вечное молчание домов

      Кас прождал Дина вплоть до поздней ночи следующего дня. Он вернулся домой, источая тот же неприятный запах, который Кас ощущал ранее — запах горения.       — Охотился на призрака? — прожестикулировал он вместо приветствия.       Дин кивнул, снимая куртку и закидывая ее на старую железную вешалку.       — Ничего особенного, мы быстро с ним расправились.       Мужчина присел, чтобы расшнуровать ботинки, и поднял взгляд на Каса, который стоял в пижамных штанах и футболке, прислонившись спиной к стене коридора.       — Ничего не произошло, пока меня не было?       Кас не удостоил его ответом. Он медленно развернулся и начал подниматься по лестнице, направляясь в спальню.       — Эй… ты все еще злишься на меня? — окликнул его Дин, держась за поручень. — Кас? Ну же, Кас, не игнорируй меня…       Он сидел на кровати, когда Дин вошел в спальню и нерешительно опустился рядом, стараясь не прикасаться к нему.       Они долго молчали. В воздухе витали ароматы старой сосны, кизила, кожи и дыма. Сквозь сплетение ароматов явственно пробивался запах горящих костей, от которого Каса начинало подташнивать.       — Прости меня, — скомкано произнес Дин, словно ему с трудом давались слова.       Кастиэль поднял взгляд на стену и расправил плечи, слегка выгнув спину.       — Когда ты уходишь, — он медленно начал жестикулировать, — я перечитываю одни и те же книги снова и снова, и… еще я бросаю камни в птиц в лесу.       Дин не ответил.       — И я никогда не выключаю телевизор, чтобы не слышать, как тихо становится в доме. И закрываю все окна и двери, потому что так… так я чувствую себя в безопасности. Защищенным.       Он прервался, с волнением потерев колени, и провел рукой по лицу, после чего продолжил:       — Потому что когда ты дома, ты всегда шумишь, или забиваешь что-то молотком, или готовишь, или смотришь доктора Секси на очень высокой громкости. А у меня не получается создавать шум, когда тебя нет рядом.       — Неужели тишина и правда так сильно тебя тревожит? — мягко спросил мужчина.       Кас кивнул.       Он уже видел, как на губах Дина возникает новый вопрос, который так и не прозвучал, но повис в воздухе между ними: почему?       Но Дин лишь плотно сжал губы, и приобнял Кастиэля одной рукой, успокаивающе сжимая его плечо. Кас же не мог перестать думать об ответе на безмолвный вопрос — потому что он был рожден, окруженный гамом, ликованием, радостью и песнью Небес, и все это отняли у него, неожиданно и безвозвратно. Все, чего он лишился, больше никогда к нему не вернется.       Если бы Кастиэлю не доводилось бывать в Аду, он бы с уверенностью заявил, что именно тишина была настоящим Адом.       Через некоторое время Дин тихо спросил:       — Почему ты постоянно запираешь все двери и окна?       Кас пожал плечами в объятиях мужчины.       — Знаешь, вряд ли кто-то или что-то сможет проникнуть в дом.       Ответа не последовало. Кас не шевелил руками. Он не знал, что сказать.       Дин провел сверху вниз по руке Кастиэля и поцеловал его в щеку. Губы мужчины были холодными.       Прежде чем погрузиться в сон, Кас вспомнил, что он заметил это, как только Дин открыл дверь — то самое Изменение. В сгибе его колен или во взмахе ресниц. Оно было где-то в Дине, но Кастиэлю никак не удавалось уловить его.       Той ночью ему снилось, как он стреляет по птицам из рогатки.       — Дин, можно у тебя кое-что спросить?       Дин поднял голову, услышав стук по дверному косяку.       — Мм-хмм.       Кас стоял в коридоре напротив гостиной, и Дин, смотревший шоу, название которого он не запомнил, похлопал по дивану рядом с собой, приглашая присоединиться. Кастиэль сел рядом с Дином, который тут же обхватил его за плечи, и медленно заскользил взглядом по его лицу, все сильнее замечая Изменение, которое проявлялось в мужчине — в блеске его глаз, в обнаженных зубах, но Кастиэль все еще не мог понять, что было не так, ощущая нарастающее беспокойство, мучавшее изнутри.       Дин выключил телевизор и посмотрел на Каса честным и открытым взглядом.       — Что такое?       — Что-то… произошло на той охоте? Когда вы с Сэмом выслеживали гнездо вампиров?       Дин нахмурился.       — С чего ты взял?       Кастиэль пожал плечами, чувствуя себя глупо из-за решения задать такой вопрос.       — Может быть, ты поранился, или…       — Ты хочешь спросить, обратился ли я в вампира? — спросил Дин со смехом в голосе. — Кас, тебе не кажется, что если бы это произошло, то ты бы уже давно догадался?       Кастиэль расстроенно щелкнул языком и зажестикулировал:       — Нет, я не об этом. Я хочу сказать… Я не знаю, как это объяснить.       — Итак… ты говоришь, что… что-то не так?       Кастиэль замер и долго сидел, опустив руки на колени, а затем вновь продолжил:       — Я чувствую, будто что-то изменилось. Это случилось, когда ты вернулся домой с той охоты. Я подумал…       — Ничего не изменилось, — успокаивающе произнес Дин. — Эй. Посмотри на меня.       Кас повернул голову и уже в двадцатый раз за этот день почувствовал себя невыносимо глупо из-за того, что он вообще допустил мысль об изменениях в Дине. Глаза Дина, поймавшие его взгляд, были точно такими же, как и всегда. Прикосновение руки к его плечу ощущалось как прикосновение настоящего Дина, мягкая улыбка на губах мужчины была улыбкой Дина, крепкое тело и тонкая полоска кожи, видневшаяся из-под слегка задравшейся футболки тоже принадлежали его Дину.       Неожиданно Кас почувствовал, как внутри у него все перекрутилось, он вздохнул и прильнул к Дину, опустив голову на его плечо, а руку — на грудь мужчины.       — Я все тот же Дин, и я люблю тебя, — произнес он, положив руку на бедро Кастиэля, придвигаясь ближе и делясь своим теплом, — и на той охоте ничего необычного не произошло. Клянусь.       Кастиэль ничего не ответил, но мягко сжал пальцами футболку Дина под своей ладонью, и тот снова включил телевизор.       В доме на Сваллоутейл Драйв наступил вечер.       Несмотря на слова Дина, Кас практически ощущал, как сердце мужчины под его пальцами билось в совершенно незнакомом ритме, а пульс стал хаотичным, как при аритмии — он чувствовал Изменение. Он неподвижно лежал, прижавшись к Дину, мысленно пытаясь заставить его сердце ответить ему, подать какой-то сигнал, избавить от беспокойства.       Кастиэль боялся, что если он вскоре не обнаружит Изменение, не выдернет как перышко, избавившись от Него, то Оно закрадется в его сознание и покроет глаза пленкой, сквозь которую он будет видеть Это каждый раз, когда смотрит на Дина.       Он был в ужасе от одной только мысли, что Изменение превратит Дина в кого-то другого, превратит его в кого-то, кого Кастиэль не любил.       В течение следующих трех недель Дин три раза уезжал на охоту.       Каждый раз, когда Дин поднимался на чердак, заходил в кухню или выходил на заднее крыльцо, чтобы сообщить Кастиэлю о том, что завтра он заедет за Сэмом, чтобы отправиться на очередную охоту на восток, запад или в Вирджинию, они ссорились. Каждый раз Кас пытался успокоиться, напоминая себе, что они уже не раз обсуждали эту тему, и что Дину действительно необходимо уехать. Но все заканчивалось тем, что он жестами говорил мужчине совсем не то, что хотел — вместо этого выходило что-то грубое и жестокое.       — Какого черта ты вдруг начал выступать против охоты? — сердито спрашивал Дин, каждый раз повышая голос едва ли не до крика и выставляя руки перед собой, словно пытаясь поймать причину своими ладонями.       — Я тебе уже тысячу раз говорил, — быстро и решительно жестикулировал Кас, — мне не нравится оставаться позади, а еще ты постоянно обещаешь мне, что постараешься завязать с охотой, но, похоже, для тебя обещания ничего не значат…       — Конечно же  значат, Кас. Я хочу начать новую жизнь так же сильно, как и ты…       — И по тебе прекрасно видно, как сильно ты этого хочешь, особенно когда ты каждую неделю бросаешь меня здесь и уезжаешь охотиться вместе с Сэмом.       — Иногда ему необходима моя помощь, и это для тебя далеко не новость…       — Ты ведешь себя так, словно тебе плевать...       — Мне не плевать, Кас!       — Если ты так хочешь покинуть дом и вернуться к жизни на дороге, то просто так и скажи, а не ходи вокруг да около, Дин…       Так все и происходило, и их словесная перепалка, которая иногда могла затянуться на несколько часов, неизбежно завершалась тем, что мужчины засыпали на разных сторонах кровати, повернувшись друг к другу спиной. Рано утром, еще до пробуждения Кастиэля Дин уходил, и их приветствие по возвращении домой становились все холоднее и отстраненнее.       Каждый раз, когда Дин уезжал и возвращался домой, Изменение все сильнее проявлялось. Плечи мужчины опускались чуть ниже. Походка становилась чуть медленнее. Речь — все острее.       Оставаясь в одиночестве, Кастиэль все чаще бродил кругами по дому, всматриваясь в каждую тень и внимательно рассматривая драпировку, проверял по три раза замки на всех окнах и на неиспользуемой двери. Запирался в кабинете, выбивал стихотворения на пишущей машинке, правда, чаще всего он просто разрывал их на мелкие кусочки и выбрасывал в мусорное ведро, расстроенный тем, что ни одна фраза не могла правильно выразить его мысли, ни один прибор не смог бы определить точный оттенок зеленых глаз, то и дело возникающих в сознании. Кас отчаянно хотел сказать что-нибудь о глазах Дина, — казалось, это единственное, что занимало его мысли, — и писать о них строфу за строфой.       Ему хотелось целыми днями писать стихотворения, посвященные Дину, о нем целиком, о его губах и руках, о широкой, крепкой груди и острых выступающих лопатках, о его бедрах и члене, о пояснице, чтобы полностью удержать мужчину в своем стихотворении. И только на утро, когда Дин отправился на охоту в третий раз, Кастиэль, отчаянно постукивая ручкой по блокноту в поисках вдохновения, наконец понял, почему он этого так хотел.       Изменение. Оно. Кастиэль боялся, что затаившееся где-то на краю сознания Изменение поглотит Дина целиком, и тогда Кас полностью его забудет.       Он хотел словами заманить Дина в ловушку и сохранить в себе, словно розу под стеклянным колпаком.       Кастиэль постоянно беспокоился, что Изменение появилось из-за него, что это он сделал что-то, что привело к таким переменам, поэтому, если он потеряет Дина, то только по своей вине. Он не мог вынести одной даже мысли об этом.       Кас постоянно оставлял телевизор включенным, а отправляясь спать наверх, включал радио в гостиной и выбирал рандомные радиостанции, чтобы засыпая, он мог бы уцепиться за что-то, за некий отголосок, напоминавший о том, что он не совсем одинок в этом мире, что где-то там существуют обладатели этих голосов.       Углубление на кровати на стороне Дина начало подниматься, разглаживаться и исчезать, и на первую ночь третьей охоты Кас вжимал свою ладонь в матрас снова и снова, прижимая со всей силы, чтобы сохранить все складки, сгибы и сжатые пружины такими, какими они были раньше.       Он пытался улыбаться, когда Дин возвращался домой, пытался целовать его, будто ничего не произошло, но с каждым разом запах охоты усиливался, проникал под кожу и царапал кости как стая копошащихся насекомых. Кастиэль ненавидел это ощущение. Он боялся того, что запах и Изменение овладеют Дином, растворят его кожу словно кислотой и уничтожат.       Теперь в одиночестве его все чаще посещали мысли, не оставляющие в покое: «Было ли Изменение его виной? Действительно ли Дин — это Дин? Скрывал ли Дин что-нибудь от него?»       Кас кидал камни в птиц в лесу, стараясь избавиться от всех плохих мыслей, забивших голову, но действовало это совсем недолго.       И Дин тоже заметил это, и пытался успокоить его, пытался заговорить с ним: «Давай выберемся в город, может быть заскочим к Сэму, заглянем к Шоунам, выпьем по пиву». Но каждый раз Кас качал головой, знаками давая понять, что он устал, что у него еще остался незаконченный стих, что он просто хотел немного побыть с ним наедине, или что ему еще необходимо разобрать несколько коробок на чердаке.       Кастиэль знал, что Дин расстроен из-за него точно также, как он сам был расстроен из-за Дина. Он чувствовал, словно где-то открылся разрыв — в трещинах пола или потолка, в темном закутке под лестницей — дом как будто стремился разлучить их.       Все больше и больше Кас практически ощущал страх перед домом, то, как он раскрывал свою пасть, когда он находился в одиночестве, взывая к тишине в собственном горле, то, как стены утолщались и уплотнялись, когда Дин был дома, все глубже заглатывая тук-тук-тук Кастиэля, полностью заглушая его стук. Все вокруг погружалось в удушающую, давящую, изматывающую тишину.       Он боялся уйти и боялся остаться.       Несколько раз, оставаясь дома в одиночестве, Кастиэль замирал в коридоре или в дверных проемах, неожиданно запутавшись в расположении углов дома. Иногда, поднимаясь по лестнице, он запинался на ее верхушке, потому что одной ступеньки недоставало — их должно было быть больше, он точно это знал, ведь он сам считал их тысячу раз. Иногда, наоборот, Кас врезался в следующую ступеньку ногой, потому что их было больше, чем он ожидал. Он ощущал, как стены наклонялись или сгибались, как коридор удлинялся и становился короче, как ручки на дверях меняли свое положение, когда на них никто не смотрел.       Кас тысячу раз проверил Дьявольские ловушки, но не обнаружил никаких повреждений.       Чем чаще Дин уезжал и возвращался, тем сильнее становился запах дороги, просачивающийся в стены дома.       Из-за тишины — все всегда происходило из-за нее, в любой ситуации — Кас проснулся однажды ночью, еще до возвращения Дина с очередной охоты. Что-то сдвинулось под ним, будто некое древнее существо зашевелилось на дне пучины океана, и резко пробудило его ото сна.       По неведомой причине страх застрял в горле Кастиэля, когда он тихо выбирался из кровати, осторожно ступая по половицам, избегая их скрипа. Он был твердо уверен, сам не зная почему, что на первом этаже дома что-то происходило.       На секунду Кас остановился, аккуратно выставив руки по бокам, как будто балансируя в воздухе, и прислушался. Он не услышал абсолютно ничего, кроме звука собственного дыхания, и только слабая мысль в его сознании напоминала о том, что если внизу что-то правда происходило, то он не сможет даже закричать.       Возможно, Кастиэль не успел до конца проснуться или, возможно, он слишком долго находился в этих стенах, запомнив каждый угол и поворот дома, потому что его внезапно охватило необъяснимое желание спуститься по лестнице. Спуститься и войти в пустую, еще не обставленную мебелью гостиную.       Ежась от холода и мягко потирая плечи руками, Кас приблизился к лестнице, и осторожно начал спускаться, вглядываясь голубыми глазами в темноту, высматривая малейшее шевеление. Не важно, как хорошо он знал, что находится дома один, всегда существовала не просто вероятность — огромная возможность того, что на самом деле это было не так.       У подножья лестницы стоял маленький столик, и Кас мягко выдвинул верхний ящик, внимательно вслушиваясь в воцарившуюся тишину, ожидая услышать шевеление, беззвучное рычание, разбудившее его. Глубоко в ящике лежал нож, и Кас вытащил его, вложив рукояткой в ладонь. Ведя свободной рукой по стене, Кастиэль двинулся вперед в кромешной темноте и завернул за угол, в коридор, который, как ему казалось, удлинился за последние ночи, и, держа наготове нож, продолжил свой путь, окруженный холодным воздухом.       Шторы в гостевой комнате были раскрыты, и свет луны, горевшей высоко в ночном небе, падал на пыльный пол. На первый взгляд комната казалось пустой, и Кастиэль нерешительно шагнул внутрь, одной рукой держась за дверной косяк, а в другой сжимая нож, готовый наброситься на то, что могло скрываться в тени и темных углах дома.       Как в любом фильме ужасов, который они с Дин вместе смотрели, сейчас наступил тот самый момент, когда Кас нервным голосом должен был сказать: «Кто здесь?» и нащупать выключатель, чтобы включить свет. Однако у Кастиэля не было ни нервного, ни какого-либо еще голоса, и они с Дином так и не успели заменить разбитую лампочку в люстре на потолке в гостиной, поэтому он скользнул внутрь и прислонился к стене, сканируя комнату взглядом на малейшее движение.       Кас был так сильно сосредоточен на лунном свете, падающем на пол, и на пустых стенах, что едва заметил, как дверь, которую он, входя, оставил открытой, неожиданно больше не была открыта.       Когда Кастиэль осознал, что дверь изменила свое положение, то начал яростно, рвано дышать, он обхватил дверную ручку свободной рукой и с силой потянул на себя, ожидая, что дверь будет заперта, но она, напротив, с легкостью открылась и чуть не сбила мужчину с ног. Он восстановил равновесие и широко открытыми глазами пристально вгляделся в зияющий дверной проем и темный коридор, расстилавшийся за ним. Одна мысль о возвращении в этот коридор ужасала его.       Кас с трудом сглотнул.       Беззвучный гул, раздававшийся отовсюду, пульсировал в его ушах; Кастиэля не покидало ощущение, что за ним наблюдали, прикасались к нему, преследовали его. Он развернулся к окну, крепко сжимая потной рукой рукоятку ножа и ожидая… ожидая чего? Кастиэль отчасти ожидал, что стены дома набросятся на него и раздавят под своей тяжестью прямо здесь и сейчас.       Но этого не случилось. Ничего не изменилось, несмотря на ноющее чувство, что вот-вот что-то произойдет, и если он останется неподвижным, то сумеет увидеть, уловить это нечто...       Кас медленно повернулся, рассматривая комнату, и неожиданно его взгляд упал на дверь, которая вновь оказалась закрыта.       Холод пробежал по телу, и мужчина застыл, не смея пошевелиться, пристально глядя на дверь.       Он не закрывал ее. Даже не прикасался к ней. Единственное окно, над которым красовалась дьявольская ловушка, было крепко заперто, яркая краска покрывала даже металлическую защелку, а о сквозняке в этой части дома и речи идти не могло.       Кастиэль мог поклясться, что пол под его ногами сдвинулся, и этот тошнотворный, грохочущий сдвиг был похож на рычание: убирайся отсюда.       Бросив нож на грохочущий деревянный пол, он распахнул дверь и бросился вверх по лестнице на второй этаж. Забежав в спальню, Кас крепко закрыл за собой дверь и натянул одеяло на голову, словно маленький ребенок, говорящий монстрам: если я тебя не вижу, то и ты не сможешь меня увидеть…       ...на следующее утро, когда свет заполнил весь дом, Кас забрал нож из гостиной, повернул ключ в замке и замер в коридоре, не сводя глаз с деревянной двери, краска на которой заметно побледнела.       Дверь не двигалась.       Ничего не двигалось.       Быть может, ничего никогда не двигалось.       Но коридор все еще казался длиннее обычного, и каждый раз, когда Кастиэль проходил мимо гостиной в тот день, он подсознательно ожидал, что двери снова откроются на его глазах, зевком приглашая его внутрь. И был полностью уверен, что в конце концов все так и будет.       Кас гулял по лесу: обойдя водяной насос, он шел по следам лесных зверей, блуждая туда-сюда, но при этом оставаясь там, где светло-зеленый дом можно было разглядеть сквозь стволы деревьев. В последнее время мысль о том, чтобы уйти глубже в лес, вызывала у него опасение. Хотя лес и принадлежал дому, он все равно находился снаружи, а Кастиэль все более и более настороженно относился ко всему и всем за пределами их дома.       Дин не пошел с ним: он ремонтировал протекающую раковину в ванной на втором этаже.       Кас поднял с земли камень и бросил его в дерево, спугнув малиновок, торопливо вспорхнувших в небо.       Он неожиданно понял, что уже давно не видел Сэма, еще с той охоты на вампиров, после того раза Дин начал сам уезжать в город, чтобы забрать его. Сэм не приезжал к ним даже на ужин, что тоже было редкостью — обычно он заходил как минимум дважды в месяц на семейные обеды, все вместе они отмечали Рождество, Новый год и выбирались в город на День святого Патрика.       При этом Дин ни разу не упоминал о сломанной машине Сэма, о стоимости газа, или почему именно он должен заезжать за ним по пути на охоту, предложенную Сэмом, а не наоборот. Телефон Дина звонил все чаще и чаще в последние несколько недель, начиная с того инцидента на чердаке, и эти звонки не обязательно были от Сэма, судя по тому, что Кас слышал через стены, так может быть…       Кас услышал, как где-то над его головой запел зимородок, и он последовал за звуком, оглядываясь через плечо на дом и сжимая в кулаке маленькие камушки.       «Возможно…»       « …нет. Никогда. Дин бы так не поступил.»       Зимородок вновь запел, Кастиэль заметил гнездо, свитое между ветками высокого дерева. Он прицелился и кинул камушек, попавший по стволу чуть ниже гнезда. Зимородок встрепенулся, захлопал крыльями, приподнявшись в воздух, и вновь опустился, уставившись на мужчину гневными глазами-бусинками.       «Но тогда все бы сошлось.»       Кас кинул последний камушек в дерево зимородка, и птица улетела. Он не стал дожидаться ее возвращения.       Кастиэль медленно зашагал обратно к дому, миновал ржавый водяной насос, крыльцо, и, наконец, входную дверь.       Он слышал, как Дин бренчит чем-то в ванной комнате наверху, слышал скрежет металла о металл, представляя, как мужчина борется с раковиной, не позволяя воде вырваться наружу. Казалось, что дом успешно приступил ко второй стадии разрушения.       Кас понадеялся, что это не было дурным предзнаменованием.       Он медленно поднялся по лестнице, прижимая руки к груди.       Пол в ванной комнате оказался скользким, и Кастиэль остановился у входа, прислонившись к дверному косяку и не рискуя ступать на влажную плитку. Дин лежал на спине на полу; его голова полностью скрылась под раковиной, а на черной футболке виднелись темные крапинки от воды.       Кас был растерян. Как люди вообще начинают разговаривать на эту тему? Он знал, что мог просто спуститься вниз и забыть о своей затее, но эта мысль прочно засела в его мозгу, и еще Кастиэль знал, что она долго не покинет его, если он промолчит и не узнает наверняка.       Кас три раза постучал по косяку, и Дин выдвинулся из-под раковины, приподнялся на локтях и взглянул на него.       — Да? — он выпрямился и сел, скрестив ноги и вытирая руки о джинсы. — Что такое?       Кастиэль прикусил губу, чувствуя как его собственное сердце нервно и быстро стучало в груди, словно у загнанного в угол животного.       — Каждый раз, когда ты уходишь, — зажестикулировал Кас. — Каждый раз, когда ты уезжаешь… на охоту. Ты… действительно охотишься?       Дин моргнул.       — О чем это ты? — в голосе мужчины отчетливо сквозило беспокойство, и только этого уже было достаточно для Каса, чтобы немедленно прекратить все расспросы, извиниться за то, что он такой глупый, и оставить все, как есть.       Но, судя по всему, его пальцы двигались быстрее, чем работал мозг — ему хорошо было знакомо это чувство, принадлежащее тем дням, когда он еще мог разговаривать — слова лились из него, прежде чем он успевал остановить их.       — У тебя появился кто-то еще?       — Что? — неверяще переспросил Дин. — Ты что, хочешь сказать, что я… я изменяю тебе?       От волнения Кас сжал руки в кулаки, переводя взгляд куда угодно, но только не на Дина и чувствуя себя глупо из-за заданного вопроса.       — Просто я уже несколько месяцев не видел Сэма, а ты всегда уезжаешь в город, и я хотел узнать, может ли такое быть, что ты… встречаешься с кем-то еще…       — Боже мой, Кас, конечно же нет! — сказал Дин, вскочив на ноги и держась рукой за раковину. — У меня никого кроме тебя нет, клянусь.       Сердце Каса билось в груди, словно бешеная птица. Он поднял руку и потер глаза в попытке успокоиться.       — Ты имеешь полное право встречаться с кем-то еще, — зажестикулировал Кастиэль, не прислушиваясь к голосу сознания.       Крючок из чего-то, похожего на нервы, теперь болтался на его ребрах.       — Я не удивлюсь, если ты устал от меня, в конце концов, что хорошего в падшем ангеле, который даже говорить не может и страшно боится выйти из дома…       — Прекрати сейчас же, — твердо произнес Дин, и Кас послушался.       Он пропустил дрожащую руку через свои волосы и опустил взгляд на пол.       — Не смей так говорить. Никогда, — Дин потянулся, взял руки Каса в свои и прижал их к своей груди, поймав неуверенный взгляд Кастиэля. — Хорошо? Я бы никогда так с тобой не поступил.        — Что-то изменилось в тебе, — зажестикулировал Кас, высвобождая свои пальцы из ладони Дина. —Я думал…       — Ладно, я понятия не имею, о каком изменении ты мне рассказываешь, но я не встречаюсь с кем-то еще. Богом клянусь. Эй, — Кастиэль вновь отвел глаза, и мужчина поймал его взгляд, не позволяя ему отвернуться, так спокойно и твердо удерживать его взгляд мог только Дин. — Я люблю тебя. Ты ведь знаешь об этом?       Кас кивнул.       — То, что я уезжаю, еще не значит, что я не вернусь, — обнимая, заверил его Дин, и только тогда падший ангел прижался головой к ключицам Дина и прикрыл глаза.       Стоя в объятиях, он осознал, что в ванной комнате снова поселился запах дыма.       Той ночью они впервые за несколько недель занимались любовью, вбивая спинку кровати в стену — бледные тела, беглые руки и открытые рты — но после этого, все о чем мог думать Кас — Изменение. Оно, словно вторая кожа, расползалось по телу Дина, изменяя малейшие детали в движении бедер или поглаживании рукой, затемняя его глаза, создавая новый изгиб на губах мужчины.       Глубокой ночью Кас лежал без сна, изучая очертания спящего мужчины, пытаясь запечатлеть их в памяти. Ему все больше и больше хотелось начать писать, украсть Дина и поселить его среди строчек, прежде чем Изменение полностью овладеет им.       Ему вновь стало интересно, виноват ли во всем дом — подталкивая Изменение, зарождая в Касе подобные мысли. Пугая его. Он вновь подумал о всех забытых вещах на чердаке, размышляя о том, какое Изменение настигло тех людей и заставило их уехать подальше, если, конечно, Оно было всему виной.       Кас подумал: «Может нам стоит уехать из этого дома».       От этих мыслей — покинуть стены этого дома, которые одновременно так сильно успокаивали и тревожили, вернуться к той жизни, которая у них была раньше — его желудок сжался, и он не мог определить, от чего: страха или желания. Ехать по дороге в неизвестность, когда запах охоты был не непрошенным гостем, а обыденным делом, когда они точно знали, что от них требуется, когда не существовало отъездов или слишком тихих ночей, а стены не двигались, когда никто на них не смотрел, и ранее закрытые двери не открывались сами по себе — все это казалось теперь сном, фантазией.       Но он должен был дождаться, когда наступит время перемен. Люди ссорились и боролись друг против друга, но, в конце концов, люди Кастиэля всегда мирились. Возможно, это была лишь переходная фаза, и скоро они снова смогут быть счастливыми.       Кас был рад, что Изменение пока еще не затронуло тепло, исходящее от Дина, и биение его сердца, и, прижав руку к груди мужчины, он погрузился в беспокойный сон.       Но как по закону подлости на деревянном полу появилась плесень, а по потолку расползлись пятна от воды, поэтому в последующие две недели у Дина было отвратительное настроение, поднять которое не удавалось даже Кастиэлю.       В то время как Кас довольствовался тем, что сидел на подоконнике в кабинете и читал, разбирал после стольких месяцев все еще не распакованные коробки, смотрел телевизор в объятиях Дина или просто лежал с ним в кровати. Дин, казалось, не мог усидеть на одном месте, словно он страстно желал двигаться, он мог спускаться и подниматься по лестнице целую вечность под тем или иным предлогом, выдумывал глупые оправдания, чтобы уехать в город или стоял на заднем крыльце, глядя на дождь, ветер или облака.       — Давай выберемся куда-нибудь поесть, — бывало, предлагал он, и Кас был на волосок от того, чтобы согласиться, но затем внутри него начинал шевелиться дремлющий страх, он жестикулировал что-то в духе «Я устал» или «Я не голоден» и исчезал в кабинете.       Листая словарь, найденный на дне одной из последних, еще не распакованных коробок Кастиэль наткнулся на слово агрофобия, означавшее боязнь открытого пространства, страх покинуть дом, и мужчина со всей силы захлопнул тяжелую книгу и запихнул ее обратно в коробку. Долгое время он сидел, прислонившись спиной к стене, и выводя по пыли одно и то же слово. Фобия должна быть чем-то иррациональным, беспричинным, лишенным здравого смысла, но Кас почему-то ощущал, что его фобия беспричинной точно не была.       Дом постоянно взывал к нему. Он звал его тишиной, своими обещаниями, комнатами со всеми предметами, которые они с Дином нашли вместе, и Кас осознал, что, быть может, он боялся уехать и никогда больше не вернуться, боялся, что все его мечты о жизни с Дином исчезнут, если он отвернется от них, пусть даже и на миллисекунду.       Кастиэль хотел, чтобы Дин был дома, рядом с ним. Это было все, чего он хотел. Он запирал все двери — теперь это превратилось в навязчивую привычку — каждую ночь, прежде чем заснуть, словно хотел сохранить все внутри — удержать Дина внутри и больше не выпускать его. Он хотел сохранить дом и Дина.       Дина — потому что тот не подпускал к ним тишину дома, ведь когда мужчина оставался рядом с Касом, дом не шептал и не шевелился. Дом — чтобы сдерживать ужасы внешнего мира.       На чердаке остались только две коробки.       Дин, который целый день молчал, погруженный в раздумья и раздосадованный очередным отказом Каса на предложение поехать в город, был чем-то занят на втором этаже.       Еще одна коробка оказалась наполнена забытыми фотографиями детей, но помимо этого, в ней было полным-полно крошечной выцветшей одежды и вещей, словно забытых в детской: мягкие голубые штанишки и рубашки с кружевными воротничками, разноцветные карандаши, поблекшие с годами, детские одеяльца, аккуратно сложенные в треугольники, сломанный мобильный телефон.       Кастиэль прислонился к стене, с фонариком в зубах разглядывая студийный портрет одного из голубоглазых младенцев.       Прошло уже несколько месяцев с последнего разговора о появлении ребенка в их жизни, с тех пор как Кас показывал Дину обнаруженные им предметы. В те первые недели после переезда они часами находились под балками на чердаке, рассматривая безделушки и таинственные воспоминания, оставшиеся от предыдущих владельцев, и пытались представить, на что была похожа жизнь этих людей, но ни у одного из них не хватало на это воображения.       Кастиэль достал фонарик изо рта и осветил деревянные балки под крышей с затаившимися на них пауками.       Он скучал по тому времени, когда рано по утрам ни он, ни Дин не могли уснуть, и они делились друг с другом сокровенными желаниями и размышляли о своей возможной будущей дочери или возможном будущем сыне. Если бы это была девочка, они назвали бы ее Элли или Эллен Харвелл, а если мальчик — то Сэм. Они представляли, как воспитывали бы ребенка, держа его или ее как можно дальше от охотничьей жизни, и вырастили бы кого-то, на кого они смогли бы посмотреть с гордостью.       Конечно, были у них и другие мечты — праздники, которые им еще предстояло отпраздновать вместе, места, которые оба хотели посетить, приключения, которые они еще не успели пережить, но мечта об усыновлении ребенка вместе с Дином Винчестером оставалась самым заветным желанием Кастиэля.       Кас вытащил со дна коробки поеденное молью одеяльце и развернул его — оно было мягким, окрашенным в пастельных тонах, с выцветшими силуэтами животных, кенгуру и кроликами, и в его складках все еще держался слабый запах хлопка. Мужчина улыбнулся, накинул одеяльце на руку, поднялся с пола и аккуратно зашагал по неровному чердачному полу в сторону двери.       Дин сидел на диване в гостиной, смотрел что-то по телевизору, и когда Кастиэль вошел в комнату, поднял голову, взглянув на него.       — Хэй, — окликнул его Дин. — Что это такое?       Кастиэль опустился рядом с Дином, и мужчина со слабым интересом посмотрел на одеяльце. Он взял его в руки, провел пальцами по мягкой ткани.       — Ты нашел его на чердаке?       Кастиэль кивнул.       — Дин… может быть пришло время поговорить о… ну, ты знаешь, — нерешительно зажестикулировал Кас.       Дин замер, уронил одеяльце на колени и начал рассеянно складывать его.       — О чем? — спросил он таким тоном, который показался Кастиэлю на удивление безразличным. — О том, чтобы завести ребенка?       Кас снова кивнул.       — Я долго думал об этом. Это пошло бы нам на пользу.       Дин ничего не ответил. Он смотрел на одеяльце, как будто бы оно отталкивало его или вызывало слабое отвращение. Кас прикусил губу.       — Но тогда мы смогли бы заняться чем-то полезным, а не только сидеть здесь целыми днями. У нас было бы что-то, ради чего ты бы хотел возвращаться домой. Мы давно уже не говорили об этом, и я понимаю, что еще слишком рано, но…       — Забудь об этом, — мягко произнес Дин.       Он отложил одеяльце на диван, не поднимая взгляда на Кастиэля.       Руки Каса замерли в воздухе на середине предложения, он медленно опустил их на колени, и его голубые глаза расширились от удивления и неожиданности.       — В каком смысле забудь?       — В самом прямом. Просто забудь об этом, — ответил Дин, все еще мягким тоном, но уже тверже. — Это непрактично. Точно не сейчас, и я вообще сомневаюсь, что это когда-нибудь произойдет, так что не забивай себе голову.       Кас ощутил, как его сердце ухнуло куда-то вниз, словно камень на дно бассейна.       — Я… думал, ты хочешь ребенка.       — Да, я хотел, когда думал, что смогу уйти от такой жизни, но этого так и не случилось, так что просто забудь об этом, — Дин резко поднялся с дивана. — Не надейся зря. Этого не произойдет.       И Кастиэль увидел это, — Изменение будто резкий солнечный свет на лице Дина, незнакомое, чужеродное и разрастающееся словно плесень. Дин пошел прочь — в кухню или чтобы избежать разговора, этого Кас не мог определить, и он чуть ли не лихорадочно вскочил с места и постучал три раза ногой по полу, стремясь снова привлечь внимание Дина.       Дин вздохнул и неохотно развернулся:       — Что?       — И это все? — прожестикулировал Кас, чувствуя как кровь закипает в его венах от злости, шока или от всего вместе. — Это все, что ты можешь сказать? Что этого никогда не произойдет?       Дин стоял, подбоченившись, всем своим телом выражая беспомощность.       — Я правда не знаю, что еще ты хочешь от меня услышать, — сказал он.       Запах горения, казалось, волной пронесся по комнате, и Кас сдерживал подступившую тошноту.       — Я говорю тебе правду, это непрактично и неразумно, и, честно говоря, учитывая твое состояние в последние дни, я не думаю…       — Что? Что я смогу воспитать ребенка? Ты думаешь, что я не в состоянии воспитать ребенка?       — Честно, вот в эту самую минуту? Нет. Я так не думаю, — ответил Дин, и в этот момент Кас не мог узнать его заострившееся лицо, словно бы оно и вовсе не принадлежало Дину, а Изменение было повсюду — оно затаилось в опущенных уголках его рта, в насмешливо сложенных руках и сутулых плечах, и падший ангел чуть не споткнулся об диван при виде всего этого.       — Ты себя глупо ведешь, Кас, ты совсем не выходишь из дома без всякой на то причины, ты запираешься в своем кабинете и целыми днями пишешь, читаешь, и это, конечно, все чудесно и замечательно, но это не назвать жизнью, Кас, это не жизнь. Это не та жизнь, которую я представлял, покупая дом для нас, понимаешь? Я думал, что мы будем выбираться куда-нибудь, делать то, что обычно делают парочки, может даже заведем ребенка, сделаем это место нашим, а не только твоим. Это расстраивает, окей, и да — я расстроен из-за тебя, Кас, и может быть я даже немного зол на тебя, и нет, я не думаю, что нам стоит заводить детей, точно не сейчас. Не когда ты так поступаешь. Для начала тебе нужно разобраться с миллионом вещей, поэтому просто забудь об этом.       Оцепеневший, потрясенный и дрожащий Кастиэль наблюдал за тем, как Дин покидает комнату, исчезает в кухне и открывает холодильник, звеня бутылками, что сигнализировало о его намерении пить этой ночью до тех пор, пока он не уснет.       Касу потребовалось пятнадцать минут, чтобы вообще начать двигаться, и еще двадцать, чтобы осознать, что он плачет.       — Я так сильно люблю тебя, — прошептал Дин за его спиной поздно той же ночью, горячим дыханием опалив шею Кастиэля.       Его слова ничего не исправили. Но Кас придвинулся ближе к Дину, позволяя ему прикоснуться к своему плечу, нежно провести рукой дальше по телу, задержавшись на талии, и расслабиться в этом положении.       — Прости меня, — добавил он и замолчал.       Кас нащупал тыльную сторону его ладони в темноте и прикоснулся к ней кончиками пальцев, желая, чтобы этот мягкий контакт означал что-то большее, чем просто тихое: да, я знаю. И ты меня прости.