из этой ситуации без срывания прикрытия и заваливания миссии (что-то, что не закончилось бы тем, что Ханаду ударили ножом по яйцам). … Оковы заменили верёвкой. Непристойный смех заменяется взглядом подлинного желания, от которого у него что-то сжимается внутри. Его пальцы теперь длиннее, его фигура всё ещё маленькая, но намного более сильная, намного менее беспомощная. Пара глубоких вдохов и он кивает, чувствуя, как веревка царапает запястья. Узлы не тугие, но беспокойство растёт где-то в глубине души. Его глаза перестают видеть лицо его партнёра — шепчущего нежные слова ему в кожу — всё, что он видит — это плавающие фигуры мужчин намного больше его, тяжёлые тела, кидающие его в кровать, проталкивающиеся внутрь, не обращая внимание на крики боли или кровь, которая пятнает простыни под ними. Это смерч из паники, из страха, из «Я не могу дышать. Пожалуйста, помоги мне. Нет нет нет нет». Он не уверен, что случилось… только в этот миг его терзают воспоминания, шрамы от которых укоренились так глубоко в его душе, что это ощущается как тюрьма… и в следующую секунду раздаётся рвущийся звук — его тело движется само по себе, адреналин и страх бездумно подпитывают друг друга — за которым следует тошнотворный треск. Тело падает на пол. Скрюченное и искалеченное, со сломанной шеей, безвольное и безжизненное. Грязный, запятнанный, сломанный. На его руках кровь. … Дыхание Чуи останавливается в его горле, ногти впиваются в ладони с достаточной силой, чтобы оставить отпечатки на коже, и его сердце колотится в груди, и нет, он не запаникует, не станет жертвой этого снова. — Я советую вам убрать руки от моего партнёра… — (ахх, как там говорится… подумай о демоне и он появится) холодный голос раздаётся откуда-то сзади и сверху, и Чуя дёргается в кресле и резко возвращается в настоящее. Он поворачивает голову назад и видит Дазая, стоящего тут с таким пустым выражением лица, что всё тело Чуи замирает в ответ (слишком знакомое, это лицо слишком уж знакомое). Дазай обходит Чую, чтобы сильно обхватить пальцами запястье Ханады, отдёрнуть его от изучения бедра Чуи держать угрожающе. Ханада злобно смотрит на Дазая, пока Чуя не может сделать ничего, кроме как переводить взгляд с одного на другого с растущим беспокойством. — Ты кто нахуй такой?! — Ханада пытается высвободить запястье из хватки Дазая, но Дазай этого не позволяет, и Чуя видит, как широкая улыбка рисуется на лице его партнёра, когда Ханада встаёт и смотрит ему прямо в глаза. — Кто-то, кого вы не хотите встретить в тёмном переулке в такую ночь, — улыбка Дазая совершенно зловеща. — Ты мне угрожаешь что ли?! — Ханада отдёргивает запястье и делает шаг прямо в личное пространство Дазая, и Чуе стоит его остановить, но это довольно забавно, и, Дазай что, ревнует?! — Вы бы хотели это выяснить? — только кто-то невероятно смелый или невероятно тупой стоял бы на месте Ханады в этот момент. Чуя бы поставил на то, что в этом случае второй вариант. — Да кем ты себя, чёрт возьми, возомнил! — Ханада хватает воротник Дазая и притягивает его, пока их лица не оказываются в нескольких дюймах друг от друга, и Дазай всё ещё улыбается этой адски жуткой улыбкой, и Чуя встаёт из своего кресла, потому что сейчас всё станет совсем некрасиво, и им придётся быстро сбегать, когда Дазай закончит окрашивать пол в красный чрезмерно раздутыми внутренностями Ханады. — О! Мои извинения, я забыл представиться должным образом. Я — половина Двойного Чёрного, — Чуя почти видит, как над головой Ханады загорается лампочка. То, как немного более низкий мужчина отпускает воротник Дазая, будто он его обжёг, то, как его лицо становится призрачно бледным, а его глаза расширяются почти комично. Дазай с размаху кланяется. — О, похоже, вы обо мне слышали? Моя репутация обгоняет меня, — Чуя внезапно встречается с полной силой маниакальной улыбки Дазая, — Видишь, я знаменит! — всё, что Чуя может сделать — это потрясти головой и осушить содержимое его бокала одним большим глотком. — Двойной чёрный, — Ханада теперь уставился на него, и Чуя встречает его взгляд своим ровным, — Так ты, ты другая половина?.. Двойной чёрный?.. здесь? — О, дорогой Икедзава-кун, я думаю, нас поймал с поличным этот смышлёный парень, — тон Дазая упал до небрежного разговорного, и Чуя почти смеётся от абсурдности всего этого и полного ужаса выражения лица Ханады. И, наоборот, улыбка спадает с лица Дазая, и его аура резко излучает убийственное намерение, когда он пригвождает Ханаду холодным взглядом, — Я полагаю, вы злоупотребили гостеприимством. Я предлагаю вам уйти. Ханада отползает назад с неловким писком, почти спотыкаясь о собственные дизайнерские туфли, в спешке убегая прочь. Дазай позволяет ему сделать два шага, прежде чем выкрикнуть: «Я советую вам следить за своей спиной в будущем, — шаги Ханады ускоряются, когда он летит к двери, — Держитесь подальше от тёмных переулков, ладно?» — Дазай весело машет рукой торопливо исчезающей фигуре мужчины, прежде чем повернуться к Чуе и увидеть его оценивающий (или неодобрительный) взгляд. Чуя вмешивается, прежде чем Дазай успевает сказать какую бы там ни было идиотскую (или слишком проницательную) вещь, которую собирается произнести: «Ты только что сорвал всё наше задание?» — Конечно же нет, Чуя, за какого бездельника ты меня принимаешь? — эта широкая фальшивая улыбка возвращается, и Чуя цыкает себе под нос, — Мори мобилизировал отряд Хироцу-сана, они как раз уже должны были получить доступ к входу на склад, где припрятан товар. — А Анно-сан? — Чуя не уверен, хочет ли знать, на самом деле. — Мойоко-сан сейчас в своём пентхаусе на верхнем этаже этого заведения, вероятно, смешивает шампанское с невыразимыми вещами и ждёт хорошего меня, чтобы она могла продвинуться к более явным невыразимым вещам, — Дазай говорит всё это с широкой улыбкой, и нет… Чуя, на самом деле, не хотел знать. — В общем, сейчас, когда ты сорвал наше прикрытие, и Ханада-сан, скорее всего, звонит в полицию, пока мы разговариваем, мы можем идти домой? — Оо, Чуя, ты не хочешь остаться и окунуться в атмосферу ещё немного? Чуя ничего не говорит и направляется к двери, не утруждаясь обернуться и посмотреть, идёт ли за ним его чёртов партнёр. — Чуу-я! Не будь таким! Ты не хочешь потанцевать? — Чуя показывает средний палец через плечо и слышит, как Дазай смеётся позади него. Пять минут спустя они на улице, быстрым шагом уходят от ярких огней района отелей и растворяются в тускло освещённых тенях жилого района. Дазай странно тихий рядом с ним, и это, само по себе, доводит Чую до края. — Чуя… — Ммм? — Чуя останавливается, осознавая, что его партнёр остановился в нескольких шагах от него. Он оборачивается на Дазая, видя его выражение смущения. Дазай молчит секунду, красно-карие глаза смотрят на него, будто пытаясь прочитать что-то невидимое в лице Чуи. — Почему ты позволил ему трогать себя вот так? — комментарий сделан в небрежной манере, как будто это вообще не имеет никакого значения, но глаза Дазая всё ещё смотрят на него, не моргая в темноте. Чуя внезапно чувствует тревогу, мрачное чувство пробирается в его кости, хотя он знает почти наверняка, что даже потенциально (кого он обманывает… полностью было бы намного более подходящим словом) ревнивый и собственнический Дазай не навредит ему (наверное). — У нас было задание, ничего хорошего бы не было от учинения сцены, — нога Чуи нервно стучит по полу, и Дазай всё ещё смотрит на него с этим нечитабельным выражением, и это немного злит Чую, его волосы встают дыбом. — Мне не нравится видеть, как другие мужчины трогают тебя, — голос Дазая низкий, опасный. … В этот раз сцена совсем другая… нет никаких кандалов, никакой верёвки. Вместо этого шёлк, такого глубокого красного цвета, что он напоминает ему свежую кровь, бегущий сквозь его пальцы, как вода. Вместо этого за его спиной безопасное и в то же время хищное присутствие, что пиздецки сбивает с толку. Теперь есть «Ты доверяешь мне?»… и да, он доверяет, он должен, у него нет другого выбора. Так легко запрокинуть голову назад, даже с волчьими клыками, прижатыми к его горлу. … Чуя не может справиться со своим разочарованием, которое агрессивно выплескивается на поверхность и искажает его лицо обвиняющим оскалом. Его губы двигаются, прежде чем у мозга появляется шанс остановить это: «Кто бы говорил! Ты практически заползал под кожу этой сучки! И она трогала тебя так, будто владела тобой!» Голова Дазая удивлённо поворачивается, и эти красно-карие глаза смотрят на него с чем-то вроде непонимания: «Чуя… Мойоко-сан была миссией. Она была причиной, по которой нас отправили туда». — Я знаю! Я, блять, знаю это! Но- — Чуя, ты ревнуешь? — Дазай прерывает его на полуслове с ухмылкой, и это просто уже слишком. Чуя смотрит в пол, чувствуя, как румянец горячо растекается по его щекам. — Я не ревную, — его невнятные слова не могут убедить даже его самого, но он поднимает голову, чтобы с вызовом посмотреть на Дазая, в любом случае. — О? Не ревнуешь? — Чуе абсолютно не нравится вид этой улыбки, ничуть, — Мне придётся постараться лучше в следующий раз, — с этим Дазай отстраняется и уходит по улице, словно он не сказал только что Чуе, что провёл весь вечер, намеренно дразня его. Ублюдок! Тупой мудачий ублюдочный сукин сын! Руки сжаты в кулаки по бокам, Чуя не может думать ни о чём, кроме вереницы ругательств, крутящейся в его голове. И Дазай, этот претенциозный ублюдок, двигается дальше в темноту, и всё, что Чуя может сделать — это следовать за ним. Снова. Едва проходит несколько минут — пока Чуя всё ещё внутренне кипит — когда шаги Дазая замедляются, и Чуя почти врезается в него сзади, занятый мыслями об убийстве. — Чуя. Я хочу кое-что сказать тебе. … — Позволь мне стереть эти воспоминания, Чуя. Он никогда бы не подумал, что будет делать это снова. Никогда. Не после сломанного тела и прошёптанных «Мне жаль», которые, на самом деле, не могут стереть вину. Он даже не уверен, почему согласился — момент безумия, момент похоти, момент неуместного доверия ещё одному монстру, который использует его для собственного удовольствия? Шёлк не такой грубый, как верёвка, не кусается, как сталь, и всё равно остаётся паника, всепоглощающее чувство страха, тот самый всплеск адреналина, тот самый кричащий голос маленького мальчика — испуганного, одинокого и беспомощного. — Ты такой красивый, Чуя. Эти слова поверхностны, бессмысленны, слова ничего не значат. Но это голос Дазая мурлычет ему в ухо, и пальцы Дазая танцуют на его коже — шершавое ощущение бинтов как постоянное напоминание о реальности, за которую он почти благодарен. Противоречивые чувства угрозы и безопасности заставляют его отвечать, даже не осознавая, что он делает. … Рука обхватывает его за локоть, с силой возвращая в настоящее, и, прежде чем Чуя понимает, что происходит, его затягивают в тёмную беседку, и его спина прижата к холодному камню. Теплота тела Дазая, прижатого к его груди, создаёт резкий электрический контраст, и протесты Чуи умирают где-то в его горле, когда лицо Дазая вторгается в его личное пространство так, будто оно принадлежит ему. — Я ревную, — Дазай выдыхает ему в шею, пока пальцы прижимаются к его бёдрам, задевая верхнюю часть их поверхности, — я единственный, кому позволено трогать тебя так, — прикосновение собственническое, неумолимое, и оно заставляет Чую пытаться вырваться. … Страх, паника и истерия грызут его, как стервятники. Узлы, прижатые к его коже, ощущаются слишком тугими, слишком стягивающими, напоминают ему о стали, пытках и принудительном повиновении. И Дазай оставляет его, одного, связанного, испуганного. Он чувствует, как тело напрягается, его запястья тянут ленты, его тело пытается свернуться калачиком, пытается защититься от монстров, от жадных пальцев, оставляющих жирные линии на грязной коже, от смотрящих глаз, и крик его собственного младшего измученного «я» звенит в ушах. Пальцы Дазая расчёсывают его волосы, нежно прижимаясь к коже головы, успокаивая и командуя одновременно. Голос Дазая шепчет ему в ухо слова, что его осаждённый разум не может полностью понять, не может полностью удержать, но эти слова полностью расходятся с волнами убийственного намерения, замышляющего кровавое убийство, и его тело всё равно расслабляется. Он не уверен, на что только что согласился, но голос удаляется, и чем более отдалённым он становится, тем больше воспоминаний просачивается через трещины, капают, льются в его сознание, как густая грязь. … Зубы Дазая впиваются ему в шею — чуть выше воротника, под чокером, который он всё ещё носит по привычке — предупреждающе кусая кожу. Чуя становится неподвижным. Руки Дазая упираются в стену по обе стороны от головы Чуи, и внезапно у него появляется противоречивое чувство от того, что он пойман в ловушку, но в какой-то странной безопасности. … Где-то глубоко под его кожей мерцают опасения, страх, отвращение к себе и ненависть, загрязняя его вены с каждым неглубоким ударом сердца. Каждый звук заглушён суровым тяжёлым дыханием, которое, он понимает, исходит от него самого: паникует, дрожит и он не может дышать, на его груди призрачная тяжесть: прижимает, ощупывает пальцами и горячо дышит. Его пальцы сгибаются, впиваясь в ладони, и жгучей боли недостаточно. Грязный, запятнанный, сломанный. Пальцы в его волосах. Знакомый голос шепчет ему в губы, вдыхая кислород и истекая кровью реальности, и он уверен, что слёзы пропитали красный шёлк, прижатый к его глазам, он уверен, что Дазай может прочитать каждую ломаную линию его тела, может увидеть каждый шрам, каждый синяк, каждое мгновение мучений, нарисованное на его испорченной коже. — Никто не может навредить тебе, Чуя. Ты такой сильный. Это ложь. Если бы он был сильным, этого бы не случилось. Если бы он был сильным, он бы не был заперт в клетке собственных воспоминаний. Если бы он был сильным, он бы не просыпался кричащим посреди ночи, когда его сердце сжимает страх. Если бы он был сильным, он бы не потерял контроль, не было бы этого тошнотворного треска сломанной шеи, обмякшего тела, ещё одного убийства на его руках. — Ты уверен, что хочешь этого? Нет. Совсем нет. Каждый инстинкт кричит ему отстраниться, закончить это, убежать. Но пальцы Дазая успокаивающие, знакомые, и только слегка холодные, и он устал убегать. — Мне нужно это. … Лицо Дазая в дюймах от его собственного. Колено Дазая расталкивает его ноги в стороны, и, если бы он не был прижат к стене, Чуя мог бы упасть на задницу. Он прикусывает скулёж, подавляя его, опуская ресницы и отказываясь смотреть Дазаю в эти странно притягательные глаза. Неповиновение Чуи не длится долго. Палец цепляет его челюсть, и малейший намёк на давление заставляет его голову подняться, и красно-карие глаза фиксируются на глубокой синеве. Дазай наклоняется вперёд, и, на мгновение, Чую раздражает, что его партнёру приходится наклоняться вниз… но зубы Дазая остро кусают его нижнюю губу, и Чуя открывает рот для вдоха, и теперь язык Дазая у него во рту, и они втянуты в войну иного рода: между ними растёт жар и потребность. Когда они разделяются для воздуха, глаза Дазая сужены и полны серьёзного обещания: «Ты принадлежишь мне, Чуя. Я не позволю никому трогать то, что принадлежит мне», — невольная дрожь пробегает по его спине, и Чуя пытается отстраниться, огрызнуться на ублюдка, что он больше не принадлежит никому, никогда не будет принадлежать таким образом, но его глаза закрываются, когда колено Дазая въезжает ему в пах, давая то восхитительное трение, которого жаждет его тело. И Чуя не может заставить себя думать о том, что его партнёр ведёт себя как грёбаный собственник, пока он рычит и запускает руки в перчатках в каштановые волосы, дёргая ублюдка обратно вниз, чтобы лизать и кусать губы, пока Дазай не наваливается всем телом, вжимая Чую в стену сильнее. Он внезапно задаётся вопросом, не потеряли ли они все остатки разума, которые у них когда-либо были. Прижатые друг к другу на тёмной, но всё ещё совершенно общественной улице, грызутся как похотливые подростки (ладно, они и есть похотливые подростки, но всё же). Мысли улетучиваются, когда Дазай наклоняется как раз так, как надо, и их тела двигаются вместе, как будто они делали это уже тысячу раз. … В воздухе жара, пот, похоть и запах секса. Его тело жаждет большего, пока его разум умоляет остановиться: не может справиться с накатывающими эмоциями; противоречие желания, ужаса и чего-то тёмного, спрятанного внизу, что хочет увидеть, как он сломается. — Иди. Сюда, — только ощущение пальцев Дазая, звук его голоса, резкий подспудный запах антисептика и знакомое шуршание повязок, которое держит его на земле в этот момент: напоминая ему, где он, кто он, с кем он. Образа сломанного тела, безжизненных глаз, сверкающих вечным обвинением, достаточно, чтобы у него перехватило дыхание. Грязный, запятнанный, сломанный. Но след пальцев Дазая на его рёбрах лёгкий, как дым, и это прикосновение напоминает о силе, лежащей под красивой, покрытой повязками кожей, это свобода, это прощение, это «ты не можешь ранить меня». Его голос лепечет слова, которые, он не уверен, что имеют смысл. Поощрения, оскорбления, ругательства. К этому моменту его разум отключился… но, по крайней мере, крики, вспышки и фантомная боль остановились. В конце концов, он отдаёт себя добровольно, тело и душу, изо всех сил старается не думать, не помнить, не переживать… просто чувствовать. … — Чуя… — голос Дазая гладкий, как виски, но его тело резко отстраняется, позволяя холодному воздуху проникнуть в новообразовавшееся пространство между ними. — Что?! — Чуя чувствует себя немного ошеломлённым и сильно сбитым с толку. Он облизывает опухшие губы, довольный, видя, что глаза Дазая следуют за его языком. — Пойдём домой, — Дазай отстраняется дальше, возвращаясь на дорогу, и Чуя внезапно чувствует себя лишённым, неудовлетворённым и желающим. Ему требуется секунда, чтобы успокоиться и подавить желание просто швырнуть этого говнюка к стене и потребовать, чтобы он закончил начатое. Он знает без сомнения, что Дазай откажется, просто потому что этот ублюдок такой. Заставляя себя взять себя в руки, он присоединяется к мудаку на обочине как раз в тот момент, когда Дазай успевает остановить проезжающее мимо такси. Адрес, который они называют водителю, на самом деле в полумиле от их настоящего пункта назначения. Разыскиваемые преступники Портовой Мафии никогда не могут быть слишком осторожны, и Мори-сан внушил своим подчинённым наказание за разглашение секретов Портовой Мафии: даже основное местоположение их базы и фронтовых организаций держится в строгом секрете. Мори-сан — проницательный Босс с почти пугающе острым нюхом на неповиновение. Они проводят короткую поездку в машине в тишине, ну, Чуя проводит поездку в тишине; положив голову на раму, игнорируя толчки и отчаянно пытаясь не вздрагивать, когда Дазай, похоже, считает своим заданием тихо задразнить Чую до смерти, прежде чем они доедут до дома. Длинные пальцы блуждают от колена Чуи к его бедру и обратно; вырисовывая мягкие бессмысленные узоры на смятой ткани, время от времени доходя до внутренней стороны бедра Чуи и всё, что Чуя может сделать — это не зашипеть от неожиданного ощущение покалывания в конечностях. Он кусает губы изнутри так сильно, что чувствует железный привкус крови, и пальцы Дазая продолжают танцевать по покрытой одеждой коже, пока он оживлённо разговаривает с водителем. Чуя не может даже сконцентрироваться на теме разговора, весь его мир сейчас крутится вокруг пяти пальцев, втирающих круги в его кожу. … — Умоляй об этом, Чуя, — голос похож на дрожащий дым. Такой знакомый, и всё равно слова отправляют дрожь по спине, заставляя всё его тело напрячься от силы его неприятия. Это стыдно, унизительно, неправильно, и всё же так отличается от всего, что он испытывал раньше. Это напряжённо, властно и всеохватывающе. Это ужасает и освобождает в одно и то же время. Дазай отказывается дать ему, что он хочет, в чём нуждается, и он борется с каждой унцией воли, что у него осталась. — П-пожалуйста. Это слишком. … Ногти впиваются в плоть его ноги, и резкой боли достаточно, чтобы Чуя подавился воздухом, поспешно прикрыв это кашлем, и, моргая, открыл глаза, чтобы увидеть, как водитель подозрительно смотрит на него через зеркало заднего вида. Пристальный взгляд длится несколько секунд, и Чуя чувствует, как жар распространяется по его лицу, и тогда Дазай вмешивается с комментарием о бейсболе, и они снова спорят о шансах Yokohama DeNA Baytars в лиге в этом сезоне. Он практически чувствует удивлённый взгляд Дазая через закрытые глаза, изо всех сил пытается игнорировать предупреждающее постукивание пальца по колену, но не может удержаться и раздвигает ноги чуть шире в сидении, и, чёрт, теперь он чувствует себя идиотом, и он знает, что не должен позволять ублюдку добираться до него вот так, не должен позволять ему играть в игры. Они где-то в четырех кварталах от квартиры Дазая, когда водитель высаживает их, и Чуя так занят, стараясь не думать о том, что пальцы Дазая делают с его самоконтролем, что он не осознаёт, что они остановились, пока Дазай не открывает дверь с его стороны, предлагая руку. Чуя усилием воли ставит себя в вертикальное положение, игнорируя вытянутую руку Дазая и оставляя на ублюдка оплатить чек, пока он пытается прогнать туман чего-то — алкоголя, похоти, он правда не уверен — густо и тяжело висящий в его голове. — Чуя? — Дазай догоняет спустя пару секунд, и этого времени действительно недостаточно, чтобы его мозг обрёл какую-либо разумность. Он на самом деле всё ещё рассматривает возможность просто прижать Дазая к ближайшей стене и сделать с ним что-нибудь здесь, на улице, будь прокляты общественные приличия. Но это было бы отчаянно, а Чуя не в отчаянии. — Чуя? — осталось пройти два квартала, и Дазай идёт с ним в ногу, так близко, что их руки соприкасаются, и волосы Чуи встают дыбом, гипер осведомлённые о каждом движении. — Чуя…? — они добрались до жилого дома, в вестибюле царит тишина, мраморные колонны казались внушительными в слабом рассеянном свете, никаких признаков жизни, кроме охранника у двери. — Чуя, ты — Чуя прижимает Дазая к стене лифта с рычанием, вплотную прижимаясь всем телом к Дазаю, и тянет его вниз за волосы, пока он не окажется достаточно близко, чтобы поцеловаться. Он резкий, острый и полный сдерживаемого разочарования, Чуя не может удержаться, чтобы не зарычать Дазаю в губы. — Я, блять, ненавижу тебя, — прошёптано, когда он в поцелуе кусает опухшие губы. — Я действительно, блять, ненавижу тебя, — прошёптано, когда он резко дёргает каштановые волосы. — Я, блять, ненавижу тебя, — прошёптано, когда он сжимает их тела вместе, жаждая больше соприкосновения, больше трения, больше всего. Они едва доходят до двери в квартиру Дазая, сбрасывая одежду по пути от входной двери по коридору до спальни, оставляя её валяться там, где она упала. Когда Дазай пытается толкнуть его на кровать, Чуя молча отказывается, ублюдок получает то, что хочет, слишком уж часто, насколько Чуе известно, и что-то глубокое и примитивное поднимается в нём, воет, требуя освобождения. Он благодарит свои тонко отточенные рефлексы и контроль, когда ему удаётся закрутить их обоих и обхватить ногой ногу Дазая на обратно пути, эффективно роняя ублюдка и улыбаясь с удовлетворением, когда Дазай приземляется с глухим звуком и очень приятной мгновенной вспышкой замешательства. — Отодвинься, — это не похоже на просьбу. Никогда и не должно было. И всё же высокомерный ублюдок, коим и является его партнёр, слегка наклоняет голову, осматривая Чую сверху вниз, будто взвешивая плюсы и минусы в своём слишком расчётливом мозгу. — Сейчас же. Глаза Дазая становятся острыми, когда он отступает на середину кровати, согнув палец в подзывающем движении, которое тело Чуи не может игнорировать — такое же притягательное, как действие его Способности. Чуя практически заползает на кровать и перелезает через тело Дазая, и, может быть, он был бы осознанным, но, честно, не то чтобы ему есть что прятать, и сестрица Коё научила его всегда держать себя с гордостью, не имеет значения, в какой он ситуации или как он себя чувствует по этому поводу. Кроме того, у него гораздо больше природной грации и элегантности, чем у этого долговязого ублюдка. … большую часть времени. Он стоит на четвереньках, руки расположены по обе стороны от головы Дазая, колени по сторонам от слишком узкой талии Дазая. То, как Дазай смотрит на него — напряжённо, от этого его дыхание учащается, и этот проклятый жар от румянца распространяется по щекам, пока кровь распространяет жар другого рода по телу. Дазай одобрительно гудит, его глаза скользят вниз по телу Чуи, прежде чем медленно поползти вверх с улыбкой более хищной, чем что-либо, Чуя чувствует себя жутко, как будто его изучают, деталь за деталью. — Ну? — в голосе Дазая слышится странный оттенок веселья, такой, который злит Чую совсем немного, — Теперь я в твоей власти, что ты будешь делать? Чуя почти усмехается, потому что выражение лица Дазая совершенно ясно говорит о том, что быть «во власти» Чуи — самое далёкое от его мыслей сейчас. Ублюдок протягивает руку, может, чтобы потрогать его, может, чтобы перекатить их и забрать контроль, который Чуя не готов уступать сейчас. Перенося свой вес на одну руку, он отталкивает ищущие пальцы Дазая, используя свой вес, чтобы предостерегающе прижать руку Дазая к простыне. — Не трогай, — Дазай смотрит на него с этой жадной, почти птичьей остротой в глазах, и Чуя встречается с ним взглядом — ему никогда не было страшно быть единственным объектом внимания Дазая: некомфортно — да; раздражающе — да; но страшно — никогда, — Если потрогаешь, игра закончится. Если потрогаешь, ты проиграешь. — О? — Дазай ухмыляется, — Что если я хочу проиграть? Ухмылка Чуи похожа на оскал демона, празднующего победу над поверженным врагом: острая, дикая и бескомпромиссная, — Поверь мне, ты не захочешь проиграть. — Посмотрим, — тихий комментарий, брошен как откровенный вызов, и Чуя шипит от разочарования, но ублюдок остаётся неподвижным на простынях, похоже, довольный тем, что он лежит и смотрит, как развивается игра, по крайней мере, пока что, — Постарайся, маленький Мафиози. … — Я ненавижу тебя… — отпечатано на коже, вдавлено в ключицы, по рёбрам, через тазовые кости. — Я ненавижу тебя… — раздаётся шёпотом в отчаянных движениях по скользкой от пота коже. — Я ненавижу тебя… — написано прикосновениями, ласками кончиков пальцев по шрамам (так много шрамов) и синякам, и бинты не могут скрыть правду. — Я ненавижу тебя… — выдыхается между открытыми ртами, мурлычется между тяжёлыми вздохами. — Я знаю, — в этой самодовольной полуулыбке. — Я знаю, — в красно-карих глазах, наполовину остекленевших от дикой похоти. — Я знаю, — в малейших изменениях его дыхания, в тихих вздохах и сдавленных выдохах. — Я знаю, — в переплетении его пальцев на простыни. — Я хочу тебя, — в ноющих толчках между ними, таких же непрестанных и бескомпромиссных, как гравитация, которой управляет Способность Чуи. — Я знаю, — в скольжении длинных элегантных пальцев вниз по спине Чуи, настойчивом, твёрдом, уверенном и собственническом. И Дазай проиграл, потерял разум, и Чуе всё равно, он бы не смог остановиться, даже если бы попытался.