Find Something Worth Dying For (And Learn How to Live)

Стерильный запах антисептика намного более успокаивающий, чем имеет право быть, когда Чуя открывает усталые глаза, чтобы обнаружить себя в незнакомой кровати, в незнакомой комнате, с трубками, иглами и, самое заметное, болью. Она горит у него в груди, раскаляясь добела при каждом неглубоком вдохе, вспыхивает в его руке при каждом малейшем движении. Может быть, в этот раз, его тело покрытом большим количеством бинтов, чем тело самого короля повязок: он чувствует, как они обвиваются вокруг его рёбер, верхней части ноги, его запястья. Абсурдная мысль заставляет его засмеяться, удушливый хрипящий звук сопровождается такой сильной агонией, что у него перехватывает дыхание. Слёзы выступают в уголках глаз, пока он борется, чтобы выровнять дыхание от острых уколов свежих мук, приходящих с каждым ударом сердца. От пронзительного писка в ухе в голове начинает пульсировать, и через секунду его кровать окружена размытыми фигурами, наклоняющимися к нему, тыкающими трубками и вводящими что-то ему прямо в руку. Он борется против надвигающейся черноты. Она затягивает его в бессознательность снова. … К Чуе возвращается и покидает сознание, он никогда на самом деле не знает, какое «здесь и сейчас» настоящее, а какое является просто витой идеей его воображения. Боль остаётся его постоянным спутником во снах и моментах смутной ясности сознания — иногда острая и кусачая, иногда тупая и пульсирующая. Тени периодически нависают над ним, иногда он слышит голоса, говорящие слова, которые он не может разобрать — почти как будто он под водой, пушистой и мягкой по краям. Писк мониторов становится способом успокоить самого себя, что время действительно идёт; что он не плавает в каком-то ужасном чистилище. Иногда он чувствует призрак рук, расчёсывающих его волосы или трогающих его лицо; знакомый голос, говорящий на приглушённых тонах, слова всё ещё искажены, но всё равно расслабляют; царапающее чувство повязок по его коже — он не уверен, реально ли это, но это успокаивает, погружает его в спокойный сон, боль немного притупляется. … Его веки кажутся тяжёлыми, пока он борется, пытаясь открыть глаза. Яркое белое освещение больничной палаты поражает его зрение, как миллион крошечных злобных иголок, и он быстро закрывает их снова, жалобный стон срывается с его губ, сопровождаемый почти мгновенным болезненным вздохом. — Ты наконец проснулся, парень? — голос успокаивающе знакомый, но всё ещё вызывает достаточно шока, чтобы его сердце подскочило к горлу, пока всё его тело рефлекторно дёргается, и внезапно он не может дышать, изо всех сил пытаясь набрать воздуха в лёгкие, несмотря на стеснение в груди, — Полегче, парень, — её голос спокойный — как крошечная рябь по тихому озеру — и её присутствие успокаивает, когда она подходит ближе, тыльная сторона её ладони касается его щеки, — Медсёстры сняли повязки с твоих рёбер, чтобы они не повредились, но им понадобится время, чтобы зажить, ты должен сделать глубокий вдох, когда сможешь. Требуется, кажется, вечность, чтобы успокоить панику, охватывающую его тело, и сестрица Коё пальцами выстукивает ритм по его руке, и Чуя несознательно пытается подстроить под него свой ритм дыхания, медленно втягивая благословенный воздух и игнорируя всё ещё не прошедший укол дискомфорта: «Простите, сестрица Коё», — у него получается прошептать между вдохами, у него в горле першит, а на языке вкус чего-то металлического и медикаментозного, и сестрица Коё держит стакан воды у его губ, потому что она прекрасна как богиня и умеет читать мысли. Чуя делает медленные, благодарные глотки — вода никогда не казалось такой сладкой. — За что ты извиняешься? — одна идеальная бровь изгибается в вопросе, улыбка на её накрашенных губах говорит, что она уже знает ответ. — Я не знаю. За всё? Я прошу прощения за причинённые неудобства, я уверен, у вас есть дела поважнее, чем сидеть тут, — он роняет взгляд на одеяла, покрывающие его тело, на гипсовую повязку, обёрнутую вокруг его бесполезного в данный момент левого запястья, к бугристой форме его ноги, спрятанной под одеялом, и тонкие простыни туго перевязаны, и при каждом малейшем движении он чувствует натягивание свежих швов. — Не глупи, парень. Ты никогда не причинял мне неудобств. Даже когда ты был своенравным и упрямым ребёнком, твоё спасение всегда было моим величайшим достижением, — это слова благодарности, которых он никогда не слышал от его первой наставницы, от его спасительницы, его света во тьме непрекращающихся мучений. Они греют его душу почти так же сильно, как щёки, и сестрица Коё смеётся, с мягкостью и меланхолией в глазах, которую он никогда не видел раньше. — Спасибо, сестрица Коё, вы знаете, что я ценю всё, что вы сделали… — он останавливается, прежде чем поправить свои слова, — всё, что вы до сих пор делаете для меня, — это смущает, оголяет его душу, и он не может смотреть ей в глаза, но сестрица Коё больше, чем спасительница или наставница, она — старшая сестра, которой у него никогда не было, его первое ощущение семьи в городе, который, в целом, был бы счастлив видеть его мёртвым. Это отрезвляющая мысль. Кстати говоря о семье… Комната пустая, кресло расположено не более чем в нескольких футах от изголовья кровати Чуи, на нём лежит смятое одеяло, но нет ни одного признака мрачного задумчивого присутствия, ни одного признака напевающего дразнящего голоса, ни одного признака красно-карих глаз и непричесанных волос, ни одного признака идиота, который спас его жизнь. — сестрица Коё, здесь… — Чуя останавливается на полуслове, внезапно задумываясь, был ли вопрос, который он собирался задать, в какой-либо степени разумным. — Он был здесь, — ахх… похоже, сестрица Коё всё ещё может читать его, как книгу. Её ресницы опустились, и она возится с его одеялом так, будто хочет что-то сказать, но знает, что Чуе это не понравится, — Командир не доволен тем, что он отказался от своего задания, чтобы вытащить тебя. Он отказывался покидать комнату два дня, даже когда Командир прислал вызов вчера, — она глубоко вздыхает, поднимая голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — Я не знаю, во что ты ввязался, парень, но ты можешь найти кого-то получше, чем он… он не человек, не способен на нормальные эмоции. Он уничтожит тебя. Выражение её лица отстранённое, задумчивое и печальное, Чуя знает, что она оглядывается назад, видит своё собственное разрушенное прошлое, тяжёлое неодобрение женщины, которая в одиночку спасла ему жизнь все эти годы назад, всё ещё ранит, как пощёчина. — сестрица Коё… я- Она мотает головой, одна рука с идеальным маникюром поднимается, чтобы убрать пряди рыжих волос с его глаз, прежде чем задержаться на его щеке: «Тебе не надо объяснять, парень, я узнаю любовь, когда вижу её, даже если субъект её не достоин». Чуя чувствует, как его лицо нагревается в неловком замешательстве, когда он отвечает: «Я не лю-». — Чуя-кун, ты не можешь солгать о любви кому-то вроде меня, — теперь её улыбка стала горькой, — Я не думаю, что этот мальчишка вообще знает, что такое любовь, но это написано на твоём лице, парень. — Ахх, простите, я пришёл не в то время? Что там написано на лице Чуи? — Чуя сильно вздрагивает, это всё, что он может сделать, чтобы не скользнуть под одеяло от полного смущения, он практически чувствует, как краска отхлынула от его лица, когда глаза расширились от шока. Дазай, как обычно, не издаёт ни звука, когда входит, скрывая своё присутствие от тех, кто рядом, как их и учили с самого детства. Этот ублюдок с лёгкостью может зайти в полностью личный (теперь не такой уж и личный) разговор. Сестрица Коё, во всяком случае, о, сестрица Коё — его спасительница (снова), она не показывает никакого удивления от неожиданного вторжения Дазая в комнату, смотрит на него холодными глазами со сжатыми губами, неодобрительно и высокомерно, поднимая подбородок с презрительным фырканьем: «Боль, конечно, тебе не кажется, что он ужасно бледен?» — Боже, боже, старшая сестрёнка, я думаю, вы правы. Чуя, ты выглядишь так, будто увидел призрака, у тебя был опыт создания астральной проекции, пока меня не было, и ты, наконец, осознал, как ужасно выглядишь в этой потешной шляпе? — юмор в голосе Дазая не особо затрагивает его глаза (тот, что сейчас виден, в любом случае), тёмные и бездонные, в которых отражается беспокойство, выглядящее чужеродным на его лице. — Заткнись, чёртов Дазай. Какого хуя случилось с тобой, вообще-то? — Дазай покрыт большим количеством повязок, чем обычно, они обвивают его глаз, закручиваясь вокруг головы, как свернувшаяся змея, его рука, похоже, в гипсе, висит на бинтах, и на его губе глубокая трещина, которая ещё не зажила, и это только видимые травмы. — Ах, это? Я несколько раз вошёл в дверь, проверяя новую теорию о самоубийстве с повторяющимися тупыми травмами, не о чем беспокоиться, — это очевидная ложь, сказанная с преувеличенной улыбкой, и Чуя закатывает глаза, пока сестрица Коё издаёт удивлённый и слегка раздражённый смешок, прикрывая рот одной элегантной рукой и качая головой, — Во всяком случае, по счастливому стечению обстоятельств, это дало мне прекрасный повод навестить моего больного коллекционера шляп. Разве это не чудесная удача? Теперь сестрица Коё и Дазай, похоже, сосредоточены на том, чтобы осматривать друг друга с ног до головы, или, возможно, вовлечены в какую-то невербальную коммуникацию, Чуя мгновенно бросает попытки расшифровать значение одинаковых холодных взглядов. В конце концов, сестрица Коё отступает.  — Я думаю, мне пора идти, — она разглаживает одеяла вокруг ног Чуи в последний раз, пригвождая его странным одухотворённым выражением лица, будто она пытается заглянуть ему прямо в душу, — Тебе стоит подумать о том, что я сказала, парень, — она убирает ту же непослушную прядь волос с его лица, прежде чем развернуться и выскользнуть из комнаты с грацией и красотой танцовщицы. Прежде чем она исчезает, сестрица Коё одаривает Дазая взглядом яростной защиты, от которого ублюдок вопрошающе поворачивает голову, — Присмотри за ним, мальчишка, ему нужен отдых, не допрос, — она выплывает за дверь, не дожидаясь ответа, который Дазай мог бы и потрудиться дать. Дазай наблюдает за тем, как она уходит, со странным видом апатии и замешательства. Сильное чувство, что за ним наблюдают — это что-то, с чем он становится всё более странно знакомым. Иногда оно всё ещё отправляет мурашки по спине, ускоряет сердцебиение и застревает поперёк горла; иногда оно заставляет его захотеть бить этого тупого ублюдка, пока он не отвернётся, не перестанет смотреть; иногда от него такое чувство, что его душу опустошает тусклый зеркальный взгляд этих пустых красно-карих глаз. Звук дерева, скребущего по линолеуму, отдаётся в ушах Чуи и возвращает его к реальности, когда одно из кресел тащат так близко к кровати Чуи, насколько это возможно. Дазай плюхается в него (и, конечно, этот ублюдок не может сидеть нормально, ему надо перекинуть ноги через один подлокотник, небрежно прислонившись ко второму, в виде какой-то бескостной кучи) рядом с головой Чуи, достаточно близко, чтобы он мог достать неповреждённой рукой и провести пальцами по волосам Чуи в такой чрезмерно знакомой манере, что Чуя расслабляется на подушках, его глаза закрываются, и, впитывая дружескую тишину, он начинает погружаться в сон. Пока ублюдок не открывает рот. — Чуя… я думаю, пора бы тебе объяснить мне. Ему так не нужен допрос. Он глубоко вздыхает, стряхивая с себя усталость и наслаждаясь тишиной ещё пару секунд, перед тем, как начать. … Токио — это как змеиная яма для банд, контрабандистов и поставщиков информации. Если Йокогама — это голова, то Токио, определённо, задница. Его имя уже известно здесь — он выполнил много миссий по зачистке конкурирующих банд и контрабандистских колец, в конце концов — так что приходится быть чрезмерно осторожным, гипер осведомлённым, особенно, когда никто больше не следит за его спиной… Место встречи запланировано в захудалом районе на окраине восточной части Токио, Синдзюку может быть самой загруженной станцией в мире, но внешние районы полны заброшенных отелей, которые ждут того, что их снесут и перестроят в высотные офисные здания, и полу-законченных зданий, окружённых стальными баррикадами и электрическими заборами. У Чуи есть около пяти часов до встречи. Достаточно времени, чтобы осмотреть предполагаемое здание издалека (старый отель с разбитыми заколоченными окнами и атмосферой заброшенной тоски) и попытаться сформулировать какого-то рода план. Для того, чтобы миссии имели большие шансы на успех, с точки зрения врага, снайпер должен быть на позиции за несколько часов до начала встречи. Доклад разведки предполагает, что есть три возможных локации, где пользователь Способности дальновидности мог бы отсиживаться, но осматривая окружение самостоятельно, Чуя может определить, по крайней мере, шесть зданий, которые явно выходят на это, укрытий, которые можно использовать для идеального выстрела. Первые два он почти сразу же вычёркивает, окна расположены так, что во время назначенной встречи солнце будет перед зданием, что приведёт к проблемам с визуальной точностью, с которыми даже одарённый пользователь Способности не хотел бы справляться. Всё же, похоже, какая-то вечеринка на крыше проходит в одном из старых зданий, и такая встреча была бы идеальным местом, чтобы издалека осмотреть остальные потенциальные укрытия, оставаясь неподозрительным для всех, кто мог бы тоже осматривать район. Для Чуи достаточно легко крикнуть кому-нибудь, чтобы дверь придержали, и ведомый идиот просто стоит здесь и делает, что сказано (правда, можно подумать, что эти люди были бы чуть более подозрительными к незнакомцам). Чуя поднимается по мириадам лестниц (в этом дерьмовом полуразрушенном здании даже нет лифта), натягивая капюшон куртки на голову, чтобы прикрыть волосы, и надевая пару солнцезащитных очков, чтобы скрыть глаза. Обычная одежда чувствуется почти некомфортной, заставляет его чувствовать себя голым. Для него почти неслыханно бродить по улице в чём-то кроме идеально сидящего костюма, и эта рубашка чувствуется слишком мешковатой, чёрная куртка слишком тяжёлой, чёрные джинсы слишком узкими. Он запускает руку под куртку, нащупывая рукоять его любимого ножа, тщательно спрятанного в изготовленных на заказ ножнах, и это знакомое чувство немного расслабляет его, пока он открывает тяжелую дверь на крышу. Шум бьёт в уши. То, что было доносящимися сверху звуками музыки, теперь является оскорблением для его барабанных перепонок — стучащий бас и электрический звон — и сложно не сделать лицо моментального и вопиющего отвращения. У него всё ещё есть работа, он может смириться с этим… тем, что они называют это музыкой (?) на некоторое время. Он обходит большую толпу, избегая зрительного контакта со всеми, кто любопытно смотрит на него, и пытается отвлечь от себя внимание. Похоже, это какая-то вечеринка по случаю дня рождения, на баннере, висящем между двух вентиляционных отверстий, написано «С Днём рождения, Хииро» огромными, нацарапанными, почти нечитаемыми буквами. Он доходит до края крыши, к счастью, это дальнейшая точка от стола, на котором расположено звуковое оборудование, которое сейчас взрывается какой-то плохой музыкой 90-х, настолько ужасной, что он почти может почувствовать плесень. Притворяясь, что просто прислоняется к перилам (и, на самом деле, ему приходит в голову, что это, вероятно, не лучшая идея, эти штуки выглядят так, будто могут развалиться в любую секунду, а падать вниз на тротуар довольно далеко, и, правда, это больше по части ублюдка, чем по его), он украдкой бросает взгляд на горизонт, отсюда видно крышу здания, в котором назначена встреча, почти прямо на севере, видно оставшиеся четыре строения, которое он внутренне обозначил как представляющие интерес и возможное укрытие снайпера. Здания напротив не выглядят привлекательной перспективой, два из них являются такими же жилыми домами, как этот, хороший обзор, но нелегко найти тихий угол, в котором можно установить оборудование, если не арендовать комнату. Ах… вот оно… на углу того, что выглядит как заброшенное здание, с высокими строительными лесами, окружающими со всех сторон, на самом верху, резкий отблеск солнечного света на металле. Отталкиваясь от перил, Чуя двигается через мельтешащую толпу, останавливаясь, когда молодая женщина подходит к нему с хмурым взглядом, прежде чем она может остановить его, привлечь его внимание, он натягивает извиняющуюся улыбку: «Мне очень жаль, меня срочно вызвали на работу, ты знаешь, Широ-кун не может ничего сделать сам. Я искал Хииро-куна, чтобы сказать ему, что извиняюсь, но, может, ты можешь передать ему извинения и поздравление?» — он легко проходит мимо неё, исчезая за дверью на лестницу, прежде чем у неё появляется шанс остановить его и спросить имя. Взобраться на строительные леса по стене здания — самая лёгкая часть. Стальные и деревянные конструкции ощущаются так, будто их может сдуть любой порыв ветра, но они стоят прочно и твёрдо под его весом, когда он медленно пробирается к крыше. Он держится ближе к стене, когда может, держится в стороне от той части здания, на которой он увидел, как он думает, длинный гладкий ствол винтовки или чего-то вроде, он бы предпочёл не оказаться под прицелом раньше, чем это абсолютно необходимо. Крыша длинная и плоская, с его точки зрения на противоположной стороне здания Чуя может различить фигуру мужчины, сидящего, сгорбившись, на башенке лесов, возвышающихся примерно на шесть футов над полом самой крыши — самая высокая возможная точка. На секунду он поворачивается спиной, но нет ни одного способа пересечь эту платформу, не поднявшись с нижней части здания или не пересекая всю открытую крышу: идеальное место для убийства даже посредственной цели. Вот-вот начнётся беспорядок. На бесшумных ногах Чуя мелькает сквозь тени, используя скудно расположенные вентиляционные отверстия для того небольшого прикрытия, которое они могут предложить, пока он осторожно пробирается через крышу. Он почти на полпути к цели, когда видит, как скорчившееся тело снайпера замерло, словно уловив запах на ветру. — Я знаю, что ты здесь, Пёс Мафии, — голос снайпера равнодушный, почти насмешливый, — Должен сказать, я не впечатлён неточностью твоего интеллекта, если ты предположил, что у тебя есть хоть один шанс застать меня врасплох. Я слышал, как ты дышишь, с того момента, как ты поднялся на крышу. Не дальновидность, значит… что-то другое, какого-то рода Способность сенсорного обнаружения? В любом случае, информация, которую он получил, неверна, и это говорит многое о его шансах на этом задании. Чуя остаётся тихим, тянется в куртку, чтобы взять нож, балансируя на цыпочках, готовый к бегству, когда представится возможность. — Твоё сердцебиение раскрывает твой страх, Пёс Мафии, — это оскорбление, попытка вывести его на чистую воду, и он слишком уж привык к тому, что его дразнят, запугивают и гнобят, чтобы потерять своё хладнокровие из-за такого неполноценного игрока. Вместо этого, он спокойно вдыхает воздух в лёгкие, наполняет кровь терпением, выдыхает бесполезное беспокойство и обращает свои мысли к победе. Мелкая сошка вроде этой не должна быть проблемой. Не думай о том, что будет дальше, будь здесь и сейчас, выполни свою работу. Его способность облегчает его шаги, даёт ему прилив скорости, абсолютно нечеловеческий. Он уже на полпути через пространство между ними, прежде чем у врага есть хотя бы шанс поднять блестящее чёрное дуло пистолета с глушителем, и удивлённый вид лица его жертвы даёт Чуе чувство гордости. Тихий щелчок заглушенного оружия и свист пуль — единственное предупреждение Чуи. Он выкидывает левую руку в воздух, заставляя Способность из ладони мелькнуть в воздухе, как импровизированный барьер, пули останавливаются, прежде чем достигнут цель, внезапно невесомые, и повисают будто на невидимых лесках, а потом с грохотом падают на пол, а Чуя всё ещё двигается, зигзагами передвигаясь по бетону, когда слышит приглушённые ругательства и звук того, как его враг пытается перезарядить магазин. Его враг уже опоздал. Подпрыгнуть на шесть футов в воздух — это ничто, он приземляется с грацией акробата, как раз когда магазин щёлкает на своём месте. Его нож оказывается в горле его врага быстрее, чем пользователь Способности успевает поднять руку, чтобы прицелиться. Враг роняет пистолет, поднимая руки в знак капитуляции. — Я слышал твоё имя раньше, Пёс Мафии, но слухи преступного мира не отдают тебе должного. Я горд умереть от твоих рук. Это отвратительно, правда, этот человек, этот пользователь Способности, этот враг не умоляет сохранить ему жизнь, не прикладывает ни одного последнего усилия в борьбе; он принимает свою судьбу с открытыми глазами, и впечатляюще спокойно, подставляя шею под клинок Чуи. Ему требуется лишь один быстрый взмах запястья, чтобы кровь хлынула, жуткая торжествующая улыбка на лице его врага, низкий булькающий смех и ускользающий воздух, когда он падает вперёд. Одним меньше… … — Так, значит, Чуя последовал моему плану и сначала отправился к снайперу. Я так рад! — хлещущее пение вытряхивает Чую из его рассказа воспоминаний и возвращает в настоящее, это почти как физическая пощёчина в реальности. Он закатывает глаза и толкает руку Дазая своей, отгоняя холодные пальцы, тыкающие его в щёку. — Ой, перестань! Я уже говорил тебе, я могу и сам подумать, это не было твоим планом, ублюдок, — он изо всех сил старается не закатить глаза, когда Дазай продолжает тыкать в него. Безуспешно. — Да, да, Чуя может подумать сам, но он всё равно последовал моим инструкциям! — Дазай останавливает свою игру по раздражению Чуи, его глаза внезапно попадают в то ошеломленное и рассеянное выражение, которое говорит о том, что он напряжённо думает, складывает фрагменты паззла вместе и понимает ответ, который Чуя ещё даже не начал постигать. Когда его глаза проясняются, на его лице хмурый взгляд и серьёзность, которая слегка сбивает с толку, по сравнению с дразнящими тонами секунду назад: «А дальше?» — Дазай? Дазай трясёт головой на незаданный вопрос, всё его тело выдаёт спокойствие — совершенно пустое и лишённое каких бы то ни было эмоций — но его глаза острее стали. Это почти как смотреть на кого-то другого, отправляет всплески страха и уязвимости по спине Чуи, и он не может не подчиниться. … Чуя вовсе не снайпер. Он отлично стреляет, все члены Мафии научены обращаться со всеми видами оружия. Чуя всегда работал кулаками и ножом. Просто, смертоносно, эффективно. Ему не нужны пистолеты, пока его тело — лучшее оружие в его распоряжении. И всё же, винтовка лежит прямо тут, дальности действия прицела более, чем достаточно, чтобы, по крайней мере, пошпионить за местом встречи, и ему, наверное, пока не стоит убирать всех там, но взглянуть на следующее потенциальное место убийства будет только на благо. Обозначенная крыша лишена жизни. Широкое открытое пространство с одним выходом и ничем, что хотя бы отдалённо напоминало бы укрытие. Не ему жаловаться на плохие шансы, но если над ним будет численное превосходство, с пользователем Способности замешанном в этом, это будет, весьма вероятно, проблемой. До встречи час, и Чуя сменил позицию, переместился на крышу следующего здания, на случай, если кто-то из вражеской организации наткнётся на тело их падшего товарища. Через прицел он видит начало действий. Мужчина со светлыми волосами, который выглядит высоким и стройным, ведёт группу всякого сброда, который, как Чуя предполагает, делает большую часть тяжелой работы для организации — либо так, либо их наняли для увеличения численности и для того, чтобы заставить организацию выглядеть более грозной, чем она на самом деле является. Очень заманчива идея убрать их всех отсюда, посмотреть, как они падают на землю один за другим в панике и ужасе, но Босс специально сказал, что этой группе дают один последний шанс выполнить обещание, данное Портовой Мафии, доставить какой-то товар, прежде чем их приговорят к ликвидации руками Чуи. Это делает его работу чуть более сложной, но он не собирается жаловаться, выброс адреналина — это зависимость, от которой он, похоже, не может избавиться, и чувство победы над врагом, который обидел Портовую Мафию — это почти как подтверждение его собственного существования, реализация его собственного потенциала. До встречи остаётся едва десять минут, и это время, когда он должен появиться, отпеть врага. … — Я бы убил их всех с самого начала, — восклицание Дазая в этот раз мягкое и тихое, и этот отдалённый взгляд вернулся в его глаза, делая их тёмными и стеклянными в ярком больничном освещении. — Как мы уже установили, я не ты. Это очень похоже на тебя, всегда идти самым лёгким путем, даже если приказ заключается в чём-то совершенно другом, — его голос звучит почти нежно раздражённо, это шокирует даже его самого, и Дазай смотрит на него с чем-то похожим на замешательство. — Убей врага, укради товар, дело сделано. Разве я когда-то сбивал нас с пути истинного? — он небрежно пожимает плечами, — Я не понимаю, почему Мори не отдал приказ по возмещению. Это почти как- — Как что? — любопытство и раздражение сражаются в нём как две злые осы. — Ахх, ничего, продолжай, — Дазай властно машет рукой, фиксируя Чую мёртвыми красно-карими глазами. … Когда он заходит на крышу через единственную дверь, он не удивлён обнаружить себя мгновенно окружённым и загнанным на середину бетонного пространства. Это было ожидаемо, даже запланировано. Пушки направлены на него со всех сторон. — Что ж… — раздаётся протяжный голос, когда светловолосая фигура, которую он ранее видел через прицел, заходит в центр круга, — мы надеялись столкнуться с легендарным Двойным Чёрным полностью, но, похоже, Мафия не сочла нас достаточной угрозой для такой чести. Я полагаю, твоей головы должно хватить. Возможно, ваш Командир начнёт относиться к нам более серьёзно, нет? — Означает ли это, что вы не собираетесь выполнять своё обещание и передать товар на службу Портовой Мафии? — Чуя не может стереть ухмылку с лица, это будет интересной битвой. Светловолосый мужчина оголяет зубы в злобном рычании, резкое движение левой рукой заставляет Чую напрячься в готовности к атаке, но, вместо этого, сбоку выходит другая фигура, с головы до ног одетая в чёрное, он убирает капюшон, скрывающий его лицо, осторожно подходя и вставая рядом с очевидным лидером группы, и сходство между ними невероятное. Близнецы? — Мой брат — не предмет, чтобы купить его или обменять, или назвать товаром! Его не заберут и не будут использовать как пешку Портовой Мафии, которая думает, что может воровать и предъявлять права на всё, что ей нравится! Чуя делает шаг назад, на мгновение растерявшись, этот светловолосый молодой мужчина, этот человек и есть «украденный товар», который его послали забрать? Почему этой жизненно важной информации не было в сводке задания? Не было и шанса, что эта сделка пройдёт, она изначально должна была закончиться кровавой баней. Слова светловолосого юноши только подтверждают страхи Чуи. — Пёс Двойного Чёрного, либо ты умираешь здесь, либо мы. Один из нас не покинет эту крышу живым, я тебе обещаю, — сложное движение руки, за которым следует долгая, почти предвкушающая пауза, заставляет улыбку Чуи заостриться до чего-то демонического и полного зубов. — Если ты ждёшь своего человека на подмостках где-то там, — он безразлично машет рукой в общем направлении, — боюсь, тебе чертовски не повезло. Его тело уже, наверное, остыло. Нет ни тени смятения на лице юноши, когда его руки опускаются: «Понятно. В конце концов, это ничего не меняет, целью Кензо-куна было только устранить твоего партнёра, его Способность может быть неприятностью для таких, как мы, меня хорошо проинформировали. Это было бы более простой и менее болезненной смертью для тебя, я уверен, но это не имеет никакого значения, исход останется тем же», — светловолосый юноша и его брат просачиваются через круг вооруженных участников банды, оставляя Чую окружённым со всех сторон. Протяжный голос разносится по всей крыше, в нём содержится атмосфера скуки, которая могла бы даже потягаться с апатичными тонами Дазая: «Убить его». Чуя срывается с места, прежде чем эти хряки успевают поднять оружие, чтобы прицелиться. Его главное преимущество здесь — это скорость, и он использует её с безжалостной эффективностью, выполняет идеальное сальто назад, используя свою Способность, чтобы значительно уменьшить вес своего тела, отправляя себя проплыть прямо над головой врага позади него и позволяя себе приземлиться так близко, чтобы нож ударил шею его намеченной цели, прежде чем он успеет моргнуть от удивления. Уменьшив вес убитого человека, он получил мясной щит во весь рост, которым он может остановить пули, уже летящие в него со всех сторон. Свободной рукой он лезет в куртку, чтобы достать несколько маленьких ножей — идеально для бросков. Когда щёлкающий звук пустых магазинов сигнализирует о массовой перезарядке, он выбрасывает ножи в пространство между собой и его ближайшими четырьмя врагами с каждой стороны, убирая их с отработанной точностью. Пятью меньше, осталось четверо. Разочаровывающе легко использовать руку его мясного щита, чтобы поднять пистолет, всё ещё крепко сжатый в мёртвых пальцах, нажать его пальцем на спусковой крючок и отправить пули по всей крыше. Ещё один убит, второй кричит в пронзительной агонии, что говорит о том, что он не присоединится к сражению в ближайшее время. Семью меньше, осталось двое. Магазин теперь пуст, его мясной щит больше похож на неузнаваемую кучу плоти, изрешечённую пулевыми отверстиями и сочащуюся огромным количеством крови, которая образует большие жуткие лужи и пятна на земле. Он бросает кучу-некогда-бывшую-человеком, смутно слыша, как она хлюпает, ударившись о бетон, но он уже на полпути к своей оставшейся добыче. Он двигается зигзагами, непредсказуемо и близко к земле, давая врагу настолько маленькую мишень, насколько возможно, ещё два ножа летят через расстояние между ними, они не попадают в жизненно важные точки, но достаточно отвлекают, чтобы остановить двух оставшихся хряков от перезарядки их пистолетов, и дарят ему жизненно важные секунды, чтобы попасть в зону ближнего боя. Когда он может достать до них кулаками, их шансы на выживание несущественны. Они умирают как крысы в челюстях волка. … — Ты убрал девять врагов вот так просто? Чуя, я впечатлён! — Дазай ерошит ему волосы, и это чертовски раздражает и как-то успокаивает в одно и то же время. — Твои саркастичные комментарии вообще не к месту, ублюдок, — он тихо рычит, но не делает никаких попыток убрать руку, которая всё ещё в его волосах, и, на самом деле, это говорит всё, и Дазай понимающе ухмыляется ему, этот ублюдок. … — Ахх, впечатляет, — тело Чуи напрягается, когда он садится на корточки с ножом в руке. Два брата-блондина идут к нему со скучающим видом, который весьма сбивает с толку и очень раздражает, — Твоя репутация, определённо, заслуженная, было очень приятно наблюдать за таким зрелищем с другой стороны, мне всегда было интересно, в конце концов, — говорящий замолкает, его губы изгибаются вверх от очевидного замешательства Чуи, — Конечно, моя репутация, к сожалению, не идёт мне на пользу, у меня нет такой дурной славы, как у тебя, но ты скоро сам выяснишь, Пёс Двойного Чёрного. Нам стоит закончить? — Если ты заткнёшься нахуй, всё закончится намного быстрее, — огрызается Чуя, и он снова в движении. У братьев, похоже, нет пистолетов, но он не рисует так близко к победе, он двигается теми же случайными зигзагами, никогда не двигаясь в одном направлении дольше секунды или двух, его шаги пожирают землю, быстро сокращая расстояние. Это становится сюрпризом, когда один из братьев бросается вперёд ему навстречу, становится настоящим шоком, когда он двигается на головокружительной скорости, почти такой же, как у Чуи. У него есть всего доля секунды, чтобы осознать эту новую информацию, прежде чем они сталкиваются. Их кулаки встречаются таким образом, что он должен был сломать запястье блондинистого юноши сразу же. Вместо этого, Чуя делает резкий вдох, когда его кулак сталкивается с невидимой стеной, и, внезапно, он понимает. Этот странный юноша — стоящий перед ним с видом высочайшего высокомерия, нахальной ухмылкой на губах и вытянутой в странно знакомой манере рукой — его Способность абсолютно не похожа на Падающую Камелию Хироцу-сана, к чему Чую привели донесения разведки. Нет, его способность гораздо больше похожа на собственную Способность Чуи, это как встреча с родственной душой, с братом, и осознание ударяет его как ускоряющийся грузовой поезд. — Выражение твоего лица весьма впечатляет, ты знаешь? — кулаки Чуи падают, когда он делает шаг назад, выходя за пределы непосредственной досягаемости, его голова склонилась набок, как у настороженного животного, — Я предполагаю, кот вылез из пресловутого мешка, хмм? — короткий лающий смех, грубый и неподходящий для кого-то, чьи слова, как кажется, произносятся формальным тоном, противоречащим знатному происхождению, — Итак, стоит ли нам посмотреть, чья Способность превосходит? Очень быстро становится очевидным, что, на самом деле, по крайней мере, с точки зрения Способностей, они примерно равны. Это почти как будто невидимая сила мерцает между ними, не давая ни одному из них ударить по другому — чувствуется так, будто его собственная Способность перемещается по его телу без его осознанного контроля, и это совсем не похоже на разрушительную тьму Порчи, но в то же время сбивает с толку. Обучение рукопашному бою Чуи берёт верх, уклонение — это ключ к успеху, пока он не выяснит, что именно сработает против этого мудака, и пока он будет идти против него с кулаками и ножами, но он слишком хорошо знает, что изменения гравитации вокруг себя достаточно, чтобы создать барьер, который остановит почти любой объект на его пути. Какая досада. — Игра становится немного утомительной, не согласишься, Пёс Двойного Чёрного? Нам пора заканчивать, — он вытягивает руку, и Чуя отступает, вставая в защитную позицию, — Сейши, будь добр. Второй брат, «Сейши», как Чуя предполагает — который до сих пор держался подальше от драки, будто довольствовался тем, что пережидал, и позволял тому, кто был, похоже, «лидером» этой пары справиться с ситуацией — почти осторожно выходит вперёд, пока они не становятся практически в линию. Следующее движение… странное… Сейши вытягивает руку, чтобы ухватиться за всё ещё тянущегося брата, их пальцы сцепляются, и Чуя не знает, что с этим делать, но видит слабость в потере движения, которую слишком легко использовать. Он идёт на убийство. Мир Чуи резко переворачивается вверх тормашками, когда его череп ударяется о бетон, и боль, острее, чем что-либо, что он испытывал ранее, расцветает в его груди, как раскалённый добела огонь. Он уверен, что сломал несколько рёбер, его дыхание вырвалось из лёгких, и белые точки начали танцевать в глазах. Нависая над ним, два брата смеются, их руки всё ещё вместе, и этого достаточно, чтобы Чуя увидел перед собой красную тряпку и абсолютно забыл о своих инстинктах и каких-либо рациональных мыслях. Он пытается подскочить с пола, поднимая кулак, чтобы выбить первого блондинистого мудака в забвение, но, когда его кулак касается его, появляется тревожное чувство неправильности, тошнотворный треск и ударная волна боли рикошетом прокатывается по его руке, вонзая ножи в и без того перегруженный мозг. Этого почти достаточно, чтобы он отключился. — Масаши, я думаю, нам стоит перестать играть с этой маленькой сломанной игрушкой. Я уверен, мы сделали достаточно, чтобы заслужить его внимание, — второй брат хмурится, смотря на Чую тёмными карими глазами с отвращением. — Стоит ли мне открыть тебе маленький секрет, прежде чем ты умрёшь, Пёс Двойного Чёрного? — скучающий протяжный голос вернулся, и Чуя борется с колющим натиском агонии, сопровождающим каждый дрожащий вдох, но Масаши снова говорит, — Есть причина, по которой твой Босс так отчаянно хочет заполучить Сейши в свои руки. Видишь ли, Способность моего брата — по сути, полная противоположность Способности твоего партнёра. Его Способность усиливает Способность человека, с которым он находится в непосредственном контакте, причина, почему я победил тебя — не в том, что я, сам по себе, обладаю большей силой, чем ты, и мне очень неприятно признавать это, но будь это сражением наших способностей, я не сомневаюсь, ты одержал бы победу, это просто потому что Сейши умножил мою силу в десять раз, и твоя бедная Способность просто не может сравниться с этим, она рассыпается в прах перед лицом превосходства, — он выдерживает паузу будто бы для драматического эффекта, — Но шутка над вашей организацией в том, что даже если Портовая Мафия заполучит Сейши, у «Теневого Клона» есть один недостаток. Сейши прерывает своего брата с тошнотворно очарованной усмешкой: «Теневой Клон может действовать только на кровных родственников. Моя Способность влияет только на моего брата». Чуя становится неподвижным, в эту секунду он взвешивает вероятность своей собственной смерти: Способность, так схожая с его собственной, что, технически, она может свести на нет Смутную Печаль так же эффективно, как прикосновение Дазая, улучшенная Способностью, которая может умножать эффект его врага до размеров, о которых он даже не догадывается. Ситуация развилась от простой победы до пропасти, полной дерьма, и сейчас он очень быстро тонет. Слова ползут тёмными щупальцами по его сознанию, шепча чёрные обещания победы, разрушения, удовольствия. Было бы так легко выпустить слова, покалывающие его губы, сила, запертая в его душе, молит об освобождении, чтобы неистовствовать по всей земле, предвестник гибели всех, кто с ней столкнётся. Было бы так легко сгореть в огне дикой славы, разорвать врага в клочья и развеять его прах над землёй. Было бы так легко, заняло бы не больше нескольких секунд, нескольких слогов, произнесённых шёпотом. И всё же что-то сдерживает его. Это не страх смерти, он никогда не боялся смерти, он ходит с ней рука об руку на ежедневной основе. Нет… это серьёзное выражение красно-карих глаз… пальцы, тянущие его волосы, не позволяющие отвернуться… «Пообещай, что ты не будешь активировать Порчу, когда меня не будет рядом». Низкий рык разрывает его горло, и больно дышать, больно двигаться, но он лезет в карман куртки, достаёт нож и проводит им по ахилловым сухожилиям Сейши с садистским удовольствием. Юноша кричит — пронзительно и достаточно громко, чтобы в ушах у Чуи начало звенеть — он падает на пол, его рука вырывается из неподозревающей хватки брата, и Способность Чуи делает остальное, прибивая Сейши к полу с неуклонно возрастающей силой. Требуется меньше секунды, чтобы перерезать ему горло. Запоздалая реакция Масаши на ужасную смерть его брата — это его собственная гибель. Чуя запускает свой нож в полёт со всей силой, которую может собрать, когда он чувствует секундное колебание Масаши, он видит, как оно внедряется в сердце светловолосого юноши, прежде чем у его врага появляется время среагировать. Свет покидает тёмные глаза, когда он падает на пол, братья лежат бок о бок при смерти, как стояли при жизни. И только когда становится слишком поздно — пока он тащится к выходу, борясь за то, чтобы остаться в сознании, несмотря на постоянную колющую боль от множества сломанных костей — он замечает, что кто-то крадётся за ним. Только когда появляется внезапный взрыв новой пронзительной мучительной боли в бедре — в дополнение к многочисленным агониям, которые он уже испытывает — и отвратительный вид его собственного ножа, вогнанного глубоко в плоть, он вспоминает выведенного из строя — но всё ещё вполне себе живого — подчиненного, которого он не прикончил во время первой потасовки. Только он видит хряка, лежащего мёртвым в луже собственных внутренностей, и кровь Чуи продолжает сочиться из зияющей раны ровным потоком, он понимает, как сильно облажался. … Чуя послушно пересказывает историю, умалчивая только о том факте, что он рассматривал использование Порчи, хотя, вид несчастья, который вспыхивает на лице Дазая, говорит, что он может читать между пропущенных строк Чуи так же легко, как если бы он произнёс их вслух. К концу исполнения (кульминация которого в медленном побеге Чуи в переулок, в котором он упал, исчерпав последние остатки сил) глаза Дазая болезненно тёмные, всего на несколько оттенков светлее истинного чёрного, и полностью избавлены от всех эмоций. Тишина в комнате нарушается только жужжанием аппаратов. Почти как будто ублюдок на самом деле не присутствует в комнате — конечно, его тело здесь, но его разум, его душа в каком-то тёмном бездонном месте собственного творения Дазая, мире логики и возможностей, известных только самому ублюдку. Минуты тянутся как часы, и Дазай всё ещё неподвижен, как статуя, бесшумен и холоден, как снегопад. Чуя начинает чувствовать себя некомфортно, как будто сказал что-то неправильно, сделал что-то неправильно, пропустил что-то жизненно важное, что пробудило гнев Дазая или его неодобрение. Он ничто без гения Дазая, просто марионетка на лесках, которую нужно вести и направлять туда, где его разрушительная сила может нанести наибольший вред. Внезапно происходит смена настроения, и ублюдок виновато улыбается, его глаза щурятся таким образом, что это просто кричит «ложь», и он наклоняется, чтобы прижать губы ко лбу Чуи: «Прости, Чуу-я, я только что вспомнил кое-что, что мне нужно проверить, — он разворачивается и уходит, помахав рукой, и ещё раз фальшиво улыбается через плечо, — Я вернусь позже». Ещё Одна Ложь. Он не видит Дазая три дня. … Пребывание в больнице раздражает и без того потрёпанные нервы Чуи, накапливаясь в нервном напряжении, которое он с трудом может высвободить. Ему действительно удаётся напугать одну из медсестёр до полусмерти, когда она приходит проверить и обнаруживает его ходящим кругами по потолку, в попытке уйти от мыслей о брошенности и смущающей беспомощности, которые преследуют его в часы бодрствования. Он искренне извиняется, смиренно сидя на краю кровати, когда она предупреждает его, чтобы швы не разошлись от слишком активных движений, пока она проводит все проверки и наблюдения, ставшие «три раза в день» ритуалом. Закончив, она мило краснеет, заикается и почти выбегает из комнаты, что, на самом деле, довольно очаровательно. Она возвращается на следующий день, и Чуя узнаёт, что её зовут Миюки, и она компенсирует своё предыдущее смущение, рассказывая ему истории о своей несчастной младшей сестре. Чуя слушает по большей части молча, и Миюки не спрашивает ничего про него — её, скорее всего, уже предупредили о его связях — но она искренняя и дружелюбная, и просто от выслушивания её болтовни, пока она распыляет дезинфицирующее средство по комнате, минуты тикают чуть быстрее. Миюки проводит последнее наблюдение перед концом её смены (и она собирается встретить сестру на соседней улице, чтобы они могли пойти домой вместе, потому что у Мими есть тенденция теряться, когда она предоставлена самой себе), она осторожно снимает повязку вокруг его бедра, взглянув на швы и объявив, что он хорошо заживает, прежде чем перевязать их с ловкой точностью, которой даже Дазай, скорее всего, позавидовал бы. Она держит его неповреждённое запястье и проверяет пульс, когда тёмная аура начинает заполнять комнату с удушающей силой, которая почти крадёт дыхание Чуи из его лёгких… и вдруг здесь Дазай, стоящий позади неё с видом неотвратимой тени. Дазай вытягивает руку, чтобы похлопать по плечу Миюки, и пронзительный крик ужаса оглушает, когда молодая медсестра отскакивает назад, спотыкается о провод и падает на пол. — Боже, боже, — голос Дазая — олицетворение холодной скуки, и он не прикладывает никаких усилий, чтобы помочь дрожащей женщине восстановить равновесие (и самообладание), — Вам катастрофически не хватает наблюдательности, как кому-то, кто имеет дело с Мафиози. Вам стоит поработать над этим, мисс, — его внимание переключается на Чую, и в его глазах появляется искорка юмора, быстро проглоченная холодным пустым ничем, — Пойдём, Чуя, ты уже достаточно времени здесь бездельничаешь, пора домой. … Дом, как оказалось, это его маленькая комната в штаб-квартире Мафии, его знакомая кровать и знакомая коллекция имущества, ровно на тех местах, где он всё это оставил. Дазай исчезает почти сразу, как они приезжают, тишина — как стена между ними, и Чуя чувствует странный холод, странное одиночество… оставлен. Снова.