Цена желания - 3. Цена жизни.

      Ночью пошел снег. Он падал большими хлопьями беззвучно, но к утру потеплело, и тишина сменилась стуком капель.        Таски подставил ладони под текущий с края крыши ручеёк, с наслаждением выпил воду, не обращая внимания на привкус лежалой соломы. Потом повторил. И снова. И еще раз. От холода уже заходились зубы, но он всё никак не мог остановиться. Последнюю порцию он выплеснул на лицо и растер его. Щетина нещадно кололась.       Таски вздохнул и прислонился к краю проёма, вглядываясь вдаль сквозь завесу водяных струек. Поежился, стягивая на плечах вонючую овечью шкуру, но вглубь сарая уходить не спешил. Не часто ему теперь выпадал случай побыть в одиночестве. Он поймал себя на мысли, что почти счастлив — свежий воздух, сколько угодно воды, нет вездесущих внимательных глаз, следящих днем и ночью — и тут же раздраженно скривился. Как мало, оказывается, человеку надо для счастья! Заставив себя оторваться от косяка, он прошел в угол, где не так дуло, присел на стылый земляной пол и откинулся на стену. Цепь звякнула, напоминая о себе. Таски мрачно улыбнулся и закашлялся. Как же, забудешь о ней! Единственное, что ему сейчас оставалось, это думать и помнить. ***       Он смеялся до слез, до всхлипов, даже, кажется, похрюкивал, хотя последнее водилось, скорей, за Нурико и никак не мог остановиться. Уж больно абсурдной была ситуация!        — Нет, я, конечно, слышал о том, как сложно дочерей замуж выдавать, но чтобы женихов ловить и на цепь сажать, такого еще, небось, не бывало в этом мире! — выдавил Таски, наконец.       Старуха пережидала приступ его веселости невозмутимо. Она молчала, и парень снова заговорил:        — Слушай, ты что, сама не понимаешь, что это всё бред? Волчья кровь, дети… Фу просто!        — В тебе есть кровь оборотней. Мой нюх не врет, — с нажимом произнесла женщина.       Таски разом посмурнел:        — Так уж вышло, что я знаю, кто были мои предки. И по материнской и по отцовской линии. На много-много поколений назад. И уверяю, никто из них по лесам не бегал и лапу на деревья не задирал!        — Только женщина знает, кем был настоящий отец её ребенка! — старуха улыбнулась, не разжимая губ.        — Твоя правда, — после короткой паузы признал Таски и щека у него дернулась. — Но мне никогда не хотелось на луну выть! Ты что, из-за этого мне оборотничество приписала? — он щелкнул по клыку. — Чушь какая! Ну, длинней они чуть, и что?! Или из-за старой кликухи? Дак там вообще совпадение было! Я, знаешь, к волкам ровно отношусь. Нет, они мне нравятся, но чтобы в родню их записывать! Эт, извини, мимо!        — Не важно, веришь ты мне или нет. Я говорю то, что чую! — парировала женщина. — Не хочешь считать себя оборотнем, ну, и не надо! Ты только работу свою сделай!        — Под работой ты понимаешь… — медленно начал Таски, смолк и жестом показал процесс, в котором ему предлагали участвовать.       Старуха кивнула.        — Нет. ***       На огне тихо булькал горшок, потрескивали поленья, да почти неслышно шелестел подол старухиной юбки.       После Таскиного отказа, она встала и завозилась у плиты, что-то нарезая и смешивая.        Желудок Таски предательски заворчал. Женщина обернулась, поставила на пол миску и привычно уже толкнула её в сторону пленника.        — Ешь!       Таски недоверчиво уставился на серое нечто, колыхающееся на дне посудины.        — И что это? — со сдерживаемым гневом спросил он.        — Еда. Не нравится, не ешь. А что нибудь получше получишь, если согласишься, — равнодушно ответила стряпуха.        — О-о-о! Понятно, — Таски поднял миску. Пахло варево так же, как выглядело, но парень в два глотка выпил его: — Не скажу, чтобы было вкусно, но я уже ответил — нет.        — Но почему? — кажется, женщина искренне недоумевала. — Ты что, не мужик?! Почему ты отказываешься?        — А вот не хочу! — оскалился Таски. — Никогда этим делом из-под палки не занимался и начинать не собираюсь!        — Да почему из-под палки? Ты что, думаешь, я тебе уродин предлагаю? — старуха вышла из кухни.        — Больная, — проворчал Таски ей вслед. Желудок согласно уркнул. ***        — Вот, смотри, чем плохи!       На кухне происходил «смотр невест». Старуха согнала сюда десятка полтора девушек и женщин чуть постарше. Судя по сходству, они все приходились ей родственницами.       Выстроив «невест», матриарх этого бабьего царства пошла вдоль ряда, беззастенчиво распахивая кофты, поднимая юбки и демонстрируя всё женское богатство опешившему Таски, у которого в голове крутилось одно короткое словечко «сюр».       Старуха заставила одну из отчаянно краснеющих девушек повернуться и пошлепала её по ягодицам.        — Что тебя не устраивает?       Таски пришлось откашляться, но голос всё равно скрежетал, как железо по камню, когда он заговорил:        — Чокнутая! Слушай, убери этот цирк, а то меня сейчас стошнит! Реально!       Повинуясь жесту старшей, женщины выскочили из кухни, а старуха села обратно на стул и почти с отчаянием сказала:        — Я не понимаю…        — А ты попробуй!        — Ты что, не мужик?        — Опять двадцать пять! Ну, мужик я и что?! На всё, что движется, бросаться должен?!       — Да.       — Нет!!!        — Почему?        — Да я вообще баб терпеть не могу! — вспылил, не выдержав безумного разговора, парень. То, что его неправильно поймут, стало очевидно сразу:        — Так тебе нравятся мальчики?!       Таски стало скучно:        — Нет, мне не нравятся мальчики, мне нравятся девочки, — вздохнул он.       Старуха встала и молча ушла, а потом вернулась, подталкивая перед собой девочку-подростка, глядящую на пленника глазами полными ужаса.        — Вот, это моя внучка. Не смотри, что она маленькая, женские дни у неё уже начались.       Таски прижал ладони к глазам и начал материться. ***        — Пока ты не сделаешь то, что я от тебя хочу, я тебя не отпущу.        — А потом отпустишь, да?        — Конечно!        — Ух ты!        — Что?        — Классно врешь.       Они оба устали и перекидывали репликами равнодушно и безучастно.        — С чего ты это взял?        — Ну вот, смотри, я об оборотнях до этого и не слышал. Ашитаре не в счет, как бы. Значит, вы всё это время тщательно скрывались. И ты вот так отпустишь меня, зная, что я всё знаю?        — А дать слово, что ты про нас никому не скажешь, не можешь?        — М-м-м-м, пока еще могу, но ИГНОРИРОВАТЬ факт вашего существования у меня всё одно не получится.        — Нас почти истребили, а мужчин и вовсе не осталось. Думаешь, стала бы я тебя в живых оставлять иначе?        — Я вот с тобой пообщался и, знаешь, тоже с удовольствием истребил бы. А кто отец Ашитаре?        — Мой брат.        — Хм. Понятно, почему он такой урод получился.        — Убью.        — Ты и так это сделаешь.        — Да.        — Ну, так в чём вопрос?        — Как я это сделаю — медленно и мучительно или быстро и безболезненно. Соглашайся, проживешь подольше и в относительном комфорте.        — Нет.        — Почему?        — Заколебала. Если тебе так проще, считай меня мазохистом, желающим сдохнуть медленно и мучительно. ***       Дождь перестал, но небо не развиднелось, затянутое низкими серыми тучами, сулящими новую непогоду.       Таски очень хотелось увидеть солнце, хоть один лучик. Он не видел его, кажется, уже целую вечность. Он сбился со счета дней, да и какое это имело значение? Вначале он еще на что-то надеялся, сейчас уже почти перестал, но сдаваться не собирался, хотя кое-что про себя понял.       На самом деле Таски боялся смерти. Раньше, примеряя безносую на себя, он думал, что это будет в бою, на эшафоте или еще как-то так — быстро, красиво… ладно, хотя бы эффектно, и такой конец его не страшил. Но смерть, которая подкрадывается незаметно, объедая тело и душу по чуть-чуть, напоминая о себе вечным голодом и жаждой, холодом в пальцах, болью в груди и мутью в голове, пугала до демонов. Сдохнуть, как больной собаке, на цепи, в одиночестве… Нет! Желание грохнуть глиняную миску и воткнуть осколок в горло кружило на задворках сознания неотступной погребальной вороной. Но пока еще время не пришло. Не сегодня. Может быть не завтра. Будем надеяться, что не послезавтра. А там видно будет.       Таски отработанным жестом подсунул пальцы под ошейник, не давая тому давить на старый шрам на шее. Почему то прикосновение железа к рубцу давало странный эффект мурашек в животе, словно Таски стоял на краю бездонного обрыва и смотрел вниз.       «Надо будет потом еще раз про запас напиться» — подумал парень и в который раз начал мысленно перебирать события последних дней. ***        Сколько он не наблюдал за своими пленительницами, ничего специфически волчьего в них не находил. Кроме, пожалуй, двух вещей. Они ВСЕГДА знали, где находится та невидимая граница, за которой он мог их достать, да еще то, что Старуха была по звериному жестока. Звери ведь не бывают на самом деле жестокими. Когда волки вырывают внутренности еще у живой добычи, они делают это не для того, чтобы усилить её мучения, а просто потому, что им так быстрей добраться до самых лакомых кусочков. Когда отбивают от стада самого слабого и набрасываются кучей, это не потому, что имеют к нему личные счеты или хотят позабавиться. Когда самка перестает кормить больного детеныша, обрекая его на смерть, это не потому, что он ей не нравится. Нет, животным такие мотивы не свойственны. Они практичны и функциональны, безжалостны и прямолинейны в своем желании выжить.       Вот такой и была Старуха. Она не издевалась над пленником, не пыталась уязвить словом или делом. Она по большей части вообще игнорировала его, как пустое место. Миска отвратной размазни и кружка воды утром и вечером — вот и всё внимание, на которое мог рассчитывать Таски. Она даже не спрашивала, не передумал ли он. Она вообще первой никогда не заговаривала, хотя на вопросы отвечала — тем голосом, каким хозяйка может бросить кошке: «Не крутись под ногами».        Таски это бесило и раздражало. Он перепробовал много тактик, он уговаривал, угрожал, заигрывал, но все разбивалось о равнодушие Старухи.       Но тогда он еще надеялся, что его найдут. ***       На третий или четвертый день после того, как его поймали, ставший уже привычным распорядок дня нарушился. Женщины начали паковать вещи, посуду, продукты. Они действовали слаженно, словно делали это не в первый раз. Таски наблюдал за ними сквозь ресницы, но помалкивал. Когда кухня опустела, Старуха налила воды, щедро добавила туда из маленькой бутылочки и толкнула кружку к пленнику.        — Выпей, — велела она.        — Щаз! — глумливо фыркнул Таски. — Хочешь меня прикончить — подойди и сделай это!        — Да кто тебя собирается убивать, — ровно сказала женщина. — Это снотворное. Пей, давай!       Таски постучал безымянным пальцем левой руки плашмя по полу и скривился. Жест был привычный, но звук не тот. Раньше здесь был перстень с каверной под камнем. Прежний владелец, наверное, носил там яд, но Таски предпочитал сильное слабительное. Сейчас побрякушка была наверняка уже загнана. Парень только надеялся, что новый хозяин опробует зелье, прежде чем пускать его в дело. А то неловко получится, да.        — Может, всё же объяснишь? — раздраженно спросил он.        — Мы переезжаем, — терпеливо, но кратко пояснила женщина. Но Таски сумел додумать сам остальное:        — А! Значит, нагадили в одном месте и рвете когти в другое? Понятненько. Всё же контрабанда, да? Небось и угон скота? Что еще? — он глянул на плиту, где почти круглосуточно что-то варилось в странного вида горшках. — Отрава? Наркота? Или лабуду лохам втюриваете? И после этого она мне еще плачется, что их преследуют! Честно жить не пробовали?!       Старуха отреагировала на эту отповедь так же равнодушно, как на лай упрямого пса.        — Пей, — повторила она.        — А вот не стану! — Таски потянулся. — Слушай, а это для нас идеальный вариант разбежаться еще по-хорошему! Отдай проволоку, которую у меня стырила, и валите, куда хотите! Часов несколько на перепиливание цепи у меня уйдет, а за это время вы успеете смыться. Могу даже дать слово, что специально за вами охотиться не буду!       Женщина не стала спорить. Она разжала сжатую до этого момента в кулак левую руку и выдула из горсти в лицо Таски белый порошок. ***       С тех пор они переезжали еще несколько раз. Таски уже полностью утратил ориентацию, где находится, не был даже уверен в какой именно стране они сейчас. Скорей всего в Куто. Для Конана было слишком холодно, а для Хоккана недостаточно. Больше он пить снотворное не отказывался. Суток отходняка после порошка хватило. Так что послушно всё выпивал и приходил в себя уже на новом месте. На второй или третий раз Таски решил попробовать потихоньку начать перетирать звенья друг о друга. Если достаточно истончить железо, то потом при хорошем рывке оно лопнет. Он работал всю ночь и дело продвигалось неплохо, но утром они внезапно снова снялись и по приезде парень обнаружил, что цепь стала короче. Теперь он не только не мог встать, но и лечь, а Старуха бросила:        — Еще раз такое попробуешь, сделаю так, что впритык к стене сидеть станешь.       Сказано это было всё тем же сухим тоном, каким она всегда говорила с пленником. Интонации не менялись никогда. Даже когда Таски спросил, с какого демона у них на каждой хате цепь в стену вделана?!        — Иногда во время оборота что-то идет не так. Тех, кто не смог обратиться и сажают на цепь.        — А если сейчас такое случиться, что вы делать будете? — полюбопытствовал Таски.        — Убьем тебя, — всё так же спокойно ответила женщина, и парень стиснул зубы, пережидая холодок по телу.