Find Something Worth Dying For (And Learn How to Live)

Жизнь продолжается с ощущением нормальности (ну, насколько нормальной может быть жизнь, когда ты работаешь в Мафии, где каждое задание может потенциально — хотелось бы — стать последним, и каждый день наполнен кровью, смертью и прочими омерзительными вещами). Дазай всё ещё флиртует практически с каждой женщиной, которую встречает: иногда чисто по привычке, и, честно говоря, он на самом деле не знает, как говорить с противоположным полом без флирта; иногда (большую часть времени) это потому что он знает, что Чуя смотрит прищуренными глазами, со стиснутыми зубами, и Чуя, как оказалось, действительно ревнивое создание, которому нравится оставлять следы на Дазае после таких случаев. Вполне буквально. Дазай часто оказывается под атакой, упавший (довольно охотно, он бы добавил) на кровать, футон или ближайшую удобную поверхность, пока Чуя оставляет тёмные засосы на его коже в качестве возмездия за его предполагаемые преступления. Дазай не говорит Чуе, что флиртует с женщинами, потому что знает, что Мори не сводит своего проницательного взгляда с печально известного дуэта Двойной Чёрный. Знает, что, если Мори подумает, что Дазай находится под какой-либо угрозой от углубляющихся отношений между ними, бессердечный Босс Портовой Мафии без колебаний устранит угрозу, которую Чуя представляет его постоянному превосходству, даже если Чуя — один из его самых мощных активов. Контроль — это непреодолимое желание Мори, и он поддерживает его с безжалостностью, о которой Дазай знает слишком хорошо. Он не говорит Чуе о своих беспокойствах. Чуя всё ещё влюблён в Портовую Мафию: семью, что спасла его от рабства и боли и дала ему место в этом беспощадном мире. Чуя живёт и дышит ради Портовой Мафии. Дазай в это время может видеть эту «семью» только как клетку, от которой у Мори есть замок и ключ, дающую ему свободу только клацать зубами или вырабатывать стратегию, пока его мозг не начнёт вытекать через уши, или, наоборот, выступать любым образом, который Мори сочтёт уместным. Клетка, которую Чуя охотно принимает, но Дазай борется против неё каждый день, пока дышит, и, большую часть времени, он даже не уверен, зачем; думает, что, возможно, нужен человек получше, чем он, чтобы понять это. Иногда это сложно… есть дни, когда Дазай восстанавливает свои чувства, осознает, что спускается по этой дороге с откровенно тревожной скоростью; и это пугает его так, как задания, смерть, убийства и кровь никогда не пугали. Буквально нет никакого видимого будущего, в котором это могло бы хорошо закончиться для каждого из них; от одних мыслей об этом у него в животе вяжутся узлы, и начинает болеть голова, быстрее, чем от любой нерешаемой загадки. Иногда он пытается держаться подальше, пытается отстраниться, пытается вернуться в мысли о фигурах и ходах на игровой доске: безликий, безэмоциональный, в безопасности. Иногда он видит борьбу, отраженную в Чуе… хотя это борьба другого рода. Иногда эти голубые глаза темнеют, вспышка боли, страха или отчаяния появляется в чертах его рыжего, и теперь, когда Дазай знает, что это, он видит это, и это происходит слишком часто. Иногда Чуя отстраняется, огрызается, говорит Дазаю перестать смотреть или перестать трогать, его глаза в каком-то далёком месте, которое Дазай не может достичь; иногда он запросит миссию, отправляющую его в опасность, со вниманием, одновременно впечатляющим и пугающим; иногда он позволит Дазаю расчёсывать его волосы пальцами и шептать всякую чушь в ухо, пока его тело не раскрутится, а дыхание не замедлится, и иногда Дазай нарочно подразнит его за то, что он такой нежный, просто чтобы увидеть мгновенную вспышку гнева — потому что с гневом его рыжего справиться гораздо легче, чем с его болью. Это никогда не длится долго. Они притянуты друг к другу как магниты: противоположности, пойманные в непрекращающемся цикле притяжения и отталкивания; разгорячённых взглядов и оскорблений, завершающихся прекрасной катастрофой, которая может закончиться только их разрушением. Оно приближается… ему даже не надо предсказывать эту вещь, чтобы она оказалась правдой. … — Меня отправляют на одиночное задание, — голос Чуи осторожно пустой, Дазай почти был бы впечатлён, если бы не был занят раздражением: за всё это время Чуя начал перенимать его плохие привычки. — Куда? Его рыжий сомневается секунду, его плечи подтягиваются вверх, когда он заметно напрягается от жёсткого тона Дазая: «Куда-то на окраину Токио, какая-то маленькая группа во главе с пользователями Способности обманула Босса и нарушила обещание, им дают один последний шанс, чтобы передать товар, в противном случае, их надо найти и уничтожить». — Пользователи Способности? — Дазай занят своими делами на маленькой кухоньке, наполняя чайник водой и ожидая, пока он медленно закипает, пытаясь не смотреть на своего рыжего, которому, очевидно, некомфортно. Чуя сокрушённо вздыхает, практически падая на диван и сутулясь в манере, совершенно не подходящей кому-то с такой природной грацией: «Ммм, по крайней мере, двое, насколько известно. У одного какая-то дальновидность, работает снайпером, как говорит разведка. Похоже, он может попасть в смертельную точку цели с двух миль. У другого техника отталкивания, похожая на Падающую Камелию Хироцу-сана, это, пожалуй, всё, что было сказано в сводке задания». Информация расплывчатая, слишком расплывчатая, чтобы Мори решил, что с такой угрозой Чуя может справиться в одиночку. Просто не складывается. Мори осторожен, взвешивает все свои активы и варианты с большой осторожностью, прежде чем разрешить любое задание. Это странно не в его характере, странно тревожно. — Дальновидного не будет на месте встречи, — Дазай может предсказать с уверенностью, что «передача товара» (что бы это ни значило, почему эта сводка о миссии такая странно расплывчатая) не состоится, что означает, что у врага будет преимущество в подготовке атаки, в установке своих игровых фигур на позиции, прежде чем у Чуи будет шанс осмотреть поле боя, — Сначала выведи его из строя. Чуя кидает на него испепеляющий взгляд через спинку дивана: «Я знаю. Я и сам могу подумать». — Просто не так хорошо, как я могу подумать за тебя! — Дазай дразняще напевает, и взгляд крайнего раздражения Чуи определённо того стоит. И всё же, его мозг всё ещё грызёт незаданный вопрос. — Почему нас не отправили вместе? — Дазай предлагает чашку дымящегося чая, которую Чуя принимает с усталой полуулыбкой, яркие голубые глаза наблюдают, как Дазай аккуратно ставит собственную чашку на маленький столик, прежде чем растянуться поперёк оставшихся двух мест: ноги перекинуты через подлокотник, а голова оказалась в опасной близости от колен Чуи. — В отличие от тебя, я не настолько тупой, чтобы подвергать сомнению свои приказы, — Чуя хмурится, смотрят в свою чашку, будто он может прочитать будущее по тёмным глубинам и поднимающемуся пару (к чёрту чаинки, они так устарели, в конце концов) — Ты говоришь это, и всё же называешь меня тупым, — Дазай пытается улыбнуться — он правда пытается — зная, что не дотягивает, зная, что его глаза пустые и мёртвые, его мысли мчатся слишком быстро, чтобы волноваться о таких мелких вещах, как маски и эмоции, и не то чтобы Чуя ищет его одобрения или принятия, в любом случае. Но это, что-то здесь не так, заставляет предупреждающие сигналы реветь. Почему Мори отправил Чую самого по себе, какая тут может быть выгода? — Чуя… Глаза Чуи перескакивают назад, чтобы встретиться с его собственными, и в них эта искра сопротивления, разочарования и чего-то ещё, что Дазай не может расшифровать, но выглядит немного как отчаяние: «Не надо. Я не провалюсь». Дазай оставляет эту тему, с его рыжим невозможно спорить, когда он в этом упёртом настроении: это факт, который он доказывал раз за разом; факт, который практически привёл их в эту ситуацию, для начала. Вместо этого он тяжело вздыхает, подползает ближе, пока его голова не окажется на самом деле на коленях Чуи, и практически требует внимания рыжего. … Поездка в кабинет Мори — это как проверка нервов большинство агентов Мафии. Это целенаправленная махинация со стороны Мори: она отсеивает слабовольных, коварных по своей сути, заговорщиков, интриганов и людей с нечистой совестью. Это минное поле, разработанное Мори, поле битвы, на котором у него есть все преимущества. Такая ежедневная вещь — и всё же она сломила больше людей, чем Дазай сможет сосчитать, заставила людей намного сильнее его физически рухнуть на колени в отчаянии. Прозрачный лифт раньше казался чем-то интересным, возможно, когда он был младше, наивнее. Вид на город за этими стеклянными стенами всё такой же широкий, каким всегда и был; всё ещё заполненный какофонией маленьких людей, ведущих маленькие жизни, никогда не видящих дальше своего носа, и, каким-то образом — по мере того, как проходят годы — он кажется всё менее ярким и привлекательным, чем когда-либо. Дазая никогда не волновала грандиозная постановка, он никогда не был фазирован камерами охраны, направленными ему в лицо: отслеживая каждое движение, каждую судорогу, каждую эмоцию, тщательно наблюдая, разбирая на части и анализируя, как старые кости. Мори зачастую знает слабости человека, прежде чем он сделает шаг в его офис. Лифт открывается плавным движением, подходящим зданию таких грандиозных масштабов, за дверьми расположен знакомый коридор, внушительная инкрустированная деревянная дверь с двумя самоуверенными телохранителями, которые моментально встают по стойке смирно, держа руки на кобурах. Дазай резко останавливается перед ними, на его лице осторожная скука. Один из двух высоких одетых в чёрное телохранителей стучит в дверь, глухой звук зловеще отражается в тишине. Приглушённый звук вопроса доносится изнутри. — А, Командир, Дазай-сан здесь. Ещё один неразборчивый звук сопровождается несколькими пронзительными воплями возмущения, пока дверь не распахивается бесцеремонно, к большому удивлению двух головорезов: «Что ж, тогда заходи, Дазай-кун, не стой там потерянным, и закрой дверь за собой, будь добр. Я не хочу, чтобы Элис-чан снова убежала». К моменту, когда Дазай закрыл дверь перед любопытными лицами двух охранников, Мори расположился за столом, проницательные глаза с задумчивым видом из-за переплетённых пальцев пригвоздили Дазая: «Как необычно видеть тебя здесь по собственной воле, Дазай-кун. Могу я предложить тебе чай? Или, Элис-чан недавно полюбила клубничное молоко, если предпочтёшь?» Из-под стола донеслось громкое фырканье, за которым последовал капризный скулёж: «Ринтаро, тебе лучше не отдавать мои вещи, или я закричу!» — Дазай почти соблазнился взять клубничное молоко и понаблюдать, как Мори страдает от избалованных и слегка садистских наклонностей Элис. Спустя секундную паузу, он решает, что это не стоит созерцания весьма хорошего исполнения роли кричащей банши от Элис. Вместо этого, он переходит сразу к делу, не желая вступать в светскую беседу, не желая вступать ни в какие беседы, если быть честным с самим собой. — Почему меня не отправили вместе с Чуей? В пурпурных глазах мелькает размышление, Дазай играет в опасную игру, ему нужно оставаться только по эту сторону воинственного любопытства, потому что Мори слишком умён для своего же блага, он заметит любой путь из хлебных крошек: «Ах, да, я хотел отправить вызов позже, но попал в засаду, Элис-чан так мило выглядела в её новом платье. Мне надо, чтобы ты сопровождал меня на встречу с группой зарубежных сановников. Это будет скучным делом, я уверен, но, к сожалению, необходимым для продолжения процветания нашей торговли заграницей». — Почему я? — Дазай подавляет разочарование, заставляет пустую непроницаемую маску праздной апатии остаться на лице, за его спиной пальцы рассеянно теребят узел повязки, обвивающей запястье. — Дазай-кун, невежество не подобает человеку с таким высоким интеллектом, как у тебя. Твоё имя теперь известно в гораздо более широких кругах, чем Преступный мир Йокогамы, — так вот, чем он стал, кульминация безжалостности и планирования всей жизни, заканчивающаяся спектаклем того, как сучка по имени Двойной Чёрный висит на руке Мори, как красивая куртизанка. Или, может, бойцовская собака в ошейнике с бриллиантовыми шипами, крепко удерживаемая на поводке, надёжно запертая в позолоченной клетке. Он отмахивается от нарастающего чувства беспокойства, это не то, зачем он пришел: «Отправьте с ним хотя бы команду». Мори трясёт головой, острая улыбка появляется на его лице, чтобы соответствовать растущему блеску в глазах: «Дазай-кун, ты лучше, чем кто-либо, осведомлён о возможностях Способности Чуи-куна, команда будет только мешать ему выполнять порученное задание». Это правда, некоординированная команда, не привыкшая работать с ограничениями Способности Чуи, скорее причинит головную боль, чем поможет его партнёру. И всё же, отправлять его рыжего одного против, по крайней мере, двух пользователей Способности… «Это самоубийство, Босс». Мори неодобрительно щёлкает языком: «У тебя должно быть больше веры в своего партнёра, Дазай-кун». Что-то встаёт на место в голове Дазая тогда, осознание заставляет его сделать внезапный шаг назад. Мори отправляет Чую самого по себе, с неблагоприятными шансами; Мори приказывает Дазаю сопровождать его на задании, чтобы, несомненно, следить за ним и удостовериться, что он не вырвется… чтобы в любом случае последовать за Чуей. Мори подозревает что-то, знает что-то… хочет затянуть поводок вокруг шеи Дазая, проконтролировать, напомнить ему, кто здесь главный, бросить вызов его преданности. Он встречает взгляд Мори видом пустой апатии: «Если вы пытаетесь использовать моего партнёра, чтобы контролировать меня, я советую вам перестать тратить время». Улыбка Мори становится шире настолько, чтобы показать зубы. Блефовать против человека, у которого на руках все карты — неправильный ход: «Твоя тонкость в угрозах оставляет желать лучшего». Теперь нужно играть до конца: «Я не пытаюсь быть утончённым».  — Безусловно, — в единственном слове больше веса, чем в простом утверждении, оно оставляет Дазая с чувством того, что его перехитрили, и холода. Что-то ещё не так здесь… что-то, что он не увидел, не предсказал, не знает. Это непривычное чувство, это предчувствие ползёт у него по спине, когда он едет в прозрачном лифте вниз на первый этаж — его глаза пусто смотрят на горизонт, видя всё и ничего одновременно — это чувство, которое ему совсем не нравится. … Чуя возвращается живым с задания… едва ли… … Торжественное событие как раз настолько скучное и пресное, насколько предсказывал Мори. Полное мелкой зарубежной и местной знати с палками в их задницах так глубоко, что, честно говоря, чудо, что они ещё могут сидеть. Они либо смотрят на него со здоровой долей страха — умно — задают ему наводящие вопросы личного характера — идиотизм — или просто пытаются сватать своих дочерей «завидному жениху» с солидным ежемесячным доходом — слегка забавно, но недооценено. Три часа в этой чуши, и Дазай осматривает впечатляющую выставку спиртного с неуклонно возрастающим рвением. Только холодный внимательный взгляд Мори и неприятное чувство того, что он может закончить с ножом между лопаток останавливает его от выхода на собственную миссию «напиться, чтобы забыть». Четыре часа и его обычно пустой фасад и иногда тёмный взгляд, похоже, начинает терять свою силу в толпе всё более пьяных и слишком-уж-смелых сановников. Его речь снова падает в сарказм, прежде чем начинает граничить с раздражительностью, и Мори всё ещё пристально наблюдает за ним, и Дазай знает, что трещины в его стенах ослепительно очевидны; терять внимание — это не похоже на него, но у него внутри всё сжимается от беспокойства, что заставляет его нервничать и скучать по тихому месту, где можно просто походить и подумать. Пьяная шумливость гостей должна была бы развлекать. Вид мелкого местного чиновника, роняющего свою жену так, чтобы она приземлилась на задницу на пол, в попытке сделать какое-то сложное танцевальное движение, должен был быть забавным. Молодой человек, который каким-то образом столкнулся с Мори и пролил целый бокал красного вина на ранее безупречно белый пиджак Босса — неуклюжие извинения, пока Мори выглядел так, будто сдерживал желание задушить его до смерти, пока тёмные убийственные намерения вспыхнули в осязаемой ауре вокруг них — должен был дать ему чувство самодовольного удовлетворения. Но всё, что он чувствует — холодный, неизбежный ужас. Время уже близится к десяти часам вечера и пятому часу того, что может быть описано только как ад на земле, когда его телефон вибрирует в кармане пиджака. Дазай извиняется, отстраняется от молодой женщины, которая в данный момент пытается потереться грудью о его руку, говоря, что ему надо подышать свежим воздухом, и, не обращая внимания на то, как она разочарованно дует губы, выходит на широкий балкон в какой-то жалкой попытке найти уединение. Сообщение от Чуи. Минутное чувство облегчения почти сразу же гаснет, когда Дазай не видит ничего, кроме адреса где-то в Токио. Ужас желчью ползёт по его горлу. То, что его обычно старательный напарник не отправил отчёт сразу же напрямую Мори, и вместо этого отправил одну единственную строку ему, может означать лишь одно… что-то пошло совсем неправильно. Он целенаправленно проходит через многочисленные топы, игнорируя тех, кто пытается сбить его с курса. Мори неодобрительно поднимает бровь, когда Дазай подходит и прерывает разговор, который он ведёт с толстым лысеющим мужчиной, немного похожим на дирижабль, который вот-вот взлетит. Холодные пурпурные глаза властно следят за ним, с каждой секундой бросая вызов. — Я ухожу, — Дазай не останавливается, чтобы дождаться ответа, не останавливается, чтобы услышать согласие или отказ Мори, не утруждается сказать Боссу, что что-то не так. Он чувствует этот знакомый холодный взгляд, устремлённый ему в спину, когда он проходит к двери, хочет бежать, хочет добраться до Чуи так быстро, насколько это возможно, но знает, что за ним будут следить, оценивать, осуждать. Мори не останавливает его, и это само по себе тревожно. … Пока он не проедет через половину Йокогамы — нарушая каждое мыслимое правило дорожного движения в угнанной машине, которая намного больше подошла бы вкусам Чуи, чем его собственным: она красная, с низкой посадкой, и двигатель рычит так, что это, может, было бы приятно, если бы его разум не был занят другими вещами — он не останавливается, чтобы на самом деле подумать о том, что он делает. Истинности ситуации почти достаточно, чтобы он развернулся. Если Мори не подозревал, что что-то происходило между ними ранее, он только что практически объявил об этом перед сотней свидетелей. Потенциальные последствия могут быть катастрофическими. Если он развернётся сейчас — прибежит назад с поджатым хвостом и извинением на языке — возможно, он сможет списать это на секундное пьяное безумство? Может быть, Мори отправит команду к Чуе, и со временем его чрезмерные действия в защиту его предположительного платонического партнёра по работе будут отложены в сторону. Дазай подозревает, что у Чуи нет так много времени, знает наверняка, что Мори не настолько глупый. Он отказывается от любого понятия о секретности, как от безнадёжного дела, и вжимает педаль газа в пол, пробираясь сквозь то немногое движение, что выстраивается вдоль улиц, и мчась, не обращая внимание на красный свет. Дазай ускоряет машину, и, как бы она ни реагировала, он хочет, чтобы она ехала быстрее, задаётся вопросом, сколько времени он потерял, в каком состоянии сейчас Чуя, почему его телефон остаётся странно тихим в кармане. Смертельно тихим. Его бесполезный мозг предлагает. Он не знает, куда едет, совсем не знаком с улицами Токио, всегда позволял Чуе довозить их туда, куда им надо было (ладно, может быть, спустя пару неудачных опытов, Чуя запретил ему водить, если это не было необходимо). Он заканчивает тем, что съезжает на обочину, после того, как сделал полный круг дважды, тратит ценное время, пытаясь безрезультатно связаться с рыжим, и яма в его животе растёт всё больше с каждым проходящим мгновением. В итоге Дазай забивает название улицы, которое прислал Чуя, в навигатор на своём телефоне, молясь, что это приведёт его к общему местоположению Чуи. … Следы крови оставляют путь (серьёзно, если Чуя собирался сделать всю эту штуку про Гензель и Гретель, он мог хотя бы использовать что-то менее смертельное для его последующего выживания) — точка или две тут, тонкая капля там, кровавый отпечаток руки, размазанный по грязным стенам — он ярко выделяется на общем монохроме грязного серого фона, резкий зловещий контраст, рисующий картину мрачной реальности. Здесь, в конце грязного переулка (больше похоже на выгребную яму, на самом деле, если остановиться и подумать об этом), среди мусорных баков и картонных коробок, комок чего-то, что может быть человеком, лежит в тени… Тонкой линией кровь капает на пол изо рта Чуи. Огромное количество крови, покрывающей его (хотя после первого взгляда, к счастью, она оказывается в основном чужой), пугает: руки Чуи красные до локтей, и в воздухе сильно воняет железом. Дыхание Чуи неглубокое, затруднённое и зловеще стучит в груди. Его левое запястье согнуто под странным углом, кричащим, что оно сломано, вся рука изогнулась вокруг его бока, защищая его. Его губы становятся синими, классический симптом, вероятно, проколотого лёгкого. Наспех оторванная полоска ткани (скорее всего, собственной рубашки Чуи, судя по виду теперь неровного разреза) туго обёрнута вокруг верхней части бедра Чуи, из которого неуклонно вытекает больше крови, которая зловеще впитывается в ткань его брюк; причину которой Дазай может только угадать, скорее всего, ножевое или огнестрельное ранение. В целом — Чуя в беспорядке. — Чуя… Наверное, неразумно передвигать рыжего в этот момент, но в реальности нет другого выбора. Чуе надо попасть в больницу, и надо прямо сейчас, это далеко за пределами его ограниченных медицинских возможностей, и даже каким-то образом усовершенствованных медицинских учреждений Портовой Мафии. К сожалению, чтобы попасть в больницу, нужно вернуться в Йокогаму и отвезти его к частному врачу, которому хорошо заплатили, чтобы он госпитализировал и лечил (иногда прятал) членов Мафии, не задавая слишком много вопросов. Ему надо двигаться быстро, и всё же передвижение Чуи может потенциально усугубить его и без того ухудшающееся состояние, если его лёгкое действительно проколото, как подозревает Дазай, толкающее движение может потенциально увеличить рану и вызвать смертельное кровотечение. Чуя может быть мёртв через минуты. И всё же, если он не будет действовать прямо сейчас, его рыжий умрёт, прежде чем они доедут до больницы в любом случае. — … Да… зай? Картина так напоминает Чую после вызова Порчи, Дазаю физически приходится сдерживаться от того, чтобы обернуть пальцы вокруг повреждённой шеи Чуи. Кровь пузырится на посиневших, окрашенных красным губах, и его рыжий выглядит бледным и измученным сверх всякой меры. — Чуя, ты идиот. Что ты наделал? — Чуя корчится, пытаясь говорить, только чтобы с шипением сделать болезненный неглубокий вдох, — А, ладно, уже ничего не поделаешь. Будет больно. Дазай только слегка облегчён, когда Чуя теряет сознание с приглушённым криком боли, когда он поднимает маленькое тело своего партнёра так аккуратно, как может. Он всё ещё дышит — неглубоко и с трудом, но дышит — и прямо сейчас, это единственное утешение, которое Дазай может извлечь из сложившейся ситуации. Любопытство почти съедает его заживо. Что случилось? Как Чуя оказался в таком беспорядке? Где враг теперь? В пепле на земле; в кровавых кусках некогда человеческой плоти; живой и бродит по городу в поисках сбежавшей жертвы? Почему это случилось? Что можно сделать? Его мозг гоняет себя по кругу так быстро, что его голова начинает пульсировать в тупом протесте. Поездка в больницу кажется вечностью, и Дазай разрывается между тем, чтобы вдавить педаль газа в пол, и тем, чтобы ехать медленно и аккуратно. Чуя — раскинутый на задних сиденьях в болезненно знакомой манере — выглядит маленьким, хрупким и нездорово синим. Кровь, всё ещё капающая из его рта, начинает образовывать небольшую лужу на белой коже сиденья, и ещё одна формируется, когда кровь из его ноги вытекает с пугающей скоростью, и это — цена, которую ему приходится платить за его глупость, за то, что он думал, что что-то большее, чем упрямое соперничество между ними — это хорошая идея. Это всё его вина. Когда они приезжают, похоже, их уже ждут, и это само по себе неожиданно, каким-то образом сбивает с толку. Снаружи ярко освещённого входа маленькая группа медицинских работников крутится вокруг носилок, говоря между собой приглушёнными голосами, когда высокий темноволосый мужчина, который, похоже, является доктором, постукивает по планшету со скучающим видом. Дазай с грохотом заезжает на парковку, в последнюю секунду вспоминая не просто ударить ногой по тормозам. Смотреть, как они переносят Чую из машины на носилки настолько осторожно, насколько могут, смотреть, как они катят его рыжего от машины через автоматические двери в недра больницы, смотреть, как они кричат на медицинском жаргоне, исчезая из поля зрения… это всё пробуждает в его душе глубокое отвращение к самому себе, зияющую бездну черноты, из которой он не может выбраться. … Три сломанных ребра. Одно сломанное запястье. Острый гемоторакс. Ножевое ранение в верхнюю часть левого бедра. … — Командир хочет видеть вас, Дазай-сан, — неряшливый Мафиози с каштановыми волосами ёрзает в дверном проёме, его взгляд смелый и непоколебимый, взгляд, который Дазай не видел от подчиненных уже давно. — Мне всё равно, — Дазай на мгновение отвлекается от Чуи, чтобы заставить непрошеного гостя уйти всей силой своего пустого взгляда. — Это не просьба, Дазай-сан… мне сказано использовать силу, если понадобится, — пауза между предложениями — это явный признак желания молодого мафиози быть где угодно, но не тут. Это показывает слабость, которую Дазай не может выносить. Его шаги длинные, целенаправленные, хищные. Он пересекает комнату за две секунды, встречаясь лицом к лицу с юным храбрецом и глубоко укоренившейся гордостью Мафии. Может быть, он немного впечатлён тем, что Мафиози не делает шаг назад, хотя всё его тело вздрагивает, готовясь к атаке. Вместо этого, Дазай проталкивается в личное пространство молодого человека, нависая над ним и наблюдая, как янтарные глаза расширяются от страха. — Ты думаешь, ты можешь заставить меня уйти? — тусклый, апатичный, монотонный и слега ритмичный вопрос, насмешка и недоверие: его голос как медленно действующий яд в крови какой-то бедной, ничего не подозревающей жертвы. Молодой Мафиози стал неподвижен. — Нет, я не думаю, Дазай-сан, — признание шёпотом, неизбежный шаг назад, и все усилия храбрости, похоже, отброшены, — Но это мой долг — выполнять приказы, — яростный взгляд янтарных глаз, рука тянется куда-то, что должно быть кобурой, спрятанной под отвратительной зелёной курткой. — Ах, но ты думаешь, что Босс поблагодарит тебя за то, что ты застрелил Исполнителя, за то, что вывел обоих членов Двойного Чёрного из строя на обозримое будущее? Действительно ли ты можешь выполнить эту задачу, Бравада-кун? — взгляд замешательства, всё ещё с намёком на страх, когда пистолет указывает в плечо Дазая, и им так легко манипулировать, что это даже не интересно, — Я облегчу тебе задачу, Бравада-кун. Я не намерен покидать эту комнату, так что застрели меня и смирись с этим, либо уходи. Если вдруг ты решишь стрелять, пожалуйста, целься в жизненно важную точку, это было бы весьма полезно в большом количестве вещей, — Дазай обхватывает рукой дуло пистолета, немного опуская его, пока оно не нацелится прямо в сердце, — Ну, Бравада-кун, принимай решение, я не могу ждать весь день. Янтарные глаза перескакивают с пистолета на лицо Дазая и обратно, замешательство отражается в угловатых чертах лица молодого человека, они остаются в тупике несколько коротких секунд, прежде чем он убирает пистолет из слабого захвата Дазая и возвращает его в кобуру. — Мне жаль, что я потревожил вас, Дазай-сан, — юный Мафиози тихо пробормотал в пол, разворачиваясь на каблуках и исчезая в дверном проёме. … Темнота в его глазах всепоглощающая, когда он возвращается к кровати Чуи, чтобы парить над ней, как призрак.